Кодекс Клинка и Ствола

Гостей собралось около сотни. Они стояли небольшими группами, держа в руках бокалы с вином — красным, белым, золотистым шампанским, — и вели негромкие разговоры, в которых то и дело мелькали цифры: «четыре тысячи двести», «восемь процентов годовых», «две победы в январе», «его баланс после последней дуэли», «её рейтинг поднялся до 1-В». Кир взял бокал с подноса у проходящего официанта — живой человек, не дрон, что уже говорило о статусе мероприятия, — и начал медленно прохаживаться по залу, прислушиваясь. Его клановая куртка с серебряным шитьём, ещё недавно казавшаяся ему верхом элегантности, здесь выглядела почти скромно: вокруг были люди в мундирах с орденскими планками, в платьях, расшитых драгоценными камнями, в костюмах, пошитых явно не на Земле — где-нибудь в колониях, где ещё водились портные, способные работать без автоматических станков.

— Азарнов, — произнёс кто-то за его спиной. Кир обернулся и увидел мужчину лет двухсот на вид, с холёным лицом, гладко выбритым, и неестественно белыми зубами, которые могли быть либо результатом дорогой регенерации, либо признаком того, что их обладатель никогда в жизни не дрался в клинковом бою. На лацкане его пиджака красовался значок в виде песочных часов — знак принадлежности к Счётной палате Хронос-Конкордата. — Я следил за вашей дуэлью. Впечатляет. Особенно удар головой. Нестандартно. Кодекс такого не запрещает, но мало кто решается.

— Благодарю, — ответил Кир, не зная, что ещё сказать.

— Меня зовут Ламберт. Руфус Ламберт. — Мужчина протянул руку, и Кир машинально пожал её, отметив, что ладонь у Ламберта мягкая, без единой мозоли. Такую ладонь мог иметь только тот, кто никогда не держал оружия. — Я представляю Счётную палату. Мы занимаемся аудитом хронос-фондов. Ваш баланс после дуэли — семьсот семьдесят один год, верно?

— Верно.

— Отличный старт для новичка. — Ламберт улыбнулся, но его глаза оставались холодными, оценивающими. — Знаете, многие дуэлянты вашего уровня предпочитают не просто хранить годы на счету, но инвестировать их.

— Инвестировать? — Кир нахмурился. Он слышал о такой практике, но никогда не вникал в детали. В его мире годы были либо твоими, либо чужими, либо ничьими — и третьего не давалось.

— О да. Хронос — это не просто валюта. Это актив. Вы можете положить часть баланса в хронос-банк под проценты. Доходность — около трёх-четырёх процентов годовых, что в пересчёте на ваш текущий баланс составляет около двадцати-тридцати лет ежегодно. Без всяких дуэлей. Без риска. Просто проценты. — Ламберт наклонился чуть ближе, понижая голос, словно доверял Киру коммерческую тайну. — Счётная палата сотрудничает с рядом частных фондов. Если захотите обсудить детали — у меня есть для вас предложение. Девятьсот лет к концу года без единого выстрела. Как вам такая перспектива?

Кир посмотрел на свои руки — те самые, сбитые в кровь три года назад, покрытые мозолями теперь, державшие рукоять «Картеля» и гладиуса с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать. Девятьсот лет без единого выстрела. Это звучало как насмешка. Или как фантастика.

— Я подумаю, — сказал он нейтрально.

— Конечно, конечно, думайте. — Ламберт извлёк из кармана визитную карточку — тоже бумажную, настоящую — и протянул Киру. — Свяжитесь со мной, когда будете готовы. И помните: настоящие победители не те, кто убивает, а те, кто приумножает.

Он растворился в толпе прежде, чем Кир успел ответить. Визитка осталась лежать на ладони: «Руфус Ламберт, старший аудитор Счётной палаты Хронос-Конкордата», и ниже — номер коммуникатора. Кир хотел выбросить её, но передумал и сунул в карман. Мало ли что.

