21:21
***
На восьмой день тишина была нарушена.
Стук в дверь — как азбука Морзе: громче, тише, словно рука дрогнула. И снова — увереннее.
Она замерла над ноутбуком. Пальцы застыли над клавиатурой.
Знала — это он. По паузам. По ритму. По тому, как воздух у двери стал другим — тяжёлым, напряжённым.
Он не ломился. Он стоял. Молчал. Дышал. Его воспитанность, его статус — всё это трещало по швам, но он не переступал черту. Просто ждал. И в этом ожидании было что-то страшнее любой пощечины — страх.
Она подошла к двери. Прижалась лбом к холодной филёнке.
— Полина.
Не громко. Не приказ. Устало. С хрипотцой.
— Открой. Пожалуйста.
Она молчала.
— Я знаю, что ты слышишь. Дай мне пять минут. Просто… дай мне увидеть тебя.
Она закрыла глаза. Рука легла на замок.
— Я не из тех, кто ждёт у порога. Ты знаешь. Но я уже стою здесь. И буду стоять, пока не откроешь.
В его голосе не было унижения. Только правда. Рациональная, взрослая, негромкая правда человека, который привык отвечать за свои слова.
Щелчок замка. Дверь открылась рывком.
Он стоял в проёме. Пальто нараспашку, под ним — чёрная водолазка. Щетина — жёсткая, небритая. Под глазами — тени, глубокие, будто он действительно не спал. Запах — не его, привычный, древесный с ванилью, а чужой: кофе, виски, горький дым. И взгляд. В нём не было ледяного контроля. Было что-то другое — живое, незащищённое, почти испуганное.
Она смотрела на него и не верила.
Он тоже молчал. Не бросался в объяснения. Дышал.
Потом сказал:
— Семь дней. Я искал тебя. Перевернул всю Москву. Нарушил всё, что нельзя и можно.
— Зачем? — спросила она, прерывая на полуслове. Голос не дрогнул, но в горле стоял ком.
— Чтобы сказать, что я не спал ни с кем. Ни с Леркой. Ни с кем другим. Это всё — сплетни. Та девушка — сестра одного из партнёров. Я подвозил её до дома. Не более. Звучит как оправдание, но ты должна это знать.
Она усмехнулась. Криво.
— Хорошая сказка.
— Я никогда не врал тебе. Молчал — да. Уходил от ответа — да. Но врать — нет.
Пауза повисла тяжёлая, как мокрая простыня.
— Тогда чего ты хочешь? — спросила она. — Чтобы я простила и забыла?
— Нет. Я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и сказала: тебе больно или просто стыдно?
Вопрос ударил наотмашь. Потому что он попал в самое нутро.
Она хотела сказать что-то острое, обидное. Но вместо этого из неё вырвалось всё, что копилось семь дней.
— Да пошёл ты! — крикнула она, и голос сорвался. — Ты знал, что они будут обсуждать! Знал, что меня выставят дурой! Кто я для тебя? Ручная зверушка! Я не буду твоей очередной куклой, понял?! Я строила себя годами, с нуля, а ты… ты разрушил всё!
Она толкнула его в грудь — не слабо, со всей силы. Он не отшатнулся. Только схватил её за запястья, прижал к себе, не давая вырваться.
— Я люблю тебя, — сказал он. Не громко. Устало. Как диагноз.
Она замерла. Перестала дышать.
— Слышишь? — он смотрел в глаза, не отпуская. — Люблю. Я не знаю, что с этим делать. Но это правда.
Она не плакала. Слёз не было. Была пустота, в которую медленно, по капле, начинало вливаться тепло.
Он ждал. Долго. Потом спросил:
— Поехали домой?
Она молчала, глядя куда-то мимо него. Он не стал ждать ответа. Просто вошёл и закрыл за собой дверь.
***
Она осталась у окна. Он — у двери. Молчали. Тишина между ними была густой, почти осязаемая.
Искал семь дней, — думала она, глядя в темное стекло, где отражалась лишь её бледная тень. — Столько жертв. Ради чего? Ради секса? Единственное, по сути, что нас связывало. У него таких — десятки. Гораздо проще, тише, без драм.
Значит, не ради секса.
Это его "люблю". Допустим — не врет. Значит… зависим? Не я от него. А он от меня.
И это знание грело лучше любого одеяла. Это была не просто власть. Это была прямая путевка к выигрышу.
