Гибель королей

Глава вторая

«И никто не знал и не видел, что произошло, и никто не проснулся. Все люди Саула спали, ибо Господь усыпил их глубоким сном»

С тех пор Эмма если и приходила к нему, они больше не разговаривали об этом. Последующая неделя в жизни Марвина, как он сам потом приметил, выдалась «брачной». Так он её и нарёк в своих не записанных хрониках своей жизни.

На третий день после их тайного разговора с Эммой она снова к нему явилась, только теперь вместе с Гизельгером.

— Дядя, я хочу, чтобы ты поженил нас! — начала она с порога. Стоящий рядом Гизельгер — не смотря на то, что щёки его всегда были почему-то румяны, что было хорошо заметно на фоне его околобледной кожи — казалось, впал в краску.

— Это же чудесная новость! — вскочила из-за стола Амалия и закрыла ладонями открытый от счастья рот. К тому моменту она изрядно повеселела — утешением ей и другом служил Фолькер, явно привязавшийся к ней за эти последние дни, который, к слову, сидел тогда рядом с ней за столом и улыбался во весь рот, услышав весть о предстоящем венчании, которое Марвин, разумеется, не мог не провести.

— Тогда, — обратился Марвин к Амалии позади, — ты и Фолькер пойдёте свидетелями... — заулыбался и Марвин.

Тогда казалось, даже сама природа на время решила сжалиться над провинившимися людишками, виновными в смерти богоугоднейшего епископа Ария — на время дождь действительно стих, однако солнца всё равно было не видать.

Они поженились под старым дубом, что рос не далеко от Косзана. Амалия и Фолькер были свидетелями, а венчал их Марвин. В процессе всего брачного обряда улыбка не сходила с лица Амалии, а Фолькер был странно задумчивым... Эмма была почему-то напугана, а Гизельгер смущён. Других гостей на свадьбе не было. Молодожёны, посовещавшись, решили, что лучше будет пока не уведомлять о своей свадьбе Зигфрида и остальных — даже Крихмильду. Нет, пожалуй, ОСОБЕННО Кримхильду!.. Настроение у всех сейчас было подавленным: как и у местных, так и пришлой знати. Все ждали возвращения Хагена, надеясь и на появление Гунтера вместе с ним. Решение спешно пожениться в такое время лишь разозлит остальных, но Эмма приняла это решение, очевидно, под влиянием разговора с дядей три дня назад, когда он поведал ей, что вынужден будет покинуть их — кто же тогда их смог бы поженить в дальнейшем по арианскому обряду, если не он?

— Властью, данной мне Господом, объявляю вас мужем и женой! — закончил брачный обряд бывший пресвитер после различных песнопений, предшествующих этой фразе.

Новобрачные поцеловались.

После скромной церемонии их ждал не менее скромный обед. Фолькер подсуетился на кухне своего отца, и накрыл на стол: ели, конечно же, опять рыбу; хлеб — ни белый, ни чёрный; удалось даже где-то сыр раздобыть. Запивали всё это красным сухим вином и произносили тосты. А когда развеселили сердца свои кровью виноградных ягод, начали дарить подарки.

Фолькер в процессе всей трапезы сидел какой-то задумчивый, лишь изредка отвечая улыбкой или словом, тем не менее, вызвался поздравлять первым. Неожиданно для всех он извлёк свою ротту — древнегерманский струнный музыкальный инструмент с шестью струнами — и запел дивную песнь, что для всех стало неожиданностью. До этого все, вроде бы, что-то там слышали, что Фолькер любитель играть и петь, даже и про танцы довелось слышать, но тут все смогли увидеть это воочию и, что самое главное, услышать своими ушами. Все были просто поражены его нежной игрой — во время его выступления все даже вдохнуть лишний раз боялись, а Амалия сидела с открытым ртом, который она безуспешно пыталась скрыть ладонями, и, казалось, и вовсе перестала дышать. Под конец выступления она расплакалась.

— Что случилось? Я что-то не так сделал? Тебе не понравилось?.. — озадаченно вопрошал раскрасневшийся светлокудрый юнец.

— Нет, всё нормально... Просто... это было слишком прекрасно.

Пел он про любовь из древности — про Арминия, храбро бьющегося с римлянами в Тевтобургском лесу, и его верную жену Туснельду.

