Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 9

ГЛАВА 41. ПОСЛЕ ВЗРЫВА

Часть первая. Утро в пепле

I

Эйнар проснулся от того, что не мог дышать. Не потому, что кто-то сжимал его горло, и не потому, что скверна поднялась к легким — просто в воздухе было слишком много пыли. Серой, маслянистой, почти живой. Она осела на лицо, на губы, на веки, и когда он открыл глаза, мир перед ним был мутным, размытым, как отражение в запотевшем зеркале.

Он лежал на спине, глядя в небо. Оно было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй, но он не разгонял пыль — только перегонял её с места на место, заставляя танцевать в воздухе бесконечный, унылый вальс. Эйнар не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он вышел из зала. Может быть, час. Может быть, три. Может быть, вся ночь.

Правая рука всё ещё сжимала стальной меч Рагнара. Пальцы онемели — не от скверны, от того, что слишком долго держали рукоять. Он разжал их с усилием, и суставы хрустнули, как сухие ветки под ногами. Ладонь была красной, потрескавшейся, с глубокими следами от намотки рукояти, въевшимися в кожу, как шрамы, как память, как имя. Он посмотрел на меч — сталь была чистой, ни крови, ни пыли, ни намёка на то, что этим клинком всего несколько часов назад он убил своё отражение. Меч не помнил. И это было хорошо.

Левая культя молчала. Не пульсировала, не болела, не светилась. Она была просто культёй. Просто шрамом. Просто концом того, что когда-то было рукой. Ирис сказала бы, что это плохой знак — что скверна поднялась выше плеча, добралась до сердца, начала выжигать память изнутри. Но Ирис не было рядом. Ирис была в лагере, со всеми остальными, с теми, кто ждал. А он лежал здесь, у входа в руины, и смотрел на серое, безразличное небо, и не чувствовал ничего.

Кроме пыли.

Он сел. Медленно, осторожно, проверяя, слушается ли тело. Позвоночник хрустнул, колени заныли, плечо, которое задел двойник в последней схватке, отозвалось тупой, ноющей болью. Не смертельной — противной. Рана была неглубокой, но она не затягивалась. Края её были чёрными, маслянистыми, как у всех ран, которые наносили тени, двойники, отражения. Скверна была внутри неё, но не распространялась — просто жила там, как змея в норе, свернувшись кольцом и греясь на чужом тепле.

Он поднялся. Ноги не дрожали. Спина не болела. Он чувствовал себя странно — не отдохнувшим, не бодрым, а каким-то... пустым. Не той пустотой, которая ждала, которая тянула, которая звала. Другой. Пустотой человека, который только что закончил большое дело и не знает, что делать дальше.

Крепость Чёрного Ворона стояла за его спиной. Он обернулся и посмотрел на неё — и не узнал.

Ворота были открыты, но не в привычном смысле — они просто перестали быть воротами. Камень, из которого была сложена арка, стал серым, пористым, сыплющимся, как старая кость. Чёрный, маслянистый блеск, который покрывал стены в первые дни, исчез, уступив место матовой, безжизненной поверхности, на которой не осталось даже следов от осколков. Башни, которые раньше казались бесконечно высокими, теперь выглядели просто старыми, полуразрушенными, покосившимися. Одно из окон обвалилось, и сквозь зияющую дыру было видно небо — серое, низкое, равнодушное.

Крепость умерла. Не тогда, когда взорвался трон, — тогда она только начала умирать. А теперь, спустя несколько часов, она была мертва окончательно. Как животное, из которого выпустили всю кровь. Как дерево, у которого выжгли корни. Как имя, которое никто не помнит.

II

Эйнар пошёл к лагерю. Не спеша, не оглядываясь, просто ставя одну ногу перед другой. Сапоги хлюпали в серой, маслянистой жиже, которая покрывала землю на сотню шагов вокруг крепости — остатки трона, пыль Стёкла, память тысяч имён, рассыпавшаяся в прах. Жижа была холодной, но не ледяной, и когда она попадала на кожу, не жгла, не липла, не впитывалась. Она просто была. Как грязь, как песок, как всё, что когда-то было живым, а теперь перестало.

Лагерь проснулся. Из палаток вылезали «Волки» — бледные, уставшие, но живые. Кто-то чистил оружие, кто-то перевязывал раны, кто-то просто сидел на камнях и смотрел на восток, туда, где солнце всё ещё не могло пробиться сквозь тучи. Костры догорели — дров не осталось, и люди жались друг к другу, пытаясь согреться дыханием. Дым от потухших углей смешивался с серой пылью, и воздух казался густым, почти жидким, как кисель, как кровь, как та настойка, которую Хельга влила в него много лет назад.