Он двинулся дальше по залу, лавируя между группами гостей. Разговоры вокруг становились всё более причудливыми. Двое мужчин обсуждали, выгоднее ли вкладывать хронос в колонизационные облигации или в клановые дуэльные фонды. Женщина в алом платье, с чипом, горевшим почти белым — признак баланса за десять тысяч лет, — рассказывала кому-то, что приобрела «контрольный пакет» одного из дуэлянтов первой лиги и теперь получает пять процентов от всех его побед. «Он дерётся, я инвестирую, — говорила она, — это идеальное разделение труда». Кир слушал её, и внутри него закипала холодная, почти бесстрастная ярость. Значит, вот как это устроено. Вот куда утекают двенадцать процентов нотариального сбора. Вот кто живёт по тысяче лет, ни разу не взяв в руки оружия. Инвесторы. Аудиторы. Держатели контрольных пакетов.

— Вы выглядите так, будто хотите кого-то вызвать на дуэль прямо здесь, — раздался голос слева. — Не советую. Это нарушение этикета, а командующий не прощает нарушений этикета в своём доме. Один гость два года назад бросил перчатку в обеденном зале — теперь его чип висит в рамке над камином командующего. В буквальном смысле.

Кир повернулся. Перед ним стоял пожилой мужчина в скромном, почти неброском костюме, без нашивок и значков, если не считать единственной детали — браслета биохрон-чипа старого образца, модели, которую перестали выпускать лет пятьдесят назад. Его лицо было изрезано морщинами, но глаза смотрели живо, цепко, с той особой внимательностью, которая выдавала человека, привыкшего подмечать детали. Баланс на его чипе горел тусклым золотом — около девятисот лет, не больше.

— Доктор Тайрус Арис, — представился он, протягивая руку. — Социолог. Бывший сотрудник Департамента демографического планирования. Ныне — частный консультант, что на языке Конкордата означает «пенсионер, от которого постарались избавиться, но не смогли заткнуть ему рот».

Кир пожал его руку. Ладонь Ариса была сухой, с длинными пальцами — рука человека, который много писал или печатал, но не держал оружия.

— Кир Азарнов.

— Я знаю, кто вы. Я слежу за молодыми дуэлянтами. Это профессиональная деформация. — Арис взял с подноса два бокала шампанского, один протянул Киру. — Вы третий новичок за этот год, который убил противника старшего класса на первой же дуэли. Первый погиб через неделю — не рассчитал силы. Второй ушёл в колонию — решил, что с него хватит. Вы — третий. И вы ещё здесь.

— Вы следите за мной?

— Я слежу за системой. Вы — часть системы. — Арис отпил шампанского, и его глаза на мгновение затуманились, словно он смотрел не на Кира, а куда-то сквозь него. — Скажите, Азарнов, вам никогда не казалось, что всё это — дуэли, вендетты, хронос-баланс, нотариальные сборы — подозрительно хорошо отлажено?

— Это результат Уравнения Равновесия. Так говорят в школе.

— В школе говорят многое. — Арис усмехнулся, и усмешка эта была горькой, как лекарство. — Я знаю, потому что я сам писал некоторые из этих учебников. Тридцать лет назад. Потом я перестал их писать и начал задавать вопросы.

— Какие вопросы?

— Например, почему лучшие дуэлянты, накопившие больше десяти тысяч лет, никогда не теряют свой баланс, даже когда проигрывают? Почему стабилизационный фонд, куда уходят двенадцать процентов со всех дуэлей, имеет право инвестировать хронос в частные корпорации, которыми владеют те же люди, что заседают в Большом совете Конкордата? Почему рейтинговая система устроена так, что дуэлянты классов 1-А и 1-В почти никогда не встречаются друг с другом в кругу, но зато регулярно встречаются с новичками, которые не могут им противостоять? — Арис сделал паузу. — И главный вопрос: почему за тридцать лет действия Кодекса средняя продолжительность жизни на Земле составила не триста лет, как обещано, а сорок семь?

Кир молчал. Он смотрел на свой чип, пульсировавший янтарём, и впервые задумался не о том, сколько лет он прибавил, а о том, сколько лет потеряли все, кого он знал. Яра — двадцать три. Отец — сто сорок с чем-то, но это было давно, и он не помнил точных цифр. Инструкторы, одноклассники, случайные знакомые. Сорок семь. Средняя продолжительность жизни — сорок семь.

