Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

Она чувствовала их за спиной. Тяжёлое дыхание, скрип носилок, сдержанные стоны раненых. Сверри — тот, чьё имя она повторяла про себя, как заклинание, чтобы не забыть, — лежал на носилках без сознания, его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Скверна поднималась выше груди, к шее. Она не убивала — она ждала. Как всё в этом мире. Как пустота. Как память. Эрленд, молодой «Волк» с пепельными волосами и веснушками, которые теперь казались пятнами грязи на его бледном лице, бредил во сне. Он шептал что-то о доме, о матери, о тёплом хлебе, который она пекла по утрам. Орм шёл сам, прижимая к груди сломанное копьё, и его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — смотрели в никуда. Он не жаловался. Не просил помощи. Он просто шёл, потому что если он остановится — умрёт. А умирать он не хотел. Не здесь. Не сейчас. Не от скверны.

Ирис замыкала колонну. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она шла, и её руки — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже от высушенных трав и мазей — были сжаты в кулаки. Она проверяла раненых на ходу, меняла повязки, вливала в рты отвары из сушёных трав — последние, которые оставались на донышке мешка. Она не думала о себе. Не могла. Если она начнёт думать о себе, о своей боли, о своём страхе, она перестанет быть той, кем должна быть. А должна она быть сильной. Для них. Для всех, кто ждал. Для всех, кто надеялся. Для всех, кто не сдавался.

II

Они шли уже час, когда Лира почувствовала, что что-то не так. Не звук — воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее, почти осязаемым. В нём появился новый запах — не камня, не сырости, не той сладковатой, приторной гнили, которая стала привычной в старых шахтах. Запах был другим. Металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом.

Она остановилась. Подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты чувствуешь?

Лис была в десяти шагах впереди. Она уже остановилась, когда Лира подняла руку. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — был прикован к тропе впереди. Она смотрела не на камни — на следы. Следы на влажной земле, которые не были их. Следы, которые не могли быть звериными — слишком ровные, слишком глубокие, слишком человеческие. Следы сапог. Много сапог. И они были свежими. Очень свежими. Им не было и часа.

— Чувствую, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Следы. Свежие. Не наши. Идут с юга, пересекают нашу тропу. И уходят на север. К перевалам. Мы не одни здесь, Лира. Кто-то был здесь. Недавно. И кто-то шёл по нашему следу.

— Наёмники? — спросил Рагнар. Он стоял у стены, его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, пальцы не двигались, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на следы, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, была не усталость — готовность. — Те, кто остался от лагеря? Те, кто сбежал, когда мы напали на них? Они могли собраться. Они могли пойти за нами. Они могли…

— Могли, — перебила его Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я не думаю, что они из того лагеря. Тот лагерь был слишком разбит. Слишком разорён. Они бежали в панике. Они не могли организовать погоню так быстро. Это кто-то другой. Кто-то, кто знал, что мы здесь. Кто-то, кто ждал.

— Эрик, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Он знает, где мы. Он знает, куда мы идём. Он послал их. Он хочет, чтобы мы не дошли до перевалов. Он хочет, чтобы мы умерли здесь. В этом ущелье. В этой пустоте.

Лира смотрела на неё, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — принятие. Она приняла то, что Ирис сказала правду. Не всю — достаточно. Чтобы идти. Чтобы не сдаваться. Чтобы помнить.

— Тогда мы должны идти быстрее, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы должны догнать Эйнара. Мы должны предупредить его. Мы должны быть вместе. Потому что если мы разделимся — они убьют нас поодиночке. Мы — «Серые Волки». Волки не сдаются. Волки держатся вместе.

III

Они ускорили шаг. Тропа сужалась, стены сходились, и воздух становился тяжелее, почти осязаемым. Пахло камнем, сыростью и ещё чем-то — металлическим, острым, почти электрическим. Как перед грозой. Как перед битвой. Как перед концом. Лира шла первой, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но смерть пока пряталась.

Она не заметила, как тропа расширилась. Как стены раздвинулись, превратившись в широкую, каменную площадку, окружённую скалами. Площадка была ровной, почти гладкой, как будто кто-то специально выровнял её для битвы. Как будто кто-то ждал их здесь. Как будто кто-то знал, что они придут.

Лира остановилась. Подняла руку — сигнал остановки. Отряд замер. Только дыхание. Только запах пота и старой кожи. Только шелест ветра. И тишина. Которая стала плотнее. Тяжелее. Беспамятнее.

— Лис, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты видишь?

— Вижу, — ответила Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Следы. Они ведут на площадку. И обрываются. Как будто они просто исчезли. Как будто их не было. Как будто они растворились в воздухе.

