21:21
Полина не удержалась, её брови поползли вверх:
— Сто тысяч… это как… совершеннолетие?
— Приблизительно, — кивнула Гешта. — Он же был юн. Ему едва минуло семьдесят восемь тысяч, когда его отец пал. От первого же удара армии Энтропии. От руки той, что была обетованной будущему Правителю Формы.
— Обетованная? — Полина почувствовала, как в груди что-то ёкнуло. — Как это?
Голос Гешты дрогнул, впервые за всё время обретая живую, человеческую трещину.
— Был Договор Скрепления. Запечатлённый кристаллической эссенцией и светом предков. Нингир и Хульда, дочь Повелителя Потока, были соединены обетом ещё до своего появления. Чтобы миры наши срослись навек, став единым целым, уравновесив Форму и Становление.
— А Хульда... это кто? Из вашего мира? — спросила Полина.
Гешта сжала губы. В её глазах мелькнуло что-то тёмное.
— Нет. Из Хуль-агига. Мира, противоположного нашему. Там нет Формы — только Становление. Постоянное изменение. Хульда унаследовала способность меняться... и использовала это как оружие.
— И что… она отказалась? — Полина выдохнула, представляя эту немыслимую картину: союз как спасение миров.
— Когда Хульда взошла на престол… — Гешта закрыла глаза, — она отреклась. От договора. От обета. От самой памяти о равновесии. Её первым деянием было не правление, а клятва истребления Формы. С тех пор и льётся нескончаемая река конфликтов. Река времени, смешанная с пылью свернувшихся глифов.
Полина слушала, и цифры — семьдесят восемь тысяч, сто тысяч — вертелись в голове, не укладываясь в привычные рамки. Но боль, звучащая в голосе Гешты, была понятна без перевода.
— Тысячи тех, кто должен был существовать в вечности… бесследно сворачиваются, — прошептала хранительница. — А он… — Она отвернулась к окну, к сиянию Монолита, будто не в силах смотреть на Полину. — Он несёт это бремя. Бремя войны, начатой не им. Надежды всего нашего народа. Ожидания…
Гешта запнулась, но Полина закончила за неё, голос её звучал тихо и отстранённо:
— …меня.
— Да, — сказала Гешта. — Неподъёмная ноша для того, кто едва узнал вес роли ядра.
В сознании Полины, привыкшем к человеческим масштабам — к ипотеке на пятнадцать лет, к карьерным планам на пять, — эти истории не находили места. Они были как глыбы векового льда, которые она пыталась удержать, но они выскальзывали, оставляя на пальцах онемение и тяжкий осадок безнадёги, которой нет срока давности.
Полина молчала, переваривая услышанное. Потом спросила тихо:
— А я... Почему именно я?
Гешта посмотрела на неё долго, внимательно.
— Ты — Чужестранка. Та, кого ждали. Ты пришла сама. Без Врат. Без проводника. Твоя сущность откликнулась на зов Монолита. Этого не может сделать обычный человек.
— Но я человек, — возразила Полина. — Обычный человек.
Гешта покачала головой:
— Мы не знаем, кто ты на самом деле, дитя. Но Монолит не ошибается.
И наконец Полина задала вопрос, который жёг её всю неделю:
— Гешта… Почему Нингир хочет, чтоб я осталась? Что я должна отдать ему?
Гешта повернулась к ней. В её бездонных глазах отразилась не тоска, а безмерная печаль.
— Ты должна дать ему то, что у него отняли, — тихо сказала Гешта. — Шанс на завершение войны. Или окончательное сворачивание всего нашего мира. Что это будет — решишь только ты.
Полина выдохнула. Медленно. Тяжело.
— То есть я должна отдать себя?
Гешта покачала головой. В её глазах промелькнула тень — или отражение далёкого света.
— Не отдать. Дать. Это не одно и то же, дитя.
***
Вторая неделя.
Нингир появлялся редко, всегда неожиданно. Заставал её в саду на террасе, где росли странные сизые кристаллические формации, лишённые не только запаха, но и, казалось, самой жизни, или в галерее с витражами, изображающими падение звёзд и рождение новых геометрических паттернов. Он спрашивал сухим, ровным голосом, как она себя чувствует, не нужно ли чего. Разговоры были краткими, деловыми.
Но этот взгляд исследователя присутствовал всегда. Будто она была сложнейшим текстом на неизвестном языке, и он пытался уловить смысл, сканируя каждую черточку её лица, каждую тень в её глазах, проверяя на соответствие идеальной форме.
