Колизей 2. Падение Титана

Глава 5

Кладбище ветров –

Штиль,

На сердце серо –

Пыль,

Выпадет зеро,

Иль

Вывернет нутро

Быль.

Было или нет?

Вздор!

Длили Тень и Свет

Спор.

Либо твой стилет

Скор,

Либо ты в земле –

Скорбь…

***

Престол! Пантагареи! Родина… Думалось ли? Да, постоянно! Верилось ли? Наверное, нет. Энвэ вышел из Окна Вероятностей как обычно в том месте и в то время, когда никто не мог его видеть, никто не мог встать между героем и его Вызовом.

Город. Планета-город, как и водится на Пантагареи. К чему бы тратить место на что-то еще, если город приносит прибыль, войска пополняет город, власть нужна только городу с его бесчисленными живыми? Если верить Меню, а не верить Колизей еще не дал ни единого повода, то мир называется Величие и является центральным миром Острия – сектора фронтира, одного из направлений экспансии Престола.

Задача проста как пива выпить: отправляйся на подпольные скачки, там выясни судьбу Титана Сутро МакСимбола, дождись дальнейших инструкций. Все четко, просто и по-военному понятно, все как любит Энвэ, за исключением разве что одной единственной мелочи. Что такое скачки?! Слово «подпольные» однозначно подразумевает нелегальность, а значит и спрашивать у каждого первого будет как минимум неосмотрительно.

Следующий по значимости вопрос хронологически пришел первым и занимал сейчас голову воина на самом-то деле куда надежнее, чем стотысячная армия – заштатную деревушку недоразвитого сельскохозяйственного мира. Что произошло с Престолом? Что это за мир? Почему вокруг столько нищеты? И это все – один вопрос, ибо при Энвэ такого не было! Не было расслоения. Миры Пантагареи были сыты, богаты и благополучны. Все необходимое сыны Престола брали от завоеванных народов, а те в свою очередь, ассимилируясь и вливаясь в несметную армию Престола, так же находили свое довольство и благополучие уже за счет следующих завоеванных. Но расслоения внутри миров-городов не было, и быть не могло!

– Что вы сделали с моим детищем, убогие? Что еще за подпольные скачки? И почему, наконец, Грымз отказывается носить письма сэру Сутро?! – вопросы толпились в голове бывшего Престола, а ныне бессмертного воина берсеркера, и гнев возрастал в его сердце неудержимой волной, гнев и ярость.

Колизей наделяет языком нового мира, и Энвэ с удивлением и отвращением обнаружил, что язык этот не несет в себе даже упоминания о том глубоком и тягучем, распевном и текучем наречии, что было ему родным. Гортанный рубленный каркающий говор местной черни заставлял сердце сжиматься, а кулаки белеть от напряжения. Однако Энвэ на то и был воином боевого безумия, чтобы не растрачивать гнев на эмоции, а бережно копить, пока не наступит решающая битва, и уж там…

– Уважаемый, у тебя пары единиц для голодающих не найдется? – воин аж опешил от наглости чумазого задохлика, потому даже не нашелся, что ответить и как отреагировать, так и стоял, молча хлопая глазами, пока тот не подошел поближе и смердя немилосердно какой-то синтетикой вперемешку с гнилью, ткнул Энвэ в грудь грязным пальцем, – ты глухой что ли?

– Ага, – так и не придавая особого значения вонючке, отмахнулся и собрался уже было совсем уйти, как неожиданная мысль озарило лицо мимолетной улыбкой, – Как попасть на скачки, гниль?

Тощий Бо, не раздумывая более, без размаха ткнул оборзевшего до потери реалий мужика прятавшимся дотоле в рукаве ножиком в печень. Сталь встретилась с кожей морозного маммута, добытой в неравном бою и превратившейся стараниями одного иномирного бронника в легкую и почти непробиваемую куртку. Лезвие скользнуло вбок, не оставляя на грубой блестящей будто заиндевелой черной с просинью коже даже намека на царапину, и, предательски покинув руку, звякнуло о пластибетон где-то шагах в десяти. Сама же рука притом, неестественно выгнувшись, выкрутившись, превратилась в сплошную боль, заставляя своего прежнего хозяина плясать на цыпочках и тоненько подвывать. Почему прежнего? Так разве ж он теперь своей конечности или даже жизни хозяин, это напав-то на героя? Вот то-то и оно.