Ирис сидела у повозки с ранеными. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и под глазами залегли тени — не те, обычные, которые проходят после нескольких часов отдыха, а глубокие, чёрные, как вода в колодце мёртвой деревни. Она не спала. Слишком много раненых, слишком много страха, слишком много надежды, которая, наконец-то, начала возвращаться. Она кашлянула — сухо, рвано, почти нечеловечески. Дым Тоомаса забился в лёгкие, и она не могла откашляться. Но она не жаловалась. Она смотрела на Эйнара, и когда он подошёл достаточно близко, чтобы она могла рассмотреть его лицо, она улыбнулась.

Впервые за много дней.

— Ты жив, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как молитва. — Ты жив, Эйнар. Этого достаточно.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

III

Лира лежала в палатке. Когда Эйнар заглянул внутрь, она не спала — сидела, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и смотрела на свои руки. Пальцы были тонкими, бледными, с длинными ногтями, которые никто не стриг много дней. Они были чистыми — ни пыли, ни крови, ни следов цепей. Только несколько царапин на запястьях, там, где невидимые оковы врезались в кожу. Царапины были белыми, почти прозрачными, и они не болели — только напоминали.

Она подняла голову, когда он вошёл. Левый глаз — тёмный, глубокий, с красными прожилками на белках — был живым. Не пустым, не светлым, не с точечными зрачками. Живым. Она видела его. Знала. Помнила. Не всё — достаточно.

— Трон рухнул, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение.

— Рухнул, — ответил он, садясь на лежанку напротив. — Зеркала погасли. Твои цепи рассыпались в пыль. Ты свободна, Лира.

Она смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что кончилось. Всё. Десять дней плена. Десять дней забытья. Десять дней, когда она была не собой — ключом, топливом, памятью, которую сжигали, чтобы воскресить тирана. Но тиран не воскрес. А она — да.

— Я не чувствую их, — сказала она, и её голос был хриплым, чужим, но он был. Она могла говорить. Это было главным. — Имён. Шёпота. Плача. Ничего. Только тишина. Настоящая. Человеческая. Я... я не знаю, что с собой делать.

— Привыкай, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Тишина — это не враг. Это отдых. Ты заслужила его.

Она покачала головой — не отрицая, не утверждая, а как-то странно, почти печально.

— Не знаю, — сказала она. — В плену я хотя бы знала, чего хочу. Свободы. Памяти. Мести. А теперь... я не знаю. Я не помню, чего хотела до того, как меня схватили. Я не помню, какой была. Я не помню, как смеялась. Как плакала. Как любила брата. Только имя. Бьорн. И то, что я его любила. Этого мало, Эйнар. Этого очень мало.

Он смотрел на неё, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было жалости. Было понимание. Он знал, что такое не помнить. Знал, что такое быть пустым. Знал, что такое возвращаться к себе по кусочкам, как собирать рассыпанную мозаику, не зная, какой была картинка изначально.

— Вспомнишь, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не всё — достаточно. А остальное... мы поможем. Я помню, как ты смеялась. Я помню, как ты плакала. Я помню, как ты училась держать меч. Я помню тебя, Лира. Не тень — человека. Этого достаточно, чтобы ты не исчезла.

Она смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была благодарность. Немая, тяжёлая, почти болезненная.

— Спасибо, — прошептала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где благодарили только за кровь и жизнь, а за слова — никогда.

— Не благодари, — ответил он, поднимаясь. — Мы — «Волки». Волки не бросают своих.

Часть вторая. Поиски Эрика

IV

Рагнар собрал отряд через час после рассвета. Солнце так и не показалось из-за туч — небо оставалось серым, низким, равнодушным, и в этом свете, в этом ожидании, в этой пустоте было что-то, от чего даже бывалые «Волки» вздрагивали. Не от холода — от предчувствия. Слишком тихо было вокруг. Слишком спокойно. Слишком... мёртво.

Лис уже ушла вперёд, к крепости, когда Эйнар ещё спал у входа. Она вернулась через час, бесшумная, как тень, как призрак, как память. Её единственный глаз — живой, острый, почти хищный — сверкал в сером свете, как уголь, как лезвие, как надежда. Но надежды в этом взгляде не было. Была тревога.

— Крепость мертва, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Я проверила все залы. Все коридоры. Все переходы. Зеркал нет. Трона нет. Даже той чёрной, маслянистой слизи, которая покрывала стены, больше нет. Только камень. Только пыль. Только пустота. Но...

Она замолчала, и в её единственном глазу — живом, остром, почти хищном — мелькнуло что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх — неуверенность.

