Поцелуй-трава и бедовая голова-2

Глава 1

В путь мы отправились на рассвете, Кош Невмертич пообещал хорошую погоду и никакого дождя.

– С водой осторожно! – предупредила я Драгомира и Одихунтьевича, когда занималась превращением. – Попадёт в лицо или на голову – чары тут же рассеются. Даже когда пьёте – осторожнее. А то некоторые любят мордой в миску залезть…

И хотя не было названо, кто это любит, кот сразу разорался.

– Вот как это низко – упрекать внешним видом! – возмутился он, тараща глаза. – У вас, людей, между прочим, ещё больше недостатков! Некоторые в кустах всегда подветренную сторону ищут!

– Примолкни, – посоветовала я ему, и он обиженно замолчал.

– Опять что-то сбрехал про меня? – нахмурился Драгомир.

Он хоть и не понимал кошачьих слов, но кошачье настроение распознавать уже научился.

– Да подтрюхивает немного Одихуся, – отмахнулась я, наводя чары на себя.

– Волнуется, видно, котейка, – сказал Кош Невмертич, поглядев на Одихунтьевича, отчего кот предпочёл перебежать поближе ко мне.

Он прижался к моей ноге и заворчал – уже негромко. Можно было принять его ворчанье за мурлыканье.

– Не заволнуешься тут, – бурчал он, пока я окропила себе голову водой и прошептала заветные слова. – Тут любой трюхнет! К ведьмам тащут, в падаль превратили…

– Да не в падаль, – утешила я его, глядясь на себя, как в зеркало, в кадку с водой. – Хорош ты и такой. Очень милый старый драный котик получился.

Драгомир хмыкнул, и Одихунтьевич сразу позабыл прятаться.

– Вообще-то, драный – это не про то, что ободранный!.. – заорал он ещё громче. – Ты думай, что говоришь!.. Княжна, всё-таки! С образованием!..

– Пусть будет стыдно тому, кто поторопился услышать что-то плохое, – строго сказала я, и Драгомир сразу перестал ухмыляться, а кот сердито засопел, но заглох. – Вы оба – прекрасными старичками получились, – успокоила я их. – Один лучше другого.

И я тоже получилась хороша. А уж на Драгомира без содроганья и смотреть невозможно было – ветошь-старик, в чём только душа держится. Одно и осталось, что глаза и взгляд – как у сокола. Молодые. Зоркие. Такие не спрячешь. И меня в своё время глаза выдали…

– Занятная зверюшка, – Кош Невмертич подал Драгомиру дорожную сумку, где была припрятана на дне заветная каменная шкатулка, а сам смотрел на Одихунтьевича. – Коты, вроде, ласковые, а этот всё чем-то недоволен. Или это только кажется?

– Кажется, когда пузо маслом не мажется, – огрызнулся Одихунтьевич.

– Да он ласковый и добрый, – сказала я, незаметно, подпнув кота. – Сейчас вот песенку завёл. Про дальнюю дорожку, по которой не хаживали ножки. Затейник он у меня!

– И правда, затейник, – согласился Кош Невмертич. – Задержались бы вы, я бы с ним подружился.

– С чёртом лысым дружись! – тут же зашипел Одихунтьевич. – Ты меня когда осматривал, чуть не раздавил! Это что же такое, люди добрыя!.. Будто я курица ему какая! А он во мне будто золотые яйца искал!.. У меня яиц внутри нет! Они только…

– Ой, ну всё, – перебила я его вопли. – Пора. Присядем на дорожку.

Мы присели, помолчали, а потом Кош Невмертич вышел нас провожать.

В этот раз мы отправлялись в путь совсем по-другому. Была у нас и тёплая одежда, и корзинка с едой – мешочки с сухарями и крупой, головки лука, хороший кусок копчёного сала, медовые пряники. Зелени в похлёбку – крапивки, заячьей капусты или щавеля с сытником – можно будет по дороге нарвать. Чай заварить – опять же, ягоды и душистые травы везде растут, их с собой тащить не надо.