– Как попасть на скачки, мразь? – Энвэ слегка ослабил хватку, позволяя нелепому дурачку выдохнуть и начать думать о чем-то кроме рвущихся мышц, трещащих связок и норовящих покинуть насиженные места суставов.

– Я провожу, сударь! – Тощий Бо сменил риторику с той скоростью, на которую способны только вот такие как он обитатели дна, крысы человечества.

Рука вдруг снова вернулась к прежнему хозяину больная и помятая, но все же такая родная. Бо принялся баюкать ее, опасливо поглядывая на господина в странной броне, похожей на обычнейшую синтепластовую куртейку из тех, что тоннами вываливают на улицы десятых и выше на потребу простому люду. Одежка, небывалая реакция и скорость движений, сила и та надменность и уверенность с которой могут говорить только герои не оставляла теперь сомнений. Тощий Бо сорвал-таки куш! Осталось только довести дело до ума без суеты, и переезд на верхние десятки ему обеспечен вместе с должностью охотника!

– Пойдемте-с, сударь, нам во-о-он туда, – Бо заюлил, залебезил, заглядывая герою в глаза молясь лишь о том, чтобы тот ничего не сообразил, но герой, прямой как палка и, похоже, как палка тупой, ничего соображать не и собирался.

– Веди, – Энвэ глубоко презирал подобные вот отбросы и не находил совершенного никакого объяснения живым, пресмыкающимся у ног сильнейшего, – Долго нам еще?

– Никак нет, сударь, не более части-с. Вон туда, за угол, под полог, сударь. Позвольте приподниму, ага-сь, вот так, вот сюда…

Падаль ползала на брюхе и выглядела преданным ручным зверьком, Энвэ даже несколько расслабился, видимо потому и не среагировал на мгновенную смену настроений. Они шли извилистыми проулками и темными коридорами, пока не подошли к огромной золотой двери. Действительно золотой! Это было несомненно. Дверь открылась без единого звука, как и положено двери в мире высоких технологий, каким и был, несомненно, Престол. Энвэ шагнул вслед за провожатым в сияющий белизной зал и…

– Это герой! Выспрашивал про скачки, хочет попасть на них, – единым духом, одно не проглотив язык от старания, оттараторил нищеброд, юркнувший вмиг обратно за порог в темноту коридора.

– Конечно попадет!

Дварф, несомненно дварф! В халате, с голым волосатым пузом и огромной до пупа заплетенной в две косицы золотой бородой весело и лениво хохотнув сделал мимолетный знак толстой в перстнях рукой, и откуда-то сзади предательская рука вонзила в шею Энвэ Храброе Сердце толстую жгущую огненным холодом иглу с нуль-кристаллом в оголовье. Выведенная в поле зрения статистика героя, информация по ходу Вызова и прочая мелкая, но важная буквенно-пиктограммная разносортица мигнула и погасла, недвусмысленно указывая на разрыв связи с Колизеем, а глаза берсеркера затянула черная пелена беспамятства.

***

Новый проблеск сознания настиг меня в серой, будто внутри цельной глыбы сумрака выточенной, тесной и холодной камере. Полная противоположность залу, наполненному огнем, криками, тяжелым смрадом из пота, крови, гноя и испражнений, деловито снующими туда и сюда палачами, звоном кандалов и вспышками света. Здесь стоит ватная непроницаемая тишина. Я слышу ток крови в собственных ушах и скрежет мыслей, протискивающихся по сжатым в глубоком болезненном спазме извилинам моего многострадального мозга.

Все так же прикован, но уже нормальными нейлоновыми, или какие они тут, лентами к стене. Рядом так же распялен, словно кузнечик в паутине, изрядно избитый, но не утративший присутствия духа и даже некоего бесшабашного веселья дон Серхио ЛаВега.