— Что? — спросил Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Говори, Лис. Мы не дети.

— Я не нашла тела, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Лорда Эрика. Его нет среди руин. Нет у главного зеркала. Нет в зале. Нет в коридорах. Я обшарила каждый угол, каждую трещину, каждую тень. Его нет.

Рагнар молчал. Эйнар молчал. Ирис, стоявшая у повозки, подняла голову, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками — была тревога. Не страх — тревога.

— Как это — нет? — спросила она, и её голос дрогнул. — Он не мог уйти. Он был ранен. Он едва стоял. Он не мог пройти через завал. Не мог открыть дверь. Не мог...

— Мог, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он — хранитель этого места. Он знал каждый проход, каждый тайный ход, каждую щель. Если кто и мог выжить после взрыва трона — то он. Он ушёл. Не в крепости — под ней. Или за ней. Или внутри неё. Но он ушёл.

V

Они вошли в крепость втроём — Эйнар, Лис и Рагнар. Лира хотела идти с ними, но Ирис запретила: «Ты едва стоишь. Ты не сможешь держать меч. Ты будешь обузой». Лира не спорила. Только сжала челюсти и осталась у входа, сжимая в правой руке обсидиановый осколок — тот самый, который подобрала с земли у трона. Маленький, острый, почти игрушечный. Но она знала: такой осколок может убить не тело — память. Если Эрик вернётся — она будет готова.

Главный зал изменился. Неузнаваемо. Трон из осколков исчез — на его месте зияла глубокая, чёрная вмятина, из которой сочился едва заметный, но свежий запах. Не пустоты — озона, как после грозы. Стены, которые раньше были зеркальными, гладкими, маслянистыми, теперь стали шершавыми, серыми, пористыми, как пемза. Семь малых зеркал превратились в семь чёрных провалов — ни стекла, ни рамы, только пустота. Трещины на полу, которые раньше пульсировали голубоватым светом, теперь были просто трещинами — глубокими, узкими, безжизненными.

Лис подошла к тому месту, где раньше стояло главное зеркало. Торцевая стена была цела — каменная, серая, без намёка на то, что здесь когда-то была дверь в пустоту. Но у подножия стены, там, где пол встречался со стеной, она нашла следы.

— Смотри, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар опустился на корточки. Пол был покрыт серой, маслянистой пылью — остатками трона, — но на пыли, в двух шагах от стены, отчётливо виднелись следы. Не отпечатки сапог — полосы. Длинные, тонкие, параллельные, вдавленные в пыль с такой силой, что они дошли до самого камня. Следы ногтей. Человеческих ногтей. Кто-то полз. Кто-то, умирая, цеплялся за пол, пытаясь уползти подальше от места взрыва.

— Он был здесь, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — После взрыва. Он выжил. Выполз из-под обломков. И уполз.

— Но куда? — спросила Лис, и она обвела взглядом зал. — Здесь нет дверей. Нет проходов. Нет щелей. Только камень.

Эйнар поднялся, стряхнул с коленей налипшую пыль. Пыль была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, он чувствовал не пустоту — направление. Следы ногтей уходили от стены, но не к выходу из зала. Они уходили к восточной стене. К той самой, где раньше не было ничего, кроме гладкого, чёрного камня.

Он подошёл к восточной стене, остановился в шаге. Камень был серым, шершавым, пористым — как и все стены в зале после взрыва. Но в одном месте, на высоте пояса, камень был другого оттенка. Чуть темнее. Чуть плотнее. Чуть... живее, что ли.

— Здесь что-то было, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение. — Дверь. Проход. Арка. Её заложили много лет назад. А потом... кто-то открыл её снова.

Лис подошла к нему, провела пальцами по камню. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — дрожали. Не от холода — от напряжения.

— Я чувствую, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание. — Здесь не камень. Здесь... воздух. Тонкий. Холодный. Почти живой. Там, за стеной, что-то есть. Пустота. Или не пустота — коридор. Или не коридор — ловушка. Какая разница?

— Никакой, — ответил Эйнар, и он упёрся ладонями в стену. Камень не поддавался — он был твёрдым, как и полагается камню. Но в том месте, где оттенок был темнее, Эйнар чувствовал не холод — тепло. Слабое, едва заметное, но живое.

VI

Рагнар принёс лом — длинный, тяжёлый, из-под обломков повозки. Он упёр его в стену у того места, где оттенок менялся, и навалился всем телом. Камень не треснул — он осыпался. Как песок. Как пепел. Как память, которая умирает, но не хочет исчезать. Серая, маслянистая труха посыпалась на пол, и из-под неё, из этой глубины, из этого ожидания, потянуло холодом. Не тем, стеклянным, маслянистым, который был в зале раньше. Другим. Подземным. Древним. Тем, который был здесь задолго до Корвуса, до Стекла, до пустоты.