— Вы думаете, что накапливаете время, — сказал Арис, и его голос прозвучал мягко, почти печально. — Но на самом деле вы его перекачиваете. Наверх. Туда, где сидят люди вроде Ламберта, который только что предлагал вам инвестировать ваш хронос в его фонд. И знаете, что самое смешное? Если вы вложитесь в его фонд, он будет зарабатывать на вас дважды: сначала как аудитор, который получает свой процент с нотариального сбора, а потом как управляющий, который снимает сливки с ваших инвестиций. А вы будете рисковать жизнью. И однажды вы проиграете — потому что рано или поздно проигрывают все, кроме тех, кто не дерётся вообще, — и тогда ваши годы вернутся в систему, чтобы их перераспределили среди тех, кто никогда не рисковал.

— Зачем вы мне это говорите? — спросил Кир. Его голос прозвучал глухо, как тогда, в нотариальной конторе.

— Потому что у меня есть информация, которая может вам помочь. Не победить — в этой системе победить невозможно. Но выжить. И, возможно, понять. — Арис допил шампанское и поставил бокал на поднос. — Я знаю, что ваш следующий противник — Ролан Зар-Танин. Это очень серьёзный боец. Против него у вас почти нет шансов, если вы будете играть по правилам. Но я знаю о нём кое-что, чего нет в официальных рейтингах. Кое-что, что может дать вам преимущество.

— Почему вы хотите помочь мне?

— Потому что вы — точка входа. — Арис посмотрел на Кира в упор, и в его выцветших глазах мелькнуло что-то, похожее на отчаянную решимость. — Через вас я могу передать в клановую систему данные, которые разрушат её изнутри. Вернее, не разрушат — но дадут трещину. А трещина — это начало. Вы спрашивали, зачем я это делаю. Отвечу: я делаю это, потому что тридцать лет назад я помог создать чудовище, а теперь пытаюсь его остановить. Поздно, конечно. Но я пытаюсь.

Он замолчал. Вокруг них шумел приём, звенели бокалы, смеялись гости, и голос диктора на огромном голографическом экране в дальнем конце зала зачитывал вечерний выпуск новостей — очередную сводку о росте вендеттной активности и стабильности хронос-фонда. Кир стоял, оглушённый, и чувствовал, как где-то внутри него рушится картина мира, которую он строил девятнадцать лет. Школа. Тренировки. Яра. Дуэль. Чип на запястье, который пульсирует золотом и который он считал своей собственностью. А теперь выясняется, что он не владелец своих лет, а всего лишь курьер, доставляющий чужое время с одного счёта на другой.

— Что вам нужно от меня? — спросил он наконец.

— Пока — ничего. Просто запомните наш разговор. — Арис вытащил из кармана небольшой чип-накопитель, старый, с потёртым корпусом, и незаметно сунул его Киру. — Здесь — данные. Не смотрите сейчас. Дома. Запаролено вашим идентификационным номером. Когда поймёте, что с этим делать, — свяжитесь со мной. Мой контакт на чипе.

— Почему я должен вам верить?

— Не должны. — Арис улыбнулся, и на этот раз его улыбка была почти доброй. — Но вы уже чувствуете, что что-то не так, верно? Вы убили женщину, которая убила вашу сестру. Это должно было принести облегчение. Но не принесло. Вы получили её годы. Это должно было сделать вас богаче. Но вы не чувствуете себя богаче. Вы стоите посреди зала, полного людей, у которых на запястьях горят тысячи и тысячи лет, и вы единственный, кто смотрит на них с отвращением. Я прав?

Кир ничего не ответил. Он сжал чип-накопитель в кулаке и почувствовал, как острые края впиваются в ладонь.

— Я знаю, что прав, — закончил Арис. — Потому что тридцать лет назад я стоял на таком же приёме и чувствовал то же самое. Только мне понадобилось двадцать лет, чтобы начать действовать. У вас, боюсь, такого времени нет. Ролан Зар-Танин не будет ждать двадцать лет.