В углу, явно без сознания, лежит, свернувшись калачиком здоровенный детина, настоящий гигант, эдакий Конан Варвар, сплошь затянутый в странных оттенков кожаную одежду так, что о телосложении можно судить лишь по второстепенным признакам. Впрочем, их тоже хватает с лихвой: неохватные ручищи, скуластое квадратное лицо, словно бы высеченное из гранита, рост даже по приблизительным прикидка – чуть не полтора моих, а я совсем не маленький.

– Кто это?

– Не имею чести быть знакомым с этим сыном горных великанов, мой друг. Однако же, кроме как героем быть ему совершенно не кем, – кэп сделал жест, будто развел прикованными к стене руками, жест свободный и непринужденный даже в нашей непростой ситуации, оттого величественный.

– Где мы, Серхио?

– И вновь ни малейшего представления, дружище, но если судить по отсутствию на нас нуллификаторов, мы в нуль-камере. Надобно полагать, что скоро почтят нас своим присутствием эти забавные господа в кожаных фартуках и все разъяснится само собой.

Меня захватил страх. Холодные липкие щупальца поднялись откуда-то снизу живота, оплетая сердце, легкие, гортань, иссушая рот. Тело затрясло, выступил пот, в глазах поплыли вперемешку клочья черного и серого тумана. В следующий миг, я вдруг осознал их как рябь, а затем и как отблеск Меню. А потом накатило могучее цунами всепоглощающего осознания. Такое уже бывало в моей первой жизни, там я научился не доверять «знанию» принесенному из наркотических грез, но здесь… Здесь я видел, и это было громоподобным откровением.

– Ваша суть Титана рвется наружу и никакие ухищрения жалких людишек не способны сдержать эту мощь!

Вы повторно преодолели нуль-барьер и теперь ничто не способно разорвать Вашу связь с Колизеем. Боги гордятся столь могучим врагом и даруют Вам свое благословение. Выберете одну способность, доступную всегда и везде даже при отрицательном балансе ОИ и ОДП.

Подарки надо принимать с гордостью и благодарностью, даже если то подарки врага, который попросту желает сразиться с достойным себя соперником и оттого только и помогает. Я не раздумывал ни секунды. Я точно знаю, какая способность сейчас мне жизненно необходима. И, о да, тем, кто нас взял в плен повезло, ибо выпала на их век удача испытать крайнюю, превосходную степень удивления. Таковое удивление неотвратимо убивает, но велика ли плата за право испытать на себе гнев Титана лично? Каждый ответит себе сам… напоследок.

– Вы получили божественный дар. Синергия не может быть заблокирована. Вызвать и отозвать питомцев можно в любой момент без затрат ОИ и ОДП. Способности Ваших питомцев отныне активируются и поддерживаются бесплатно. Мыслеречь между связанными существами доступна всегда. Синергия может быть дополнена новой кровью.

«Сражайся Враг, Ты нужен нам сильным!»

Следующие несколько минут я купался в ласковом тепле обожания, которое укрыло меня непроницаемым коконом от всех страхов, бед и обид, разглаживая изорванные нервы, наполняя сердце готовностью, уверенностью и тишиной.

Парни живы, оба. Дух после моего пленения оказался перенесен в Личную Комнату и там все это время изводился ожиданием и тревогой, коротая время общением с братом. Мрак же поделился со мной картинками МиссТи, получившей от системы извещение о моем пленении и маячок с моими актуальными координатами. Никогда бы не подумал, что эта маленькая и хрупкая девчонка способна в один незримый миг превратиться в разъяренную фурию и поставить с ног на голову целый огромный мир, вымещая ярость. Сейчас они, кажется, были на корабле Лиги и двигались в сторону Величия. Я тихонько усмехнулся.

– Что тебя развеселило, сэр Сутро? Уж не повредился ли твой ум от ужаса и безысходности?

– Нет, Серега, – теперь только так и буду звать этого колоброда, – Просто мне вдруг стало немного жалко этот мир, так неосторожно поймавший нас. Мне представился паук, по недомыслию поймавший в паутину дракона.

Звонкий радостный хохот наполнил камеру еле различимым эхо. Действительно, очень странные материалы необходимы для блокировки жизненной силы разумного. Они до неузнаваемости меняют физику привычного мира, и все равно не способны сдержать эту силу полностью.