— Они не растворились, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Они здесь. Они ждут. Они знают, что мы идём. Они готовы.

Лира смотрела на площадку, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — не было страха. Был холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не надежда — принятие. Она приняла то, что это место станет их полем боя. Не смирилась — приняла. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Мы пройдём, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Мы пройдём, Лис. Потому что если не мы — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что мы — «Серые Волки». Волки не сдаются.

---

Часть вторая. Тишина перед ударом

IV

Они вышли на площадку, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, но не принеся тепла. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй. Но в этом ветре, в этом холоде, в этом ожидании, было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали.

Лира шла первой. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — сканировал стены, пол, потолок. Она искала врага. Искала ловушку. Искала смерть. Но врага не было. Только камни. Только пыль. Только тишина. И тени, которые больше не прятались — они стояли открыто, чёрные, маслянистые, почти живые, и смотрели на проходящих мимо людей пустыми, светлыми глазами. Они не нападали. Не прятались. Просто смотрели.

— Они не трогают нас, — сказала Лис, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось удивление. — Они... боятся? Или не боятся — но не нападают. Какая разница?

— Они не нападают, потому что ты не боишься, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Они чувствуют страх. Они питаются страхом. Как пустота питается памятью. Ты не боишься — они не трогают. Мы не боимся — они не тронут. Или не не тронут — но попытаются. Какая разница?

— Никакой, — ответила Лис, и она пошла дальше.

Они прошли половину площадки, когда Лира услышала звук. Не шёпот камней, не дыхание теней. Щелчок. Металлический, резкий, почти неуловимый. Щелчок арбалетного замка.

Она не закричала. Не позвала на помощь. Не выхватила нож. Она замерла. Как учил её Бьорн. Как учил её Эйнар. Как учат всех, кто хочет выжить в этом мире. «Если ты не знаешь, что перед тобой — не двигайся. Если ты не знаешь, кто ты — не дыши. Если ты не знаешь, зачем ты здесь — не думай. Просто замри. Стань камнем. Стань тенью. Стань пустотой».

Она замерла. Не дышала. Не моргала. Не думала. Только слушала. И ждала.

— Ложись! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Стрелы! Берегись!

Лира упала. Её тело ударилось о камни, и в тот же миг над ней, со свистом, как стая птиц, как стая теней, как стая пустоты, пролетели стрелы. Они вонзились в камни, в землю, в повозку, в ту самую повозку, где лежали раненые. Одна стрела задела плечо Рагнару — не глубоко, царапина. Другая — ногу одного из «Волков». Третья — прошла мимо всех, исчезла в темноте, как исчезает память, когда некому её помнить.

— Засада! — крикнул Рагнар, и его голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Пригнуться! Щиты вверх! Не поднимать голов! Они стреляют сверху!

Лира подняла голову. На скалах, на высоте двадцати, тридцати, пятидесяти футов, стояли люди. Их были десятки. Они не носили доспехов — только тёмные, потрёпанные плащи, которые сливались с камнями. В руках они держали арбалеты, и их лица — бледные, почти белые, с глубокими тенями под глазами — смотрели на отряд с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

Они не кричали. Не приказывали. Не требовали сдаться. Они просто стреляли. Стрела за стрелой. Метко. Беспощадно. Как наёмники, которые знают, что их жертвы обречены.

V

Лис укрылась за камнем, выхватывая обсидиановый нож. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сканировал скалы, считая стрелков. Их было четырнадцать. Может быть, пятнадцать. Может быть, больше. Она не могла сосчитать точно — они двигались слишком быстро, перезаряжая арбалеты, меняя позиции, как стая волков, которая окружает добычу.

— Рагнар! — крикнула Лис, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прикрой меня! Я должна добраться до правого склона! Если я сниму их с той стороны, мы сможем прорваться!

— Иди! — ответил Рагнар, и он шагнул вперёд, поднимая щит. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки. Левая рука висела плетью, но правая сжимала меч — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью. Он не боялся. Не мог. Надежды нет, страха — тоже. Только память. Только имя. Только цель. — Иди, Лис! Я задержу их!

Лис побежала. Её ноги несли её быстро, почти бесшумно, и в этой скорости, в этой ярости, в этой безнадёжности было что-то, от чего даже стрелки на скалах замерли на мгновение, не успев перезарядить арбалеты. Она добежала до правого склона, вскочила на выступ, и её нож блеснул в сером свете, как чёрная молния. Первый стрелок упал, его горло было перерезано, и кровь — тёмная, густая, почти чёрная — потекла по камням, смешиваясь с серой, маслянистой пылью.