Он повернулся и исчез в толпе так же незаметно, как появился. Кир остался стоять с чипом в кулаке и смотрел, как гости приёма продолжают обсуждать свои балансы, свои инвестиции, свои рейтинги. Где-то в глубине зала хлопнула пробка шампанского, и этот звук был похож на выстрел.

Кир разжал кулак. Чип-накопитель был старым, с царапинами на корпусе, и походил на те устройства, что использовали ещё до изобретения биохрон-чипов, — архаичная технология, которую почти невозможно отследить в сети Конкордата. Он убрал его в карман, туда же, где лежала визитка Ламберта. Два предложения за один вечер. Одно — от человека, который хотел его использовать. Другое — от человека, который хотел его спасти. И оба они, по сути, предлагали одно и то же: выжить в системе, которая не была рассчитана на выживание.

Он поставил нетронутый бокал на поднос и направился к выходу. Никто не обратил на него внимания — здесь привыкли, что гости приходят и уходят. Охрана у ворот вежливо козырнула. Такси ждало его у тротуара, и дождь, который не прекращался уже несколько дней, всё так же барабанил по крыше машины.

Дома Кир вставил чип-накопитель в планшет и ввёл свой идентификатор. Экран мигнул и развернул перед ним папку с файлами. Заголовок первого гласил: «Уравнение Равновесия: внутренний аудит Счётной палаты, копия номер четыре. Гриф "Совершенно секретно"». Дата — десять лет назад. Количество страниц — три тысячи четыреста. Кир начал читать.

Через час он понял, что Арис был прав.

Через два часа он понял, что ему конец.

Центр записи колонизационной программы «Новый Исход» занимал бывший выставочный павильон на окраине Хронос-Центрального — гигантское сооружение из стекла и стали, когда-то служившее для демонстрации достижений науки и техники, а теперь переоборудованное под бесконечные очереди, регистрационные стойки и медицинские боксы. Огромный голографический плакат над главным входом изображал зелёные холмы под чужим солнцем, и надпись внизу гласила: «Вердант ждёт тебя. Новая жизнь без Кодекса. Без дуэлей. Без страха». Плакат выцвел по краям — он висел здесь уже лет пять, с тех пор как колонизационная программа перешла из стадии эксперимента в стадию конвейера, и за эти годы через павильон прошли миллионы людей, и многие из них уже никогда не вернулись ни на Землю, ни откуда бы то ни было.

Лина Азарнова стояла в очереди вместе с мужем, Давидом, и двумя детьми — мальчиком десяти лет и девочкой семи. Очередь тянулась от главного входа, огибала павильон по периметру и уходила куда-то в боковую улицу, где терялась за рядом пластиковых ограждений. В ней стояли люди всех возрастов, всех кланов и всех состояний: мужчины с пустыми кобурами (оружие требовалось сдать на входе, и многие прощались с ним, как с частью тела), женщины с детьми на руках, старики с обнулёнными чипами, которым уже нечего было терять, подростки, ещё не получившие дуэльную лицензию, но уже достаточно взрослые, чтобы бояться её получать. Гул голосов стоял над толпой, как гул пчелиного роя, и в этом гуле то и дело вспыхивали отдельные слова: «квота», «Вердант», «медкомиссия», «заморозка», «хронос».

— Мама, а там правда нет дуэлей? — спросила девочка, дёргая Лину за рукав. Её звали Аня, и она была слишком мала, чтобы помнить отца Лины, погибшего на ристалище за год до её рождения, но достаточно взросла, чтобы понимать: слово «дуэль» произносится в их семье шёпотом, и после него всегда наступает тишина.

— Правда, — ответила Лина, наклоняясь к дочери. Её голос звучал ровно, но внутри всё дрожало — от усталости, от надежды, от страха, что в последний момент что-то пойдёт не так. — На Верданте нет дуэльного кодекса. Там люди не убивают друг друга за годы. Там вообще нет хронос-баланса.