— Постой, но ведь заканчивается всё иначе... — Марвин хорошо знал эту песнь, да и не только он один, потому и сделал сие замечание.

— Я знаю, просто посчитал нехорошим петь на столь радостном событии, как свадьба Эммы и принца Гизельгера, эту песню в изначальном и печальном её варианте, и потому немного переделал её, исключив всё плохое, оставив место лишь для храбрости, нежности и мечтаний.

— Получилось даже лучше, чем я слышала раньше!.. — всхлипывая, выпалила Амалия.

Конечно, кто же не слышал славную и печальную Песнь об Арминии-Освободителе, завоевавшем независимость германцев от римлян, — это часть про «славу», — и о его жене Туснельде, преданной собственным отцом — ну, а это «печальная» часть.

— Постойте, а почему это я не слышал ранее эту песнь?.. — удивил всех своим вопросом Гизельгер. — Я, как виновник торжества, кто бы там ни был против и ни обливался слезами, требую продолжения истории! — запротестовал он, немного опьяневший. — Может быть, Фолькер споёт нам «полную» версию сей песни? Или, может быть, Марвин, расскажет нам, как всё было на самом деле... — и обернулся на последнего своей одновременно жующей и говорящей физиономией.

Лицо Марвина вдруг сделалось печальным — ещё бы, ведь он хорошо знал сюжет этой легенды. Эмма, к счастью, заметила его неловкость и вызвалась в рассказчики сама:

— Думаю, будет лучше, если я расскажу эту историю, а Фолькер пусть пока промочит свои голосовые связки, — вино они пили не разбавленное.

— Ты знаешь эту историю? — удивился супруг, повернувшись к ней.

— Ну конечно! Отец много раз рассказывал мне её на свой лад. А дело было так.

Давным-давно, несколько столетий назад, к западу отсюда, у берегов Рейна, жило могущественное племя херусков, а правил ими гордый вождь Сегест. В то время Римская империя занималась активной экспансией на восток и покоряла германские племена одно за другим.

Херуски жили к востоку от Рейна, примерно там, где сегодня живут франки под властью англосаксонского короля Акса. Их вождь Сегест был лоялен Риму, и собирался принести присягу верности от имени всего своего народа, вопреки желанию многих и в согласии с желаниями остальных. Но в среде простого люда нашёлся смельчак. Имя ему — Арминий. Он происходил из простых свободных херусков — крестьян или ремесленников, не суть важно — и не мог похвастаться знатностью. Однако он смог влюбить в себя дочь Сегеста, ту-самую Туснельду, и вместе они бежали в леса, в дальнейшем поженились, а под его знамёна стали стекаться недовольные подчинением Риму херуски. Армия мятежников лишь множилась с каждым днём, а могущество Сегеста таяло на глазах, однако и в стане Арминия нашлись предатели... Купленные обещанием награды, они похитили Туснельду и бросили к ногам её отца в столице херусков, где он тогда заперся с верными ему людьми. Арминий смог победить римлян — это случилось в Тевтобургском лесу — римляне под предводительством Публия Квентилия Вара потерпели сокрушительное поражение от войска Арминия, и на какое-то время забыли о покорении херусков. Но Арминий не смог одолеть своих соплеменников, верных Сегесту... Он смог освободить свой народ от римлян, хотя бы на время, но не смог освободить собственную жену... Снова и снова он осаждал столицу, в которой заперся его тесть вместе со своей дочерью Туснельдой, но безуспешно. Тогда он ещё не знал, что Сегест успел попросить подкрепления у Империи, и к ним уже подступал Германик Юлий Цезарь Клавдиан со своим войском, застигнувший Арминия врасплох у стен столицы херусков, тем самым нанеся тому сокрушительное поражение — в той битве и пал Арминий.