Второй стрелок. Третий. Четвёртый. Лис работала быстро, безжалостно, как машина, как тень, как память, которая не хочет умирать. Она не считала убитых. Не могла. Если начнёт считать — она сойдёт с ума. А сходить с ума она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не от счёта.

VI

Лира сражалась в центре площадки, прикрывая носилки с ранеными. Её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был прикован к скалам, к стрелкам, которые продолжали стрелять. Она не знала, сколько их осталось. Не знала, выживут ли они. Не знала, увидит ли завтрашний закат. Знала только, что она должна защищать. Тех, кто лежал на носилках. Тех, кто не мог защитить себя. Тех, кто верил ей.

Стрела пролетела мимо её лица, царапая щёку. Она не почувствовала боли — только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Она уклонилась, пригнулась, и вторая стрела вонзилась в камень в том месте, где только что была её голова. Она не остановилась. Не замерла. Она продолжала двигаться, прикрывая раненых, отбивая стрелы обломком копья, который подобрала с земли.

— Орм! — крикнула она, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Прикрой Сверри! Я не могу быть везде!

Орм кивнул. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и он сжимал в правой руке сломанное копьё. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками — были открыты. Он не боялся. Не мог. Слишком много страха, слишком много крови, слишком много имён, которые нужно было запомнить. Он шагнул вперёд, заслоняя носилки, и его копьё блеснуло в сером свете, отражая стрелу, которая летела прямо в грудь Сверри.

— Я прикрою, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я не дам ему умереть. Клянусь.

VII

Ирис была в центре схватки. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она работала. Перевязывала раненых, вливала в рты последние отвары, зажимала раны, из которых текла кровь. Она не смотрела на стрелки. Не смотрела на скалы. Она смотрела на своих. На тех, кто нуждался в ней. На тех, кто верил ей. На тех, кто не мог выжить без неё.

Она не заметила, как один из наёмников спустился со скалы. Он был высоким, широкоплечим, с бледным лицом и пустыми, светлыми глазами. В руке он держал меч — длинный, прямой, с узким долом посередине. Он не кричал. Не приказывал. Он просто шёл к ней. К носилкам. К Сверри, который лежал без сознания, и его лицо было белым, как мел, и под кожей пульсировали чёрные, маслянистые жилки.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Сзади! Берегись!

Ирис обернулась. Наёмник был в двух шагах. Его меч был поднят для удара. Он целился не в неё — в Сверри. Он хотел добить раненого. Он хотел, чтобы они страдали. Он хотел, чтобы они знали, что их защита бесполезна.

---

Часть третья. Мгновение выбора

VIII

Ирис не думала. Не считала. Не вспоминала. Её тело знало, что делать, быстрее, чем разум. Она выхватила нож — короткий, широкий, с чёрной рукоятью, который носила с Терновой Гривы. Нож был старым, потёртым, с зазубринами на лезвии, которые она не могла заточить, потому что у неё не было точильного камня. Но она держала его. Она держала его, потому что если она выпустит нож — она выпустит себя. А выпускать себя она не хотела. Не здесь. Не сейчас. Не перед этим наёмником.

Она бросилась вперёд. Не в сторону — навстречу. Её тело двигалось быстрее мысли, быстрее памяти, быстрее имени. Она ударила снизу вверх, целя в то место, где доспехи расходились. Там, где кожа была открыта. Там, где удар был смертельным.

Нож вошёл в тело наёмника, как нож в масло. Он не закричал. Не застонал. Не попытался защититься. Он просто замер. Его глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — расширились. В них, в этой глубине, в этом ожидании, мелькнуло что-то живое. Искра. Память. Имя. Он смотрел на Ирис, и в его взгляде, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего даже Ирис, которая видела слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить, почувствовала холод. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

Он упал. Его тело ударилось о камни, и из раны, из этой глубины, из этого ожидания, потекла кровь. Тёмная, густая, почти чёрная. Она смешивалась с серой, маслянистой пылью, превращаясь в нечто липкое, почти живое. Наёмник лежал на спине, глядя в серое, равнодушное небо, и его глаза — пустые, светлые, с точечными зрачками — были открыты. Он не дышал. Он был мёртв.

Ирис смотрела на него. На свои руки. На нож, который был зажат в её правой руке. Нож был красным. Кровь текла по лезвию, по рукояти, по её пальцам. Она не чувствовала её. Не чувствовала ничего. Только холод. Холод человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, было что-то ещё. Не страх — осознание. Она только что убила человека. Не тень. Не двойника. Не пустоту. Человека. Живого. Тёплого. С именем, с лицом, с памятью.

Она убила его.