Она знала, что не должна поддаваться. Что каждое его появление — проверка, наблюдение, сбор данных. И всё равно — от этого взгляда внутри неё что-то просыпалось вопреки воле.
Он был выше Павла. С осанкой, которую не дают ни спортзалы, ни военные училища — только вековая привычка к абсолютному порядку. Лицо — будто высеченное из тёмного мрамора: высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, которые никогда не улыбались. Длинные волосы гладко зачёсаны назад, открывая высокий, чистый лоб. Движения плавные, бесшумные — как у большого хищника в собственной среде обитания.
Эта чужеродная, недоступная красота манила, как обрыв. «Опасная приманка», — думала она каждый раз, чувствуя, как предательский румянец проступает на щеках. И не могла отвести глаз.
Гешта, заметив её растущий интерес — не только к Правителю, но и к истории его мира, — провела в библиотеку. Это была не комната, а полость, выточенная в самом теле кристаллического основания, на котором стоял дворец. Своды терялись в темноте, а вместо книг на полках лежали свитки из серебристой, тонкой, как лепесток, плёнки и плоские кристаллические плиты, внутри которых медленно текли светящиеся письмена — застывшие смыслы. Воздух пах озоном и древностью — не пылью, а чем-то вроде запаха времени.
Там, среди свитков, Полина начала выуживать крупицы правды. Она узнала о мирах — отдельных, замкнутых, живущих по своим законам. Её мир, земной, был одним из многих в нижнем слое — материальном, грубом, где всё быстро забывается. А этот мир, Кишар-дуру, жил по иным правилам — законам Абсолютной Формы, где каждое действие имеет причину, а каждое существо выполняет функцию.
Однажды вечером, листая один из потрескавшихся свитков, она наткнулась на иллюстрацию. Двое правителей в сияющих, неземных одеждах. Повелитель и Повелительница Хуль-агига — мира, противоположного Кишар-дуру. Подпись гласила, что это последние правители перед разрывом Договора Скрепления и началом войны. Полина машинально всмотрелась в лицо Лалмы, супруги Повелителя.
И что-то щёлкнуло. На уровне подсознания, глубже мысли. Смутное, но устойчивое чувство дежавю. Черты… были узнаваемыми. Не точь-в-точь, её собственное лицо было грубее, живее, со следами человеческих забот. Но общий разрез миндалевидных глаз, высокая линия бровей, даже форма губ… Как будто она смотрела на портрет давней, забытой всеми родственницы. Той, чью кровь она носит в себе, даже не зная об этом. По спине пробежали ледяные мурашки. Она резко, с отвращением к самой себе за эту дурацкую мысль, отшвырнула свиток.
Воображение. Усталость. Слишком много странного за две недели.
Но зерно сомнения, крошечное и ядовитое, было уже посеяно. И где-то глубоко внутри — там, куда она боялась заглядывать — что-то откликнулось. Тихо. Едва уловимо. Как далёкий, забытый зов.
***
Третья неделя. Утро.
Его появление было, как всегда, бесшумным и неожиданным. Нингир вошёл в её покои ещё до того, как она встала из постели. Он стоял в дверном проёме, залитый серебристым светом от окна, и казался нереальным, застывшим моментом совершенства.
— Надеюсь, тебе здесь достаточно комфортно, — начал он, его голос был ровным, без эмоций. Вежливая формальность. — Ни в чём не нуждаешься?
— Нет, всё… всё в порядке, — ответила Полина, чувствуя, как сердце забилось чуть быстрее. Он никогда не приходил так рано.
Он кивнул, сделал паузу. Казалось, воздух в комнате стал гуще, насыщеннее статическим электричеством.
— За эти дни в Кишар-дуру ты увидела и узнала достаточно о нашем мире, — констатировал он, и в его тоне появилась новая нота — деловая, не терпящая отлагательств. — Готова ли ты принять решение?
Вопрос повис между ними, острый и прямой, как грань кристалла. Всё её притворное спокойствие рухнуло.
— Да, я многое узнала, — сказала она, поднимаясь с кровати. — Но ты так и не сказал мне главного. Для чего я тебе нужна в этом мире? И какова… цена этого выбора?
Нингир замер. Потом уголки его губ дрогнули в чём-то, что должно было быть улыбкой.
— Цена… — повторил он медленно. — Ты права. Цена есть у всего. В любом мире. И чем драгоценнее вещь, тем больше за неё приходится отдавать. Порой — единственное, что у нас есть.