— А зачем тогда они там живут? — спросил мальчик, Кирилл, не по годам серьёзный, с отцовскими тёмными глазами и материнской складкой между бровей. — Если нельзя копить годы, зачем жить?

— Чтобы жить, — сказал Давид, и в его голосе прозвучала та усталая убеждённость, которая появляется у человека, много раз объяснявшего себе самому, почему он принял решение. — Просто жить. Растить вас. Строить дом. Сажать пшеницу. Не считать, сколько лет у тебя на запястье, а считать, сколько деревьев ты посадил. Там это важнее.

Кирилл недоверчиво хмыкнул, но ничего не сказал. Он родился в мире, где ценность человека измерялась годами на чипе, и, хотя ему ещё не исполнилось двенадцать — возраст получения первой дуэльной лицензии, — он уже впитал эту логику с молоком матери. Вернее, с молоком школьных обедов, потому что Лина перестала кормить его грудью в год, когда погиб её отец, и с тех пор в доме не было ни одного разговора, который не касался бы дуэлей и клановых рейтингов.

Очередь продвинулась на несколько метров. Лина перехватила сумку поудобнее — в ней лежали документы, немного личных вещей и запечатанный конверт с прощальным письмом для матери, которое Лина написала три дня назад и так и не решилась отправить. Мать не одобряла её решение. «Ты предаёшь клан, — сказала она, когда Лина впервые заговорила о колонии. — Ты отказываешься от долга крови. Твой отец погиб от руки Мирзоевых, и твой долг — отомстить, а не бежать на край вселенной». Лина тогда ответила, что её долг — сохранить жизнь своим детям, и что месть не вернёт отца, а только умножит мёртвых. Мать не разговаривала с ней с тех пор. Такое случалось в кланах всё чаще — раскол между теми, кто оставался верен вендетте, и теми, кто выбирал Исход. Семьи распадались. Братья вызывали братьев на дуэли. И Конкордат смотрел на это с одобрением: каждый раскол означал новую вендетту, а каждая новая вендетта — ещё один виток хронос-кровопускания.

— Следующие! — раздался голос из динамика, и очередь дёрнулась вперёд. Лина, Давид и дети миновали входные двери и оказались в огромном зале, где стояли ряды пластиковых стульев и работали регистрационные стойки. Запах антисептика здесь был сильнее, чем в больнице. Под потолком висели голографические табло с номерами очередей, и каждые несколько минут механический голос объявлял очередной номер и направлял его обладателя к одной из стоек.

Лина получила номер 2847. Ждать предстояло около двух часов. Она усадила детей на свободные стулья, Давид достал из сумки бутерброды — синтетический хлеб, синтетический сыр, ничего настоящего, но дети были голодны и съели их без жалоб. Лина смотрела на них и думала о том, что через несколько месяцев, если всё пойдёт по плану, они будут есть настоящий хлеб, выращенный в земле Верданта, и пить воду, которая не пахнет рециркуляцией, и дышать воздухом, в котором нет пороховой гари. Она знала, что Вердант опасен. Знала про лиловую плесень, про шипастых ползунов, про нехватку оборудования и перебои со связью. Но всё это было ничем по сравнению с тем, от чего она бежала.

— Номер две тысячи восемьсот сорок семь! — объявило табло. — Сектор регистрации «Гамма», стойка девять.

Лина поднялась. Давид взял Аню на руки, Кирилл вцепился в отцовскую штанину. Они прошли через турникет и оказались перед стойкой, за которой сидела молодая женщина в форме Колонизационного корпуса — серый комбинезон, на лацкане значок в виде планеты, окружённой колосьями. Её чип горел тусклым голубым — значит, она уже прошла заморозку и больше не участвовала в хронос-экономике. Лине это показалось хорошим знаком.

— Семья Азарновых? — спросила регистраторша, сверившись с планшетом.

— Да. Лина Азарнова, супруг Давид Азарнов, дети Кирилл и Анна.

— Документы.