Память пришла, и я вновь оказался наблюдателем своей самой первой, такой, с позволения сказать, развеселой жизни. В те далекие теперь времена я неоднократно становился свидетелем картин совершенно непостижимых, не сводивших меня с ума лишь по причине уже существовавшего в ту пору, а может и от рождения вовсе, легкого перманентного безумия.

Я видел этот мир, как он есть, теперь понимаю это. Просто тогда, силясь объять полученное знание наличными средствами в количестве одного отравленного мозга и сильно покалеченного безответственной жизнью духа, я впадал в экзальтацию и ужас, принимая единственно верное спасительное решение, счесть свое видение токсическим бредом. Но такова судьба любого бесценного знания, полученного задарма.

Сейчас же, получая подтверждение тому, что когда-то уже принял невозможным, я имею достаточно сил, достаточно духа для усвоения материала в том виде, в коем он пришел. Я не требую от вселенской мудрости быть понятной такому вот маленькому мне. Достаточно и того, что мудрость эта вполне практична и может быть применена совершенно без понимания. То есть именно без понимания она и может быть применена, иначе убьет или сведет с ума.

Мир строится индивидуальным осознанием. Менно восприятие есть инструмент созидания. Я воспринимаю то, что намерен воспринять, и от этого мир становится быть. Не иначе. Все работает именно так.

Если же мир ваяют сразу множество живых по одному общему шаблону, то таковая структура становится могучей силой, хитрой и изощренной ловушкой. Однако, достаточно заметить сам факт пленения, и вот уже осознание почти свободно, теперь его единственной задаче становится самостоятельное созидание. Только созидание, никак не побег, либо же отказ, либо любя иная формы интеллектуальной или духовной аскезы. Живой не может не воспринимать мир во всей его полноте, а потому и невозможно сбежать из ловушки чужой архитектуры, не созидая и не поддерживая собственное мироздание! Ненавидеть и презирать пленителей – прямой путь к краху.

Что меня сковывает? Представление триллионов живых о том, что нуль-предметы способны прервать связь героя с Колизеем. Что вижу я? Нуль-предметы есть часть Колизея! Может ли всемогущий Бог создать камень, который он не сможет поднять? Конечно. Сможет ли он его затем поднять? Естественно!

Необходимо ли мне видеть серую рябь, чтобы взаимодействовать с Колизеем? Не более необходимости для дыхания видеть воздух. Я и так взаимодействую с системой, я часть ее, я живу в дарованном ею теле дарованную ею жизнь. Так кто может отделить меня от того, из чего я соткан? Только сама система.

Кому породившая мою вечность система подчиняется? Никому? Или всем? Или каждому в отдельности? Сейчас ответ очевиден. Мне! Моя вечность находится только в моем личном распоряжении. Она полностью отдана под мою ответственность. И если я решу, что меня поймали и убьют окончательно, то так оно и будет.

Что дает мне силы не верить «им всем»? До сего момента работали только ярость и страх. Что ж… Можно попробовать и кое-что новенькое, чтоб не отдаваться на волю гормональной бури. Что мне дает обычно графитовое ничто? Верно, покой! А кто отменил покой без вмешательства серой ряби? Никто! Значит, пока есть время, его нужно посвятить тому, на что у меня никогда не было достаточно силы. Мне пора позволить себе медитацию.

***

Горриган Гормгрог был сейчас доволен собой как никогда, пожалуй, прежде не бывал доволен. Во-первых, он теперь точно знал, что неуловимый нищеброд, выкосивший на дне цвет охотничьей братии, был засланцем, а значит и искать надобно не его самого, а того, кто все это безобразие оплатил.

Шаша Урмаверма мертв. Вместе с ним умерла и надежда быстро вычесать репьи из бороды, как говорят у дварфов. Однако ясно стало куда копать. Шаша был уверен, что все его делишки покрыты непроницаемой завесой мрака, которого он напусти вокруг своего бизнеса. Что ж, заблуждение нельзя поставить живому в вину, ибо право заблуждаться дано нам отроду и одно лишь не возведено в обязанность.

Шаша был вынужден нанимать на работу живых, а что знают двое, знает и крысопод. Конечно, не все было известно Горру, но уж не мало – это точно. Деньги в его руках вертелись огромные, а деньги – надежная отмычка для любого, даже самого хитрого замка.