Осада была снята, а собственный отец бросил уже несколько месяцев беременную от Арминия дочь к ногам Германика, как военный трофей. В плену у римлян, при возвращении в Рим, Туснельда разрешилась от бремени, и назвала сына Тумеликом. А ещё через несколько месяцев столица Империи была наконец достигнута. Германик ехал на позолоченной колеснице, запряжённой двумя белоснежными лошадьми, а впереди колесницы шла Туснельда с младенцем на руках, своим сыном. Остальным военным трофеям уделили место позади колесницы триумфатора-полководца. Самое ужасающее было в том, что собственный отец Туснельды, Сегест, наблюдал за триумфальным шествием на балконе в окружении всевозможной римской знати и не проронил ни слезинки. Наоборот, судя по всему, был очень доволен унижением своей упавшей в его глазах дочери, веселился и пил вино. Что было потом — точно сказать невозможно... Кто-то говорит, что Туснельду продали в один из римских публичных домов, а сына превратили в раба. Кто рассказывает иначе, и определяет им место при дворе какого-то знатного дома или домов в том случае, если их разделили. Такова печальная история Арминия и Туснельды — есть ли печальней повесть на свете?

Рассказ был завершён, а в комнате ещё долго стояла гнетущая тишина. Праздничное настроение немного ухудшилось — но жених сам пожелал услышать эту историю полностью.

Марвин всегда находил в этой истории поразительно похожие параллели из своей жизни. Его сотрапезникам не трудно было заметить его понурый вид от вновь услышанной им этой легенды.

— Вот что я вам скажу, — наконец решился нарушить тишину хмельной принц, — бить надо, этих римлян. Не знаю, что будет с нами дальше, но хорошо бы было, как отдохнём у Будли, если план Зигфрида сработает, пойти войной на них, авось и откусим кусок от Империи.

Никто не смог поддержать этот его порыв доблести: за столом были две женщины, один певец и жрец. Возможно, заведи он такой монолог в среде гундомаровых шавок, тогда и реакция была бы другой.

— Давайте лучше продолжим поздравлять, — деликатно предложила сменить тему Амалия.

Амалия не имела ни гроша за пазухой, и потому решила подарить молодым супругам танец. Идея ей эта пришла в голову, когда Фолькер играл на своей ротте.

— Давай, доставай этот свой инструмент! — приказала она ему, сама вышла в центр комнаты, ближе к очагу, чтобы все её видели.

Ну и станцевала. Она попросила играть что-нибудь весёлое и малопопулярный бард старался изо всех сил, однако этот её танец явно портился культёй, на которую все старались не смотреть, но всё равно из этого ничего не выходило. Сам танец все хорошо знали, он назывался зибеншпрунг (что можно перевести на русский как «семь прыжков») — как не трудно догадаться, в танце основным движениями служат прыжки, в данном случае семь видов прыжков, символизирующие семь дней в неделе.

Закончилось всё аплодисментами.

Праздник продолжился и со временем очередь дарить подарки дошла до Марвина. Он, как и Амалия, не имел более ничего из того, что имел раньше — всё было разграблено собаками короля Гундомара — и потому лишь пропел церковным басом, как он пел на службах, пожелание долгой и счастливой совместной жизни — как жаль, что ни тому, ни другому не суждено было исполниться...

Свадьба близилась к своему завершению. Фолькер перепил вина, из-за чего Амалия весьма взволновалась, и потому провожать молодых пришлось Марвину. Процедура сия была весьма формальна — ни для кого было не секрет, что супруги ещё до свадьбы разделяли ложе — тому доказательством может послужить та же недавно родившаяся Ильдико — потому он довёл их лишь до их дома в центре Косзана — там и распрощались, а супруги поднялись на второй этаж их временного жилища и уединились. К счастью, на пути Марвину не встретились ни Зигфрид, — он тогда ушёл со старостой в очередной раз осматривать корабли, — ни Кримхильда, куда-то ушедшая в компании с Гитой.

Марвин вернулся домой и отдался в объятия сна. Амалия же повела Фолькера домой к отцу.

Следующий день прошёл без происшествий — тихо и мирно: Эмма более не приходила, все сидели по своим домам, Амалия вертелась где-то рядом. На второй же день после свадьбы она влетела в дом, чуть ли не выбив дверь, вся в слезах и мокрая от дождя.

— Что случилось, Амалия?!... — подбежал к ней взволнованный Марвин.

— Это Фолькер виноват! Он последние дни сам ни свой! — выпалила она, усаживаясь на свою постель.

— Что он натворил?