В стене открылась арка. Невысокая, узкая, с грубо обтёсанными краями. За ней — темнота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой темноте, в этой глубине, в этом ожидании, Лис увидела не пустоту — ступени. Каменные, стёртые, уходящие вниз.

— Тоннель, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. — Он ушёл туда. Вниз. Под крепость. В старые шахты. Или в катакомбы. Или в чрево самой скалы.

— Мы должны идти за ним, — сказал Эйнар, и это был не вопрос — утверждение. — Он жив. Он ранен. Он не сможет уйти далеко. Мы нагоним его. Убьём. Или возьмём в плен. Или узнаем, что он задумал. Но мы должны идти.

Рагнар молчал. Смотрел на арку, на темноту за ней, на ступени, уходящие вниз. Его левая рука висела плетью — пальцы не двигались, и он знал, что уже никогда не сожмутся. Скверна поднялась выше локтя, выше плеча, к шее. Скоро она дойдёт до сердца. Скоро он забудет, кто он. Скоро он станет пустотой. Но он не жаловался. Жаловаться было некому. И незачем.

— Не все, — сказал он, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Не все пойдут. Кто-то должен остаться. Кто-то должен вернуться к перевалам. К союзникам. Рассказать, что здесь произошло. Предупредить.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

Часть третья. След в никуда

VII

Лис спустилась в тоннель первой. Факел в её руке горел тускло, маслянисто, почти не давая света, но она не жаловалась. Разведчики не жалуются. Они делают своё дело и уходят. Или остаются. Какая разница?

Ступени были старыми, стёртыми, покрытыми тонким слоем серой, маслянистой пыли. Они уходили вниз, в темноту, и Лис считала их, чтобы не потерять направление. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. На пятидесятой ступени тоннель расширился, превратившись в узкий, низкий коридор с грубо обтёсанными стенами. Стены были не каменными — земляными, глиняными, с вкраплениями слюды и кварца. Они блестели в свете факела, как звёзды, как осколки, как память, которая умирает, но не хочет исчезать.

Она подняла руку — сигнал остановки. Эйнар замер, Рагнар замер. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. Но в этой тишине, в этой глубине, в этом ожидании, Лис услышала не пустоту — дыхание. Слабое, прерывистое, почти нечеловеческое. Кто-то был впереди. Живой. Или не живой — но дышащий. Какая разница?

— Он там, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — В конце коридора. Я слышу его. Он не двигается. Лежит. Или сидит. Или ждёт. Какая разница?

Эйнар шагнул вперёд, обходя Лис. Его правая рука сжимала стальной меч, левая культя молчала. Он не знал, что найдёт в конце этого тоннеля. Может быть, умирающего Эрика, который будет молить о пощаде. Может быть, его тень, которая будет ждать, чтобы напасть. Может быть, пустоту. А может быть, ничего. Какая разница?

Они прошли ещё пятьдесят шагов. Коридор закончился тупиком — глухой, земляной стеной, из которой торчали корни каких-то древних, давно умерших растений. Но у подножия стены, на глиняном полу, лежало что-то тёмное, бесформенное. Лис подняла факел выше, и свет упал на...

Чёрный плащ. Рваный, прожжённый, покрытый серой пылью. Тот самый, в котором лорд Эрик вышел из зеркала в первый раз. Он лежал на полу, смятый, пустой, как сброшенная змеиная кожа. Но рядом с ним — следы. Не полосы от ногтей — отпечатки сапог. Чёткие, глубокие, свежие. Они уходили не обратно, к лестнице, а... в стену.

— Он прошёл сквозь землю, — сказал Рагнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Или не прошёл — его провели. Или не его — его тень. Какая разница?

Лис опустилась на корточки, провела пальцами по отпечаткам. Пальцы были холодными — не просто холодными, а абсолютно холодными, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота. Но в этом холоде, в этой глубине, в этом ожидании, она чувствовала не пустоту — направление. Следы уходили не в стену — вдоль неё, вправо, туда, где в глине была едва заметная расселина, почти незаметная, если не знать, куда смотреть.

— Там, — сказала она, и она указала на расселину. — Он ушёл туда. Не один — с кем-то. Следы двойные. Один тяжёлый, широкий, сбитый — его. Второй — лёгкий, почти невесомый, босой. Её. Тени. Отражения. Того самого, которое вышло из малого зеркала. Оно не рассыпалось. Оно идёт с ним. Или ведёт его.