IX

Мир вокруг неё замер. Схватка продолжалась, но Ирис не слышала её. Не видела. Не чувствовала. Она стояла над телом наёмника, и её руки дрожали. Нож выпал из пальцев, звякнул о камень, и этот звук — тонкий, болезненный, почти невыносимый — вернул её в реальность.

Она опустилась на колени. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она кашляла — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на свои руки. На кровь. На лицо человека, которого она убила. Его глаза были открыты, и в них, в этой глубине, в этом ожидании, не было ни страха, ни надежды, ни усталости. Только пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна.

Она не знала, как его зовут. Не знала, был ли у него дом, семья, дети. Не знала, почему он оказался здесь, в этом ущелье, с этим мечом, с этой целью. Она знала только одно: она убила его. И это изменило её.

— Ирис! — крикнула Лира, и её голос прорвал тишину, как меч прорывает кожу. — Ирис, ты жива? Ты ранена?

Ирис подняла голову. Лира стояла в трёх шагах, её единственный глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками — был прикован к ней. В нём, в этой глубине, в этом ожидании, была тревога. Не страх — тревога. Она не знала, что случилось. Она видела только, что Ирис упала на колени. Что она не двигается. Что она смотрит на свои руки.

— Я... — начала Ирис, но её голос сорвался. Она не могла говорить. Не могла думать. Не могла дышать. Она смотрела на свои руки, и в её голове, в той пустоте, где надежда умирала, но не хотела сдаваться, медленно, как капли смолы, падали слова. «Я убила человека. Я убила человека. Я убила человека». Она повторяла их про себя, как заклинание, как молитву, как клятву. Чтобы не забыть. Чтобы не исчезнуть. Чтобы не сойти с ума.

X

Схватка затихала. Лис и Рагнар добивали последних наёмников на скалах. «Волки» сомкнули строй, отбивая последние атаки. На площадке лежали тела — и свои, и чужие. Кровь смешивалась с пылью, превращаясь в серую, маслянистую грязь. В воздухе пахло железом, потом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом пустоты. Но этот запах был не мёртвым, не выветрившимся — живым. Трепещущим. Почти человеческим. Как будто сама пустота дышала в этом воздухе, ждала, слушала, запоминала.

Лис спустилась со скалы, её лицо было бледным, почти прозрачным, и в единственном глазу — живом, остром, почти хищном — была усталость. Такая же, как у всех. Такая же глубокая. Такая же тяжёлая. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — перебирали обсидиановый нож. Нож был чистым — ни крови, ни пыли, ни памяти. Только холод. Только пустота. Только ожидание.

— Потери, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Один убитый — молодой «Волк» по имени Бьорн. Стрела попала в шею. Умер мгновенно. Трое легко ранены — царапины, ушибы. Двое тяжело ранены — Сверри и Эрленд. Скверна поднялась. Ирис... Ирис не в порядке.

Лира подошла к Ирис, опустилась на корточки рядом с ней. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и она смотрела на Ирис, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была не усталость — понимание. Она знала, что чувствует Ирис. Она сама прошла через это. Не так давно. Не в этом бою — в другом. Когда она впервые убила человека. Когда она поняла, что жизнь — это не только спасение. Что иногда она — это смерть.

— Ирис, — сказала Лира, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как лекарство. — Ирис, посмотри на меня. Ты слышишь меня?

Ирис подняла голову. Её глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — были пустыми. Не теми, стеклянными, маслянистыми, которые давили на уши в Тронном зале. Другими. Пустотой человека, который только что понял, что он способен на убийство. Который только что переступил черту. Который больше не сможет вернуться назад.

— Я убила его, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Я убила его, Лира. Я не хотела. Я не знала, что делаю. Я просто хотела защитить Сверри. Я хотела, чтобы он не умер. А он... он умер. Я убила его. Я...

— Ты спасла Сверри, — сказала Лира, и её голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты спасла Сверри, Ирис. Он жив. Он дышит. Он не умер. Ты сделала это. Ты защитила его. Ты сделала то, что должна была сделать.

— Но я убила человека, — сказала Ирис, и её голос дрогнул. — Я убила человека, Лира. Я — лекарь. Я не должна была убивать. Я должна была лечить. Я...

— Ты — воин, — сказала Лира, и её голос стал твёрже, почти стальным. — Ты — воин, Ирис. Ты всегда была воином. С тех пор, как ты взяла в руки нож. С тех пор, как ты перевязала первую рану. С тех пор, как ты решила защищать. Ты не просто лекарь. Ты — защитница. Ты — «Волк». Волки убивают, когда нужно защищать. Ты сделала это. Ты защитила своего. Ты сделала то, что должна была сделать. Не вини себя. Не сдавайся. Мы нужны тебе живой. Ты нужна нам живой.