Все нити вели наверх, и Горр решил перестраховаться. Наркотики, как и мелкая работорговля не были интересны тем, кто владеет Энергостанцией, но вот тотализатор, полностью находящийся в ведении Золотой Борды – очень лакомый кус, и кусом этим пришло время делиться.

Повелитель ночи отправил нарочного к повелителю дня. В письме, написанном лично рукой почтенного дварфа и врученном еще вчера ныне уже мертвым посыльным, свинцовым карандашом по синтепласту было выведено всего несколько строк:

«Драгоценный Первый Иерарх Карапуцци!

Без меры уважая и почитая Ваш талант управлять целым сонмищем миров фронтира, взываю к Вашей силе, мудрости и милости я, скромный дварф Горриган «Золотая Борода» Гормгрог, созидатель и управитель народной отдушины, перепускного, ежели желаете, клапана, неизменно травящего в пустоту губительный пар вечной неблагодарности черни, именуемого в простолюдье «Скачки», а среди знающих живых имеющего название «Тотализатор».

Сим письмом желаю вверить Вашей заботе мое непомерно раздувшееся за последние годы и уже не вмещающееся в слабых руках моих детище! Сам же уповаю на мудрость и милость Вашу оставить меня на должности управителя со скромным окладом в 25% от всей немалой ежемгновенной прибыли.

Так же своим гражданским долгом считаю непременно уведомить нового Владетеля, сиречь Вас, о покушениях на Ваше имущество со стороны неизвестных лиц, действующих руками сокрытых наймитов через ныне безвременно покойного дельца – гоблина Шашу, многим известного как Урмаверма.

Не имя возможности противостоять более нападкам и атакам высокопоставленных подлецов, молю Вашей защиты.

С преклонением!

Ваш покорный слуга Горриган Гормгрог, дварф!»

Спустя всего несколько частей после того, как был пресечен отчитавшийся о доставке нарочный, к апартаментам Горра пришло сразу с десяток транспортов, наполненных преторианцами Иерархата – лучшими бойцами, занятыми на охране высокопоставленных лиц и важных событий, а так же на пресечении народных беспорядков, волнений и даже отдельно взятых неугодных жизней.

Преторианцы незримо рассеялись по местности, занимая одним им ведомые посты, транспорты ушли, а исходивший все это время от страха потом дварф вдруг осознал, что всего-то лишь деньгами смог оплатить свою полнейшую отныне неприкасаемость! Такой гордости он за себя еще не испытывал никогда! «Какая стремительная карьера, – думалось ему, – как ты ловок и удачлив, диаболов ты сын, Горриган! Ты нанял себе в охрану самого Первого Иерарха! Ай да, Горриган Гормгрог, ай да дварф!».

Глава 6

Все маски сброшены,

Погашен свет.

Улики прошлого?

Их больше нет.

Свернусь за пазухой

Чужим теплом.

Сниму отчаянье.

Покину дом.

Взгляну на улицу -

Там брезжит ночь,

Ни зги, ни вдребезги,

Я – волчья дочь.

Я взмою к облаку,

Всплакну дождём,

Ни сна, ни морока,

Весь мир – мой дом.

Уйду за павшими,

Вернусь хромой,

Умоюсь звёздами,

Вздохну зарёй.

Засну я с птицами,

Вдали от бед…

Но!… снова чую я

Волчий след.

(Марина Смирнова, 2024)

***

– Стойте, стойте! Мне нужна помощь! Стойте! Человек умирает! Там погибает человек, ему нужна помощь!!!

– Уже нет.

Мужчина смотрел спокойно и даже расслабленно. Он никуда не спешил, создавая впечатление того самого гонца-марафонца, что добежал, сказал и с тем умер. Высокий и сухой, что тростник, или ж мумия цапли на солончаке мужчина лицом оказался тёмен и выветрен, морщинист и оттого до невозможности выразителен. Некогда голубые, светлые сейчас до почти полной белизны, какая присуща туманному утру над северными водами, глаза его светились внутренним огнем неуемной силы. Таков бывает во взгляде пожилого ученого, совершенно от дел еще не отошедшего, либо может быть – писателя-фантаста, возможно – путешественника или естествоиспытателя. Глаза выдавали внутреннего сорванца и говорили уняться и не спешить заказывать тризну.