Павел подошёл первым. Осторожно, как к раненому зверю, который может укусить или убежать. Ладони легли на плечи — тяжело, уверенно. Поцелуй в затылок, потом в шею, в висок. Каждое касание было вопросом: «Ты здесь? Ты со мной?»
Она не отстранилась. Но и не ответила сразу. Внутри шевельнулся старый рефлекс: «Я должна сохранить лицо». Но тело уже предало её разум. Оно помнило его.
Он начал расстёгивать пуговицы её рубашки. Медленно. Каждая пуговица — как шаг назад, в их общий мир. Она смотрела в стену, в потолок, куда угодно — только не в глаза. Иначе могла сдаться раньше времени.
Потом он взял её за подбородок, мягко, но неотвратимо повернул к себе:
— Посмотри на меня.
И она посмотрела.
Увидела мужчину с красными от недосыпа глазами. Того, который боится её ухода больше, чем потери репутации. Который выложил на стол все свои козыри и теперь стоял с пустыми руками, надеясь, что она не отвернется.
Он точно мой, — пронзило её осознание. — И он пришел сам. Любовь — его ахиллесова пята. И теперь она в моих руках.
Это была не злоба. Это было облегчение.
Она выдохнула и потянулась сама. Поцеловала его в уголок губ. Не разрешение. Не расчет. А перемирие. «Я дам нам шанс».
Зеленый свет.
На кровати он стал другим. Целовал жадно, настойчиво, оставляя метки на каждом сантиметре кожи. Грудь, ключицы, живот, бёдра — везде. Не для удовольствия. Для фиксации.
Она чувствовала в его хватке что-то дикое, пугающее. Он смотрел так, будто она была той частью его самого, которую он наконец-то нашел. Пометка территории? Начало новой линии? Она не понимала глубины этого импульса, но приняла его интенсивность. В конце концов, это была его игра. Его правила. Но теперь она явно лидировала.
Он вошёл в неё, глядя в глаза. В зрачках мелькнул тот самый холодный, синий отблеск — нечеловеческий, чужой. Не испугалась. Только выдохнула, принимая его целиком, со всеми тенями. Оргазм накрыл не волной, а обрывом — падением в темноту, из которой он вытащил её, вжимая в постель, тяжело дыша.
— Навечно моя, — прошептал он в губы хриплым, рычащим голосом.
***
Утром — полоса света на подушке. Место рядом пустое. Из ванной доносился шум воды.
Она потянулась. Всё тело ныло приятной, тяжелой болью. На коже — его следы, синяки, похожие на клейма. И запах — его.
Она обняла подушку, вдохнула и улыбнулась в темноту. Не злобно. Умиротворенно.
Ты ещё не знаешь, Паша, на что подписался.
Хмыкнув в ответ собственной язве, заключила: Мы оба попали в эту ловушку. И выхода нет.
Глава 5
Реальность — это то, во что ты веришь.
Прошло полгода после Коломны.
Дни слились в одну длинную, тягучую, приторно-сладкую полосу.
Она не считала их.
Внешне всё вернулось на круги своя: переводы, встречи, ночевки то у неё, то у него. Тот же ритм. Те же негласные правила.
Но внутри что-то изменилось. Не в мире — в ней.
Усталость от постоянной борьбы взяла своё. Постепенно она перестала ждать подвоха, анализировать каждое его слово, каждый жест, каждую задержку дыхания. Она просто позволила себе выдохнуть. Рядом с ним. Без защиты. Без цинизма. Без привычки просчитывать на три шага вперёд.
В ту ночь он был тихим, трепетным.
Они лежали в темноте, сплетясь конечностями, как корни двух деревьев, наконец-то нашедших общую почву. Его рука лежала у неё на животе — тяжело, горячо, почти властно, но без давления. Просто фиксировала присутствие.
— Полина, — произнёс он вдруг. Голос был низким, вибрирующим где-то в груди.
— Ммм?
— Ты когда-нибудь думала о… будущем? О том, что останется после нас.
Она замерла. Не от страха — от неожиданности. В его голосе не было манипуляции. Была какая-то странная, древняя тоска.
Перед глазами пронеслись лица знакомых, которые давно вышли замуж и теперь выкладывают фото с детских праздников. Коллег, что жалуются на ипотеку и школьные собрания. Случайных прохожих с колясками, которые выглядят одновременно счастливыми и измученными.
А у неё?
Ноутбук. Контракты. Бесконечные дедлайны. Вечера в пустой квартире с бокалом вина и сериалом на фоне.