— Мы гуляли по лесу, здесь, не далеко. Затем он сказал, что ему нужно отойти. Я подумала, ему нужно по нужде и присела на поваленное дерево. Когда он вернулся, он бросил в меня яблоко, а после стал смотреть на меня ещё более странно, чем обычно за все последние дни! Наверное, он сошёл с ума!

— И что ты сделала? — сдержанно посмеялся Марвин.

— Как что?! Я расплакалась и убежала!

Теперь он в ответ лишь рассмеялся.

— Тебе смешно?! Как ты смеешь смеяться над моим горем?! — застучала она целой рукой по кровати.

Да, он, конечно, помнил, что Амалия не воцерковлённая, язычницей она, вроде бы, тоже не была, но что бы не знать таких простых традиционных установок... При этом будучи германского происхождения. Марвин же, по происхождению из гибернов, был знаком с данной традицией лучше неё.

— Амалия! Успокойся! Не случилось ничего худого, наоборот, ты должна радоваться!

— Радоваться?! О чём это ты?.. — всхлипнула она, вытирая слёзы рукой.

— Ты разве не знаешь, что в старину у ваших народов практиковалась традиция, да и сейчас тоже практикуется, бросания яблока юношами в ту девушку, которая ему приглянулась. Если девице нравился бросивший в неё яблоко, она поднимала это яблоко и кусала его. Следовательно, если не нравился, она этот жест игнорировала... Скажи, тебе нравится Фолькер? — спросил он и добродушно улыбнулся.

— Я... — начала вдруг успокоившаяся Амалия, — Я не знаю, что и ответить...

— А ты отвечай, как есть, — продолжил продолжающий улыбаться Марвин.

— Мне действительно нравится Фолькер... — заключила она и опустила голову.

— Тогда ты должна была поступить иначе!

Когда Марвин проснулся на следующее утро, Амалии снова не было рядом. Проснулся он в сумерках, значит, до завтрака было ещё далеко, и потому он решил немного прогуляться перед утренним приёмом пищи.

На улице дождь как-будто не моросил, но влажность стояла чрезвычайно сильная, и оттого создавалось ощущение, что оказался не на улице, а в сильно влажном помещении.

На берег идти было незачем — слишком грязно. Да и дорога до Косзана тоже не особа чиста — тропа совсем размокла. И потому Марвин принял решение пойти в западном направлении — к небольшому леску около деревни. Дорога туда от места его временного проживания была не натоптана и густо покрыта травой, по которой Марвин шагал совсем босиком — иной раз он любил так вот «единиться» с природой.

Погружённый в свои раздумья он и не заметил, как оказался совсем далеко от деревени. Развернулся — позади показалось утреннее зарево оранжевого цвета, протиснувшееся сквозь облака на горизонте — сам лес был не сильно густой, и потому рассмотреть сию красоту не составляло труда. Но долго ему не суждено было любоваться этим рассветом — через несколько мгновений солнце уже снова было укрыто тучами.

Он развернулся в том направлении, в котором ещё недавно шёл без оглядки, шелестя ступнями по влажной траве и ощущая ими влажные прикосновения дождевых капель и утренней росы — прямо перед ним, метрах в двадцати, на том самом поваленном дереве, в котором ещё недавно не было ничего примечательного, сидел некто — таинственный белый силуэт, окутанный белой мантией в капюшоне, повёрнутый к нему спиной. Марвин почувствовал испуг и в то же время заинтересованность. Однако был всё же более склонен к побегу — он всегда был трусоват.

— Подойти, — услышал он властный и в то же время добродушный тон в этой просьбе, доносящейся из глубин его сознания, но он почему-то был уверен, что «произнёс» это таким образом именно этот Некто.

Страх покинул тело путника и он повиновался.

Уже когда он подошёл совсем близко, Некто медленно встал — тем самым заставив Марвина остановиться — и повернулся к нему лицом. Лица его разобрать было невозможно — его густо закрывал капюшон, да и утренние сумерки не позволяли. Однако в нижней части лица им были обнаружены красные тонкие губы правильной формы на бледном, словно призрачном, лице.

Кругом стояла сумеречная темень, но во мраке различались две человеческие фигуры в капюшонах: одна в белом, другая в тёмно-бордовом, но в сумерках сия мантия приобрела чёрный цвет. Атмосфера была таинственная и интригующая.