Лина выложила на стойку четыре идентификационные карты. Регистраторша проверила каждую, прикладывая к считывателю, и на голографическом экране над стойкой одна за другой вспыхнули строки биохрон-данных. Лина: 187 лет 3 месяца 8 дней. Давид: 201 год 7 месяцев 21 день. Кирилл: 11 лет 2 месяца 4 дня. Анна: 7 лет 9 месяцев 18 дней. Суммарный баланс семьи составлял чуть больше четырёхсот лет — скромно по меркам клана Азарновых, но достаточно, чтобы получить разрешение на колонизацию. Требовалось не менее ста лет на взрослого, и они проходили.

— Причина подачи заявки?

— Добровольное переселение в рамках программы «Новый Исход», — ответила Лина. — Отказ от дуэльного права. Отказ от клановой вендетты. Отказ от хронос-экономики.

Регистраторша подняла глаза, и в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на уважение.

— Вы осознаёте, что по прибытии на Вердант ваши биохрон-чипы будут заморожены, а право на передачу, получение и накопление хронос-остатка — аннулировано? Вы осознаёте, что обратный билет не предусмотрен и что в случае нарушения колониального устава вы подлежите юрисдикции колониального совета, а не Хронос-Конкордата?

— Осознаю.

— Вы осознаёте, что средняя продолжительность жизни в колониях типа «Вердант» составляет сорок семь лет, что значительно ниже земной, и что медицинское обслуживание в колониях ограничено?

— Осознаю. — Лина произнесла это слово и почувствовала, как внутри разливается странное, почти забытое тепло. Сорок семь лет. Меньше, чем она прожила бы здесь. Но эти сорок семь лет она проживёт сама, а не будет ждать, пока их у неё заберут.

Регистраторша кивнула и сделала пометку в планшете.

— Тогда проходите в медицинский сектор. Комната четырнадцать. Там вам проведут предварительную заморозку чипов и сделают прививки от вердантских патогенов. После этого — инструктаж по технике безопасности и распределение по транспортным партиям. Ближайший рейс на Вердант отправляется через двенадцать дней. Если пройдёте медкомиссию, будете на нём.

Медицинский сектор оказался длинным коридором с рядом дверей, за каждой из которых жужжали сканеры и пахло дезинфекцией. В комнате четырнадцать семью встретил медик — немолодой мужчина с усталым лицом и чипом, горевшим голубым, как у регистраторши. Он усадил детей на кушетку, проверил их рефлексы, взял кровь из пальца — стандартная процедура, которую проходили все колонисты.

— Чипы будем замораживать сейчас или на орбите? — спросил он, обращаясь к Лине.

— А в чём разница?

— Если сейчас — вы покинете здание с голубым сигналом, и любой, кто увидит вас на улице, поймёт, что вы «исходник». Некоторые на это реагируют... нервно. Если на орбите — процедура пройдёт на борту транспорта, и до старта вы будете выглядеть как обычные граждане. Но имейте в виду: до старта вы остаётесь в юрисдикции Кодекса. Любой может вызвать вас на дуэль, и вы не имеете права отказаться.

Лина переглянулась с Давидом. Он едва заметно кивнул.

— Замораживайте сейчас. Мы не хотим больше быть «обычными гражданами» ни минуты.

Медик пожал плечами, достал из шкафа портативный программатор и попросил всех четверых вытянуть запястья. Процедура заняла меньше минуты. Лина почувствовала лёгкое покалывание, потом её чип мигнул и из янтарного стал бледно-голубым — цветом замороженного хроноса. Она посмотрела на мужа, на детей: их чипы тоже горели голубым, ровным, спокойным светом, который ничего не требовал и ничего не обещал.

— Вот и всё, — сказал медик, убирая программатор. — Теперь вы вне системы. Ваши годы останутся при вас, но вы не сможете их передать, получить или потерять в дуэли. Когда умрёте — они просто сгорят. Конкордат их не получит.

— Именно этого мы и хотим, — сказала Лина.

Она вышла из медицинского сектора, ведя детей за руки, и впервые за много лет почувствовала, что земля под ногами стала чуть твёрже. Давид шагал рядом, улыбаясь — той самой улыбкой, которую она полюбила когда-то и которую не видела с тех пор, как погиб её отец.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.