Он сделал шаг вперёд, и его чёрные глаза приковали её к месту, создавая ощущение гравитационного притяжения.
— Так что же ты можешь предложить мне сама, Полина? Что может дать человек Ядру Кишара?
Вопрос, на который она ждала ответа, загнал в тупик её саму. Она замерла, разум лихорадочно работал. Одинокий, молодой Правитель, хранитель вечной Формы. Наверное, для него она как заморская диковинка. Обезьянка, с которой можно поразвлечься перед тем, как вернуться к делам государства. Горькая, циничная догадка оформилась в голове. Что ж…
— Если это и есть твоя цена, Нингир, — выдохнула она, и в голосе её зазвучала густая, тягучая нотка, — то я готова её заплатить.
Она двинулась к нему. Не шагнула — поплыла, нарушая его идеальную геометрию своим присутствием. Каждое движение было отточенным, медленным, показным. Мантия чуть распахнулась, обнажив голую коленку. Её рука поднялась и лениво, с хищной грацией, скользнула по его торсу. Пальцы нашли складки на безупречном материале его мантии, потом скользнули ногтями по его груди — не сильно, но ощутили лишь подобие каменной стены под тканью.
Попался, — ликующе пронеслось у неё в голове.
Не давая ему опомниться, она поднялась на цыпочки. Вторая рука обвила его шею, пальцы вплелись в гладкие, как шёлк, волосы у затылка. Она притянула его лицо к своему, её губы в сантиметре от его сухих, тонких губ.
— Я могу предложить тебе… то, что хотят все мужчины, — прошептала она ему прямо в губы, чувствуя, как её собственное дыхание сбивается от смеси азарта и презрения. — Даже такие, как ты. Глифы.
И она поцеловала его.
Властно. Зубы коснулись его нижней губы. Это был поцелуй-вызов, поцелуй-торг, попытка навязать свою хаотичную природу его идеальному порядку.
Длилось это одну, от силы две секунды.
Потом он оторвался. Резко, грубо, с такой силой, что она чуть не потеряла равновесие. Его лицо, всегда бесстрастное, было искажено. Не гневом. Глубочайшим, леденящим презрением и отвращением. Так смотрят на что-то грязное, осквернившее святыню, на ошибку в расчётах, которую нужно немедленно исправить.
Он не сказал ни слова. Развернулся и стремительно исчез за дверью, хлопнув ею с такой силой, что, казалось, содрогнулись стены.
Полина осталась стоять посреди комнаты. Губы горели. Щёки алели. А внутри закипала не растерянность, а яростное, холодное унижение.
Он посмел?! Посмел отказаться!
Он сам её сюда привёл, сам пришёл, сам заговорил о плате, а теперь… оттолкнул? Как какую-то уличную девку?
После её решимости, после её готовности…
Никогда, никогда её так не отталкивали. Мужчины были другими. Они хотели, брали, благодарили. А этот… этот ледяной истукан осмелился посмотреть на неё, как на сор, как на диссонанс в своей симфонии.
Она проиграла. Попыталась использовать земные приёмы в мире, где они не работают.
Это задело. Задело так глубоко, так лично, что все прежние страхи и сомнения померкли перед этим новым, острым, оскорбительным чувством. Он только что сделал первый ход, который она не простит.
Глава 7
Знакомьтесь, Нур.
Обожжённая стыдом, Полина рванула к порталу. Ноги сами несли её по коридору из чёрного полированного кристалла — туда, где мерцала арка Врат. В ад, к Павлу, куда угодно, лишь бы подальше от этого ледяного совершенства.
У зеркала её ждал тот, кого во дворце старались не замечать, — младший принц, Страж Врат, Нур.
Он уже занёс ногу над порталом, но, заметив её, замер с ленивой усмешкой. Прислонился к раме арки так небрежно, будто здесь не дворец, а придорожный трактир. Его мантия струилась живым дымом, переливаясь от расплавленного золота к пепельному, а на пальцах пульсировали красные камни — точно капли лавы. Волосы — чёрные, как у брата, но небрежно стянуты в хвост, одна прядь падала на лоб, нарушая безупречную симметрию лица.
— Ну что, юная госпожа? — протянул он, и голос его, бархатный, с хрипотцой, разбивал стерильную тишину коридора. — Как торги? Удалось сторговать себе место?