VIII

Эйнар приказал вернуться на поверхность. Не потому, что боялся — потому, что понял: погоня в темноте, без карты, без припасов, без поддержки, — это самоубийство. А самоубийством он не занимался даже в самые чёрные дни.

Они вышли из крепости, когда солнце уже клонилось к закату. Небо было багровым — не кровавым, а тёплым, почти живым. Но в этом тепле, в этом свете, в этом ожидании, не было ничего, кроме усталости. Та же, что у Эйнара. Та же глубокая. Та же тяжёлая.

В лагере Ирис уже накормила раненых, перевязала тех, кому нужны были свежие бинты, и теперь сидела у повозки, глядя на восток. Лира сидела рядом, прислонившись плечом к её плечу, и её лицо было бледным, почти прозрачным в свете заката. Она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Он жив? — спросила Ирис, когда Эйнар подошёл. — Эрик? Вы нашли его?

— Жив, — ответил он, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Или не жив — но дышит. Какая разница? Он ушёл в старые тоннели под крепостью. След ведёт вглубь Ущелья. Туда, где даже карты Альрика нет. Туда, где, может быть, нет ничего. А может быть, есть что-то, что страшнее пустоты.

— Мы должны идти за ним, — сказала Лира, и её голос был твёрдым, почти стальным. — Он мучил меня десять дней. Он украл мою память. Он хотел воскресить Корвуса. Я не позволю ему уйти. Я пойду с вами.

— Нет, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не пойдёшь. Ты нужна здесь. С Ирис. С ранеными. Если мы не вернёмся через три дня — ты поведёшь отряд к перевалам. К союзникам. Расскажешь всё. О троне. О зеркалах. Об Эрике. О том, что мы сделали. О том, что мы не сдались.

Лира смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он не брал её с собой. От того, что он оставлял её. От того, что она снова была бесполезной.

— Ты не оставляешь меня, — сказала она, и это был не вопрос — утверждение. — Ты даёшь мне задание. Самое важное. Помнить. Рассказать. Предупредить. Это не трусость, Эйнар. Это... ответственность.

Он не ответил. Только кивнул — один раз, коротко, резко, как отдают честь. И этого было достаточно.

Часть четвёртая. Разделение отряда

IX

Эйнар созвал совет. Лис, Рагнар, Ирис, Лира. Альрик сидел в стороне, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. В руке он держал пустой мешок из-под пыли Стекла — старый, кожаный, перетянутый ремнями. Мешок был пуст, но Альрик прижимал его к груди, как прижимают младенца, как прижимают надежду, как прижимают имя, которое не хотят забыть. Он не спал. Никогда не спал, когда чувствовал опасность. Спать, когда пустота рядом, — значит умереть.

— Мы разделимся, — сказал Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Основной отряд уходит к перевалам. К союзникам. С вами — раненые, Лира, Альрик, все, кто не может держать оружие. Ирис ведёт вас.

— Я не поведу, — сказала Ирис, и её голос был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я остаюсь с тобой. Ты нужен мне живым. Если ты умрёшь там, в этих тоннелях, я не прощу себе, что не была рядом.

— Ты нужна раненым, — ответил Эйнар, и его голос был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — У них нет мази, нет бинтов, нет лекарств. Только ты. Если ты уйдёшь со мной — они умрут. Я не хочу, чтобы они умирали. Я хочу, чтобы они жили. Даже если для этого мне придётся идти без тебя.

Ирис смотрела на него, и в её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — стояли слёзы. Она не вытирала их. Не прятала. Не стыдилась. Она плакала от того, что он снова был прав. Снова. Как всегда.

— Тогда я пойду с тобой, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Моя левая рука мертва, но правая ещё помнит, как держать меч. Я не буду обузой.

— Ты не обуза, — сказал Эйнар, и он положил руку на здоровое плечо Рагнара. — Ты — брат. Мы идём вместе. Я, ты и Лис. Трое. Остальные — к перевалам.

X

Лис подошла к карте, нарисованной углём на бересте — последней, которая осталась от Альрика. Карта была старой, потрёпанной, с пометками красным углём, которые кто-то сделал много лет назад. На ней было отмечено Ущелье Чёрного Ворона, крепость, несколько троп и... ничего. Только вопрос, нарисованный дрожащей рукой: «Что здесь?»

— Тоннели уходят на юг, — сказала Лис, и она провела пальцем по карте, туда, где не было ни линий, ни пометок, ни вопросов. — Под землёй. Под скалами. Под всем Ущельем. Они ведут вглубь, в старые шахты, которые вырубили ещё до Корвуса. Говорят, там есть целый город. Подземный. Забытый. Похороненный заживо.