МиссТи укололась об этот ясный и ничего дурного не сулящий взгляд, чтобы с шипением воздушного шарика выдохнуть, роняя плечи и разом теряя весь свой убийственный запал. Нижние веки набрякли соленой влагой, а губы суровой лучницы против всякой воли заходили ходуном.

– Ч-чт-то с ним?..

– Он на корабле Торговой Лиги, милая, и уже даже не здесь совсем. С ним все в порядке, потому важнее видится вопрос, что с Вами. Я Калеб Данц, смотритель, к Вашим услугам.

– Как, не здесь? Как он? Где он? Что за Лига?!

Новая волна переживаний накрыла целиком, и маленькая девочка внутри вся затряслась и запаниковала. «Я так и знала! Так и знала! Всё так и должно было закончиться! По-другому и быть не могло… не может…». Притом, что именно она «так и знала», что «всё» и как «так» должно было кончиться, почему «не могло иначе» и откуда вообще эта удушливая паника, МиссТи ответить бы не смогла даже под присягой и пытками.

Если уж говорить откровенно, то под пытками она как раз и осталась бы твердой до несгибаемости, гордой и несломленной. Под пытками она бы умерла даже с некоторым удовольствием, причиняемым вот этим самым чувством личного героизма, что так знакомо любому «отличнику по неволе».

А что происходит с ней сейчас? Откуда это всё? Кем стал для нее, охотницы на людей, прозванной Гиблым Туманом Леса, этот странный воин с глазами полными самой смертью? Кто он, давший ей шанс и надежду, показавший на миг неопаляющее пламя и сгинувший в водовороте им же инициированных приключений? Почему паче жизни собственной печется она о его судьбе, судьбе бессмертного Титана, бросившего вызов Богам? Разве не он сам себе хозяин и подмога? Разве может она хоть что-то сделать для этого… этого…

– Чем я могу Вам помочь? Пойдемте в таверну здесь неподалеку и за кружечкой чего-нибудь согревающего просто побеседуем. Без этого, я боюсь, отпускать Вас куда-то будет чистым безумством, – он рассмеялся легко и задорно, запрокидывая голову, как делают молодые и сильные люди, это вызвало почему-то доверие.

– Пойдемте… Мрак, за мной, малыш!

Спустя примерно час ее внутреннего времени и большущую кружку горячего горьковато-сладкого, терпкого и притом освежающего травяного отвара МиссТи стала осознавать себя здесь и сейчас.

Всё это время Калеб Данц сидел напротив нее, положив большие мозолистые ладони, каждая со сковородку, наверное, на гладко дочиста скобленую массивную столешницу, смотрел и улыбался. Казалось, он видит ее насквозь и с азартом натуралиста наблюдает все эти внутренние перипетии заплутавшей в самой себе влюбленной девушки… Влюбленной?.. Да, пожалуй, что и так…

Калеб снова рассмеялся, явственно читая в ее лице пронзительную мысль, и закивал головой. МиссТи выдохнула, собралась – локти на столе, пальцы – в замочек и – к подбородку, губы – в ниточку.

– Кто Вы, Калеб? Или нет… Спасибо Вам в первую очередь! И затем – кто Вы, Калеб?

– Смотритель, милая, я смотритель. Смотритель в самом широком смысле. Вижу, Вам сильно полегчало, и сейчас работа мысли вновь вернулась в прямое русло, – она лишь приоткрыла рот, залепить какой-нибудь убийственной фразой, но Калеб Данц поднял вверх палец, погрозил им шутливо и продолжил, – Вы теперь справитесь. Вспомните о целях, сверьтесь с сердцем, подумайте кто Вам враг, а кто друг. Затем действуйте, как умеете это делать только Вы, моя дорогая, со всей необузданностью человека одержимого.

Он встал, наклонился через стол, чмокнул сухими и горячими губами растрепанные кудри на маковке и быстрым порывистым шагом покинул общий зал таверны так стремительно, что уже через миг стало казаться, будто его здесь никогда и не было. К тому ж, развеялся и запах моря.