Он шагнул ближе, и воздух вокруг наполнился запахами — дорогого вина, озона, дикого мускуса и полыни. Смесь давила на виски, дурманила.
— Весь дворец уже гудит, — продолжал он, и в голосе скользила усталая насмешка. — Брат отверг Чужестранку. Та самая, избранная, предложила ему… сделку.
Полина сжала кулаки, чтобы скрыть дрожь.
— Я не просила трона.
— О, это видно, — Нур наклонился к её уху, почти касаясь губами кожи. — Ты просила другого. Чтобы тебя использовали.
Она дёрнулась, но он перехватил её за запястье — легко, почти ласково, и она почувствовала, как его пальцы обжигают холодом.
— Знаешь, почему Нингир оттолкнул тебя? — спросил он, глядя ей в глаза. — Он ждёт не сделки. Он ждёт того, чего у вас, людей, почти не осталось. Настоящего. А ты пришла с телом, как с монетой. Это не любовь, милая. Это торг у обочины.
От его слов в груди разлилась горечь, но вместо слёз Полина почувствовала, как внутри закипает злость. Она высвободила руку и отступила на шаг.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — бросила она, и голос её, к удивлению, звучал твёрже, чем она ожидала.
Нур усмехнулся, но в усмешке не было презрения — лишь усталая жалость к ребёнку, ломающему сложный механизм.
— Я знаю достаточно. Твоя ошибка может стоить жизни всем нам.
Она открыла рот, чтобы ответить, но из тени в конце коридора раздался голос — низкий, режущий, как треск разбитого кристалла:
— Нур.
Нингир вышел на свет. Лицо его оставалось каменной маской, но в глубине глаз плескалась буря — там сверкали мелкие льдинки, признак нестабильности ядра.
— Она гостья, — произнёс он ровно, и каждое слово ударяло, как клинок. — А не мишень для твоих циничных проповедей.
Нур грациозно склонил голову, но в изгибе спины читался вызов.
— Прости, брат. Я лишь называю вещи именами, пока ты прячешься за догмами.
Он шагнул в тень, и силуэт его начал расплываться, растворяясь в полумраке.
Полина стояла, сжимая в кулаке кристалл-пропуск, и чувствовала, как гнев смешивается с леденящим осознанием собственной наивности. Она повернулась к Нингиру, не глядя на брата:
— Мы можем поговорить. Наедине.
***
Когда они остались одни, стены коридора словно сдвинулись, давя идеальной геометрией. Полина опустила взгляд.
— В моём мире… тело часто — единственная монета, которая что-то стоит, — начала она тихо, слыша, как голос срывается. — Я подумала… это цена за право остаться. Прости, если я оскорбила твои законы.
Нингир молчал так долго, что тишина начала звенеть в ушах. Наконец он заговорил — и голос его звучал глубже, чем прежде, словно шёл из самой сердцевины Монолита.
— Ты здесь не случайно. Монолит притянул тебя. Не я. Не Врата. Он.
Она подняла глаза.
— Зачем?
— Есть пророчество, записанное в структуре кристалла, — сказал он, и каждое слово падало тяжёлым камнем. — Ребёнок, рождённый от союза с чужестранкой, станет шансом на мир между Кишар-дуру и Хуль-агиг. Мир, которого у нас не было тысячелетия.
— Ребёнок? — выдавила она. — Вы хотите, чтобы я родила ребёнка?
— Я хотел твоего выбора, — отрезал Нингир. — Пророчество требует добровольного союза. Истинного желания, а не страха или долга. Иначе ничего не выйдет. Ты предложила мне сделку. Но мир на сделке не построить.
В голове Полины, как удар тока, вспыхнуло лицо Павла. Та ночь перед сном. Его поцелуй в живот. Его слова о продолжении рода.
Он тоже знал? Он хотел того же?
Мысль обожгла холодом. Она чувствовала, как внутри всё сжимается — не от страха перед Нингиром, а от осознания, что и там, и здесь её тело видят только инструментом. Только сосудом.
В своём мире я хотя бы знаю, где капканы, — подумала она, и решение пришло мгновенно, как удар сердца. — А здесь я ничего не понимаю. И не хочу понимать.
— Мне нужно время, — сказала она, глядя ему прямо в глаза.
Нингир кивнул.
— Время есть. Пока кристалл при тебе.
Он развернулся и пошёл прочь, и шаги его затихали в кристальных коридорах, как удары далёкого колокола.
Полина не стала ждать, пока он скроется. Она повернулась к зеркалу-порталу. Чёрная гладь манила, как выход из кошмара идеального порядка.