Она поняла, что не может представить себя через десять лет. Только размытое пятно. Никаких лиц. Никаких мест. Просто... работа. И тишина.
— О детях? — уточнила она, поворачиваясь к нему лицом.
Голос прозвучал тише, чем она хотела. Она не знала, зачем спросила. Может, проверяла его. А может, впервые за долгое время пыталась нащупать в себе хоть какую-то картинку будущего, где она — не просто функция. Где есть что-то, кроме переводов и встреч.
Он молчал секунду.
— Да. О продолжении Рода.
Для обычного мужчины это могло звучать как банальное желание стать отцом. Но в его интонации было что-то большее. Что-то фундаментальное.
— Я никогда не задумывалась об этом, — честно ответила она. — Слишком много хаоса вокруг.
— Хаос можно упорядочить, — тихо сказал он. И вдруг поцеловал её в живот. Коротко. Благоговейно. — Если придать ему форму.
Её сердце пропустило удар. В этом жесте было столько скрытой силы, столько невысказанной потребности, что ей стало физически больно от нежности. Он не просто хочет её. Он хочет слиться. Создать нечто новое, что будет принадлежать им обоим. Нечто, что станет мостом между его холодной стабильностью и её горячей, хаотичной жизнью.
Кажется, я люблю его, — пронзило её.
Мысль пришла не как гром среди ясного неба. Тихо. Естественно. Как вода, которая наконец нашла свой уровень. И эта мысль — не страшная, не тревожная — согрела её изнутри, усыпив последний остаток страха.
Она потянулась к нему, обнимая за шею, притягивая ближе.
— Тогда давай попробуем, — прошептала она ему в губы. — Упорядочим этот хаос. Вместе.
Он замер. На мгновение его дыхание сбилось. А потом он накрыл её собой, целуя жадно, глубоко, словно пытаясь вдохнуть её душу в себя.
***
Секс в ту ночь был не звериным набегом и не механической разрядкой. Это был ритуал. Медленный, глубокий, наполненный смыслом каждого касания. Он смотрел ей в глаза, не отводя взгляда, словно запоминал каждую черту, каждую реакцию. Каждое движение было направлено на то, чтобы оставить след. Не просто удовольствия — жизни.
Когда всё закончилось, они лежали, слушая стук своих сердец, которые теперь бились в одном ритме. Он не отпускал её ни на секунду. Его рука снова легла на живот, охраняя то, чего ещё не было, но могло дать заветный плод.
Она закрыла глаза. Просто позволила себе быть здесь и сейчас. Любимой. Нужной. Единственной.
С этим чувством, тёплым, уютным, беззащитным, провалилась в сон.
***
Она стояла в зале, которого никогда не видела.
Или видела?
Память цеплялась за что-то знакомое, но ускользающее. Стены уходили в бесконечность, смыкаясь под углами, которые казались одновременно прямыми и невозможными. Свет шёл отовсюду и ниоткуда — холодный, стерильный, без единой тени.
В нескольких метрах — силуэт.
Человек?
Она не могла сфокусировать взгляд. Каждый раз, когда пыталась разглядеть его лицо, образ расплывался, как отражение в мутной воде. Высокий. В чёрном — не то струящемся, не то застывшем.
Она хотела спросить: «Кто ты?» — но рот не открывался. Горло сдавило, будто невидимая рука. Попробовала сделать шаг — ноги не слушались. Ватные, чужие.
Это сон, — пронеслось в голове. — Просто сон. Проснись.
Но всё оставалось на своих местах.
Силуэт повернулся. Слишком быстро для человека. На долю секунды ей показалось — она узнала его. Павел. Но что-то было неправильно. Глаза — чёрные, без зрачков, пустые, как колодцы. Кожа — бледная, почти прозрачная, под ней проступали тонкие линии — трещины в фарфоре.
Она моргнула — и он снова стал привычным. Но тени под глазами залегли глубже, чем обычно. А взгляд давил, пригибая к полу.
Это не он. Это не…
Но кто тогда?
Сердце забилось чаще. Она снова попыталась отступить.
Да проснись уже, Смирнова!
Но сон не отпускал.
Она смотрела на него — и внутри нарастал холод. Не от температуры. От непонимания. Он был знакомым и чужим одновременно. Мозг пытался склеить образ, но картинка рябила, отказываясь быть целостной.
И тут она заметила их.
Тени.