Она шагнула вперёд, и только когда левая нога уже коснулась воды перехода, разжала пальцы. Кристалл звякнул о пол — чисто, звонко, и этот звук потонул в вязкой тишине. Тьма сомкнулась над головой, и последнее, что она почувствовала, — сухой холод, обжигающий лёгкие, и запах озона, смешанный с горечью собственных слёз.
Она бежала. От судьбы спасительницы, от роли сосуда, от любви, которую от неё требовали, но не предлагали взамен.
Глава 8
Да ладно? Галлюцинация.
Звонок раздробил тишину. Короткий, настойчивый, словно кто-то долбил в виски изнутри.
Раз.
Пауза, полная тягучего вакуума.
Два.
Полина с трудом разлепила веки — будто они были запаяны свинцом. Потолок. Белый, с едва заметной трещиной у люстры. Обои с выцветшим рисунком. Стакан на тумбочке с остатками вчерашней воды.
Моя спальня. Моя постель.
Она перевела взгляд на телефон — экран пульсировал именем «Паша». Второй вызов за минуту. Третий.
Она сбросила. Сразу же — новый звонок. Сбросила снова. Пальцы двигались механически, а в голове проклёвывалась первая мысль, твёрдая и ясная, как дневной свет за шторами:
Сон. Это был просто сон. Я дома.
Никаких кристальных коридоров. Никаких принцев в мантиях из света. Только знакомый потолок, только запах пыли на батарее, только тяжесть в теле — странная, не от ночного отдыха, а от долгой дороги.
Она села, и комната качнулась. Провела рукой по запястью — там, где во сне пальцы незнакомца сжимались ледяной хваткой. Кожа чистая. Ни следа. Но холод всё ещё жил под ней, как заноза.
Телефон снова зажужжал. Паша. Она нажала «отбой» и отшвырнула его в подушку.
— Недосып, — хрипло сказала она пустой комнате. — По ходу выгорание. Пора в отпуск.
Она встала, волоча ватные ноги, и побрела в душ. Горячая вода ударила по плечам, обожгла кожу, но не смыла ощущение чужого взгляда. Полина стояла под струёй, прижавшись лбом к кафелю, и пыталась дышать ровно.
Там была даже не ночь. Там вообще не было времени. И коридоры — бесконечные, чёрные, полированные. А этот… Нур. Высокомерный тип.
Она вышла из душа, закуталась в махровый халат и наткнулась на своё отражение в запотевшем зеркале. Синева под глазами, новые морщинки у губ — будто она не спала три дня, а прожила три недели.
Или три года. Кто знает, как там измеряется время.
Не успела она вытереть волосы, как в дверь позвонили и следом забарабанили. Глухо, нетерпеливо.
Она подошла к домофону. Вгляделась в экран — и сердце ухнуло вниз.
На чёрно-белом изображении — не Павел. Другой. Холодный взгляд, бледная кожа. Лицо, которое не могло принадлежать человеку.
Нингир.
Она отшатнулась, врезавшись спиной в стену. Зажмурилась, протёрла глаза ладонями.
На экране — Павел. Обычный, взъерошенный, уставший. Просто парень, который не спал несколько дней.
Да ладно?! — пронеслось в голове. — Галлюцинация.
Она нажала кнопку открытия и пошла на кухню ставить кофе.
— Полина!
Его рука вцепилась в её предплечье, рванула на себя, прижала к груди — пахло одеколоном с нотами табака и ванили. Знакомый запах. Никакого озона, никакого мускуса. Только человеческое тепло и пот.
Облегчение кольнуло где-то под рёбрами. Но тут же — другая мысль, холодная, как вода из-под крана: Нингир что-то там говорил о проекциях. Они могут создавать тела в нашем мире?
Она вывернула руку.
— Ты в порядке? — спросила она, глядя ему в глаза. — Пил вчера что ли?
— Где ты была?! — голос сорвался, стал низким, хриплым. — Ты пропала с радаров на три дня! Я звонил, приезжал — дверь заперта, шторы задёрнуты.
— Три дня? — Полина моргнула. — Я… спала. Просто вырубилась.
Три дня. Не месяц даже. Мозг сгенерировал целый мир за одну ночь?
Она почти усмехнулась собственной теории — дикая, бредовая. Но внутри, глубоко, зрело подозрение: это не бред. Слишком много деталей. Слишком больно. Слишком… по живому.
Павел скинул куртку, стянул ботинки, не развязывая шнурков, и снова обнял — уже без той дикой силы. Губы прижались к её мокрой шее, к тому месту, где бился пульс.
— Не исчезай больше, — выдохнул он.
Она не ответила. Позволила ему целовать свою кожу, а сама слушала тиканье часов на стене — мерное, земное, успокаивающее. И пыталась понять, есть ли в его прикосновениях что-то от того холодного, безупречного существа из сна.
Нингир был выше. Волосы длиннее и темные. Движения — чётче, как у механизма. А Паша — горячий, резкий, сбивчивый. Они не похожи. Совсем.
— Я голодна, — сказала она, выскользнув из объятий. — Давай сначала поедим.
Он кивнул, но не отступил. Пока она резала помидоры, он стоял за спиной, обнимал за талию, ладонь скользнула под пояс халата, нашла изгиб её бедра без единой заминки. Губы — на мочке уха, на плече. Всё как обычно.
Но в груди жгла проволока сомнения.
Если Павел — проекция, он должен вести себя как Нингир. А он ведёт себя как обычный ревнивый мужик. Или он настолько хороший актёр?
— Не сейчас, — она мягко отвела его руку.
— Почему? — в голосе обида. — Я скучал.
— Потому что я злая, — Полина повернулась, глядя прямо в глаза. — А когда злая — кусаюсь. В прямом смысле. Так что садись и жди.
За ужином он налил вина, не сводил с неё взгляда, изучал каждое движение.
— Ты другая, — сказал он тихо. — Что случилось?
Хм. Значит, он не знает о моём приключении. Или делает вид.
— Может, ты наконец начал замечать, что я существую? — усмехнулась она. — Ты сам пропадаешь на неделю — и ничего.
Он не оправдывался. Просто смотрел — долго, тяжело. И в этом взгляде было слишком много всего: подозрение, усталость, и что-то ещё, что пряталось на дне зрачков, как тень.
После ужина они перешли в гостиную. Полумрак, джаз из колонок. Его руки нашли её тело сразу, будто ждали этого весь вечер. Он целовал жадно, с отчаянием, пальцы скользили по бедру, задирая край халата.
— Ни одна женщина этого мира не сравнится с тобой, — прошептал он в губы.
И когда его пальцы потянули за край трусиков, Полина схватила его за запястье. Жёстко.
— Сколько? — спросила она ровно, глядя в расширенные зрачки.
Он замер. Лицо на секунду стало пустым — как маска.
— О чём ты?
— Не прикидывайся. Ты сравниваешь — значит, есть с чем. Сколько их было, Паш?
Его брови дрогнули. Тень. Неуловимая, но она её увидела. Пальцы на её бедре напряглись.
— Никого, — отрезал он с адвокатской уверенностью. — Ты единственная.
Полина рассмеялась — тихо, низко, почти мурлыкнула.
— Врёшь.
Она наклонилась к его уху, коснулась губами мочки:
— Я знаю число. Но, может, ошибаюсь? Дай мне повод усомниться.
Её ладонь скользнула между его ног, сжала через ткань брюк — точно, без колебаний. Павел судорожно вздохнул.
— Скажи правду…, и я дам тебе всё, что ты хочешь. Прямо сейчас.
Он сглотнул. Глоток был громким, как удар в тишине.
— Никого.
Она отстранилась, и на губах расцвела наигранная улыбка.
— Попробуй ещё.
И началась игра. Она томила его, как кошка мышку. При всякой попытке его губ коснуться её кожи — она отстранялась, шепча в самые губы: «Сколько?». При каждой новой хватке рук — она прикусывала его нижнюю губу до боли и смотрела в глаза: «Ты лжёшь».
Короткие поцелуи, трение бёдер, приглушённый стон — и снова тот же вопрос, как удар хлыста.
— Сколько?
Павел терял почву. Дыхание сбилось, мышцы напряглись, лоб покрылся испариной.
— Одна! — вырвалось сквозь стиснутые зубы.
Она отвела руку.
— Пять! — почти крикнул он.
— Пять — это уже лучше, — прошептала Полина, касаясь языком его ключицы. — Но не вся правда.
Он почти рычал. Лицо исказила гримаса раздражения и животного желания.
— Да сколько ты хочешь?!
Она знала — одиннадцать. Столько теней в том сне. Столько женских лиц, промелькнувших за его спиной. Совпадение? Или память, которую её мозг не мог выдумать?