Они проступали из стен, из пола, из самого воздуха. Каждая обретала форму — женскую, плавную. Одна, вторая, третья… Она пыталась сосчитать — но цифры путались, рассыпались. Лица мелькали слишком быстро — кадры старой плёнки.
Молодые. Красивые. Они тянулись к нему, шептали, обнимали, пытались дотронуться.
Одиннадцать? Или больше? Или меньше?
Она не могла удержать счёт.
Кто они? — хотела спросить она. Но губы не открывались. Его любовницы? Бывшие? Или…
В груди кольнуло. Знакомое. Жгучее.
Коллекционер чёртов… — пронеслось на периферии сознания. Но мысль растворилась, не успев оформиться.
Потому что он не смотрел на них. Он смотрел на неё.
В этом взгляде была жуткая, требовательная пустота. Не злоба. Не похоть. Что-то, от чего её собственное тело начало предательски откликаться.
Он сделал шаг.
И внутри дрогнуло. Не испуг — отклик.
Жар разлился под кожей, где-то внизу живота. Тело потянулось к нему само. Без усилий. Кровь загудела в ушах, подчиняясь чужому ритму.
Что со мной?
Она пыталась убежать, закричать, ударить. Но продолжала стоять на месте, неотрывно глядя на него.
Я не хочу! Я не хочу! Я не…
Он молчал, но голос зазвучал в её голове — гулкий, как эхо в колодце:
— Кровь к крови. Хаос к форме.
Не просьба. Утверждение. Призыв, от которого тело содрогнулось, откликнулось прежде, чем разум успел вмешаться. Шагнуло само.
Озноб пополз к сердцу. Животный ужас сковал горло.
Мужская ладонь обвила запястье ледяной хваткой — и кровь запульсировала в ответ. Будто узнавала его. Будто всегда знала.
И в этот миг пространство между ними разорвалось.
Звук — лопнувшая струна. Высокий, режущий, от которого заложило уши.
Из разлома хлынул свет. Не просто свет — что-то живое.
Цвета — фиолетовый, малиновый, оранжевый — перетекали друг в друга, спорили, взрывались, нарушая строгие линии зала. Словно кто-то плеснул краску на чертёж.
Полину скрутило изнутри. Два течения сошлись в одной точке — и эта точка была она. Одно тянуло наружу — яркое, бешеное, непонятно знакомое. Другое вдавливало внутрь — холодное, жёсткое, неумолимое.
Павел исчез. На его месте проступал тот, кого она видела в начале сна. Но теперь — без ряби. Без попыток мозга склеить образ. Теперь она видела его ясно. Слишком ясно.
Высокий, под два метра. Мантия, сотканная из света и граней — холодное серебро и лазурь, будто выточенная из единого куска чёрного алмаза. Никаких мягких складок. Только идеальная, пугающая геометрия.
Длинные волосы цвета воронова крыла падали на плечи, но не развевались. Застыли — часть скульптуры.
Лицо — резкие, благородные черты. Кожа бледная, идеально ровная. Глаза — абсолютно чёрные. Но внутри не пустота. Там горел холодный огонь, подавляемый железной волей.
Он был нечеловечески красив. И абсолютно неподвижен. Статуя, на которую приходилось смотреть, задрав подбородок.
У Полины закружилась голова. Тошнота подступила к горлу. Тело дрожало — мелко, неконтролируемо, каждая клетка пыталась одновременно убежать и остаться.
Нет. Нет. Нет.
Ноги больше не держали. Мир поплыл. Стены зала начали трескаться, крошиться, рассыпаться в пыль.
Последнее, что она увидела, — приближающееся лицо незнакомца. И его руку, готовую подхватить её падение.
Она провалилась в темноту.
***
Сознание возвращалось неторопливо. С первой мыслью — наконец-то. С первой эмоцией — облегчение. Кошмар закончился. Она дома, в своей постели, сейчас откроет глаза и увидит привычный потолок, услышит город за окном...
Открыла глаза.
И замерла.
Потолок был чужим. Чёрный полированный камень, в котором одиноко мерцали огни, как карта незнакомых созвездий. Вместо стен — стеклянный купол. За ним — не небо. Что-то другое. Огромный белый шар, багровые облака, которые двигались слишком правильно, слишком механически.
— Что за...
Она села резко, цепляясь руками за ткань под собой. Грубая, плотная, незнакомая. Не её простыня. Не её кровать. Не её комната.
И тут она вспомнила.
Вспомнила зал, тени, лица, его голос — «кровь к крови».
Тошнота подступила к горлу. Дыхание сбилось. Руки задрожали.
Она подняла глаза. В углу комнаты стоял он. Тот, из сновидения. Длинная мантия, переливающаяся серебром и синевой. Лицо — резкое, идеальное. Взгляд — абсолютно спокойный.
Она открыла рот, но он заговорил первым.
— Ты в безопасности, Полина. Меня зовут Нингир. Я правитель этого мира — Кишар-дуру. Твоя форма не готова к полному погружению, поэтому твоё сознание создало буфер.
Голос был ровным, без интонаций. Чистым, как звук камертона.
Полина моргнула.
— Нингир, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Кишар что-то там. Буфер. Ты сейчас серьёзно?
Он не ответил. Просто смотрел на неё.
— Что со мной произошло? — выпалила она. — Как я попала сюда?
— Здесь только твоё сознание. Ты здесь, но не вся. Тело спит. В своём мире.
— А это... — она обвела рукой пространство. — Это реально? Или я всё ещё сплю?
— И то, и другое. Это место существует вне вашего времени и пространства. Но для тебя оно сейчас — единственная реальность.
Она провела рукой по лицу, пытаясь собраться. В голове пульсировала одна мысль: Это осознанный сон? Я просто сплю. Я знаю, что сплю, но могу управлять происходящим.
— Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Допустим, я играю в эту игру. Кто ты на самом деле? Не «правитель мира» же. А кто?
— Я тот, кого ты знала как Павла. В вашем мире. Но Павел — это лишь моя земная оболочка.
— А настоящее имя — Нингир?
— Да.
— И сколько тебе лет?
Он помолчал.
— Достаточно, чтобы забыть счёт.
Полина фыркнула — нервно, коротко.
— Отлично. Древний правитель другого мира. А я-то думала, у меня обычные проблемы.
Она посмотрела на него — внимательно, оценивающе.
— Зачем я здесь? Почему ты захватил меня?
— Ты пришла сама. Твоя сущность откликнулась на зов. Я лишь открыл дверь.
— Какой зов? Я ничего не слышала.
— Ещё не время.
— Конечно. Загадки. — Она скрестила руки на груди. — Ладно. Что дальше?
— Выбор, — ответил он. В его руке появился кристалл — тёмный, с мерцающим светом внутри. — Ты можешь вернуться. Врата закроются, и ты забудешь всё. Или ты можешь остаться, взять этот камень и узнать, что происходит на самом деле.
— Волшебный кристалл, — она усмехнулась, но смех застрял в горле. — Звучит как в компьютерной игре. Что он делает?
— Без него твоя форма начнёт распадаться под давлением нашей реальности. Это не больно. Ты просто перестанешь существовать.
— Прекрасная перспектива, — сказала она, но в голосе уже не было прежней лёгкости.
Она смотрела на кристалл и чувствовала, как внутри откликается что-то странное. Почти забытое. До боли знакомое.
— А если возьму — что получу?
— Знание. И право выбора. Сейчас ты выбираешь вслепую. Если останешься — ты узнаешь всё о моём мире. И самое главное — кто ты на самом деле.
— Кто я? — она нахмурилась. — Я Полина Смирнова. Переводчик. Фрилансер. Что тут непонятного?
— Ты не только это.
— А что ещё?
— Узнаешь. Если останешься.
Она молчала. Внутри всё сопротивлялось — но где-то глубже, под слоем цинизма и страха, что-то шептало: Он не врёт.
Она протянула руку. Кристалл коснулся её ладони — и на секунду ей показалось, что он нагрелся, пульсируя в такт её сердцу.
— Ладно, — сказала она. — Я остаюсь. Но только потому, что это самое странное видение в моей жизни, и я хочу посмотреть, чем оно закончится.
Он не улыбнулся. Не кивнул. Просто сказал:
— Хорошо.
И Полина поняла: он знал, что она согласится. Знал с самого начала.
Глава 6
Диссонанс в симфонии.
Полина осталась.
Не потому, что поверила или испугалась. А потому что слишком многое стояло на кону.
Она вспомнила ту ночь. Тёплые руки Павла. Его голос, говоривший о будущем. Его поцелуй в живот — благоговейный, почти священный. Она была счастлива. Впервые за долгие годы — по-настоящему счастлива.
И этот сон угрожал разрушить всё.
Если она проснётся сейчас, не поняв, что это было, сомнения останутся. Они будут грызть её изнутри, по капле отравлять каждую улыбку, каждое прикосновение. Она будет смотреть на любимого человека и видеть холодного незнакомца с чёрными глазами.
Сомнения появились не просто так. Что, если это не сон? Что, если её привычный мир — лишь часть гораздо более сложной системы?
Она согласилась остаться, чтобы найти доказательства. Либо развеять свои страхи, либо подтвердить их. Ей нужно было знать правду.
И она ещё не решила, что хуже.
***
Первая неделя прошла в состоянии полного недоумения и привыкания к новой обстановке. Её покои в западном крыле напоминали роскошную тюрьму с идеальными пропорциями: высокие стрельчатые окна, за которыми простиралось пространство Кишар-дуру — вечная статика холодных оттенков. Вместо неба — огромная глянцевая поверхность Монолита, окружённая багровыми облаками, застывшими в неизменных конфигурациях. Пейзаж был вырезан из мрака и кристаллических структур: голые стволы чёрного обсидиана, похожие на обгоревшие мачты кораблей-призраков, упирались вершинами в туманную пелену. Между ними струились узкие каналы с текучим кристаллом, а дно их было усыпано осколками идеальных форм, мерцающими как перламутр. Никакой зелени. Только острые грани и колючие шипы, будто охранявшие эту безжизненную, совершенную красоту.
Ей назначили сопровождающую — Гешту, женщину с полупрозрачной кожей, светящейся изнутри мягким светом, и огромными глазами без зрачков, в которых мерцал ровный изумрудный свет. По её шее проступали тонкие геометрические узоры, похожие на трещины в фарфоре. Та говорила тихо, вежливо, но каждый её ответ был похож на уклончивую поэзию, полную скрытых смыслов.
Все во дворце — слуги, стражи в доспехах из застывшего света, придворные в мантиях, являющихся продолжением их тел, — смотрели на Полину с немым, почтительным ожиданием. Они кланялись, пропускали вперёд, шептали за её спиной: Чужеземка… наконец-то она здесь. Пророчество сбывается. Это льстило и одновременно пугало до мурашек. Она привыкла быть той, кто каждый день отвоевывает себе место под солнцем, доказывая свою значимость. Здесь же её воспринимали как реликвию, которую извлекли из тайника и теперь несли к алтарю Монолита.
Гешта показала ей все основные части дворца, чётко обозначив тонкой серебряной нитью, вшитой в пол, куда ходить не следует — туда, где структура пространства могла быть нестабильной для человека. А по вечерам, когда освещение структур переходило в ночной режим холодно-синего спектра, она рассказывала о себе, о мире Кишар-дуру. Её голос был похож на шелест страниц в древнем фолианте, хранящем память кристаллов.
— Мой век перевалил за три сотни тысяч циклов, — начала она, и её взгляд, казалось, видел сквозь стены вглубь веков. — Я видела, как сворачиваются и выделяются поколения глифов вокруг меня. Я помню времена, когда Монолит излучал более мягкий свет, а потоки энергии были подобны серебру. Помню правление отца Нингира, Правителя Гальуна. Тогда Врата между мирами были открыты, и резонанс с той стороны не разрушал наши формы, а гармонизировал их. Словно сон, в который уже не вернуться.
Полина не выдержала:
— Гешта... а вы все здесь... вы люди? Или кто?
Гешта посмотрела на неё с лёгким удивлением, словно вопрос был очевидным:
— Мы — глифы. Те, кто выделен из Монолита. Рождены из чистой Формы. Ты же видишь разницу, дитя. Наша кожа — как застывший свет. Полупрозрачная. С внутренним свечением. Мы не дышим, не едим, не стареем. Пока не придёт время сворачиваться.
— Сворачиваться... — Полина нахмурилась. — Это значит умереть?
— Не умереть. Вернуться в Монолит. Форма распадается, но сущность сохраняется. Для нас это не трагедия — это завершение задачи. Но когда сворачиваются тысячи...
Полина почувствовала, как по спине бегут мурашки.
Гешта замолкала, давая Полине не просто услышать, а прочувствовать всю глубину этой утраты.
— Нингир… — голос Гешты стал тише, в нём зазвучала та горечь, что копилась, капля за каплей, тысячелетиями. — Он взошёл на трон не по воле, а по крови, став новым ядром слишком рано. Для нашего народа возраст — иное мерило. Лишь перешагнув порог в сто тысяч циклов, мы допускаемся к тайнам управления, к мыслям о создании новых глифов… к тяжести выбора.