У Драгомира в пояс было зашито серебро, а у меня припрятан за пазухой кошелёк – две нычки лучше одной. Одихунтьевичу полагалось идти своим ходом, и он заранее ныл, что мне придётся нести корзину, а не его.

Кош Невмертич благословил нас, дал последние напутствия – в какую сторону идти, и как с пути не сбиться, и мы пошли.

Пока не скрылись за поворотом, я всё махала колдуну рукой. Он в ответ махал вышитым рушником. Примета такая – чтобы дорога была гладкой и ровной, как постланная скатерть.

Махал нам вслед и головой качал – то ли укоризненно, то ли удивлялся чему. А может, просто грустил, что гости уходят, и он снова остаётся один.

– Грустно-то как, – сказала я, когда мы углубились в лес и пошли по дороге между вековечных дубов. – Спокойно у него, хороший человек…

– А мне он не понравился, – ответил Драгомир.

– Впервые с ним соглашусь, – поддакнул Одихунтьевич.

– Да почему он вам не нравится? – всплеснула я руками. – Ну ладно – кот. Обиделся, когда Кош Невмертич его на колдовство осматривал…

– Тебя бы вверх хвостом перевернули! – заверещал кот. – На животик бы давили! А я, между прочим, только плотно откушамши был…

– А тебе-то, княжич, он что плохого сделал? – не пожелала я сочувствовать Одихунтьевичу. – Кош Невмертич тебя накормил, напоил, баню затопил, в дорогу собрал…

Но Драгомир был неумолим:

– У него такие силы, а он остался в стороне. Мог бы с нами пойти, на подмогу. Он трус.

– Он не трус, – обиделась я за колдуна. – У него дом, пасека, он Задохлика моего принял! Да и просто Кош Невмертич мудрый! Не то что некоторые! Он говорит, что если не можешь изменить прошлое… – и я осеклась на полуслове, потому что одна мысль прилетела и ударила.

Крепко, как дятел клювом.

– Что замолчала? – напористо спросил Драгомир. – Ну да, жеребёнком прикрыться – это выход. Жеребёнка можно было в деревню пристроить…

– Я вдруг подумала, – перебила я его рассуждения. – Прошлое… Прошлое мы не изменим… Но от него всё идёт. Все беды для наших семейств началось, когда умерла бабка Любослава. Мы так хорошо жили – крепко, дружно. А сразу после смерти княгини Любославы и началась эта чертовщина. Может, в этом дело?

– В чём? В бабке? – мрачно фыркнул Драгомир.

– А почему нет? Она хотела поженить нас, чтобы ещё крепче связать наши кланы, – начала рассуждать я вслух, – она держала в мире все наши семьи. Вспомни – если кто-то с кем-то ссорился, сразу она приезжала. Говорила, мирила, а то праздник устроит, на праздниках ведь и зло быстрее забывается. А не стало её – и словно из сундука вылезло какое-то зло. Может, бабушка и держала зло в сундуке? Я читала об этом. У одной женщины в южном царстве был сундук со злом. Ей сказали не заглядывать туда, просто хранить, а она заглянула, и зло разлетелось по свету.

Драгомир задумался, а потом спросил:

– Думаешь, кто-то открыл сундук бабки Любославы? Она что – ведунья была?

– А что мы знаем о ней? – спросила я в ответ. – Она была самой красивой, пережила Большую Чуму, и своей свадьбой с княжичем Борживоем помирила клан Славниковичей и клан Гнездовичей. Это уже о многом говорит. Жаль, я почти с ней не общалась. Мне было неинтересно… Но кто-то ещё может помнить бабку… Не столько много времени прошло Может, он нам что-то и расскажет?

– Куда ты опять лезешь, – простонал Одихунтьевич. – Будто нам двух ведьм не хватало, ты решила третью найти!

– Бабка Любослава жила с князем Борживоем в граде Литомире на реке Огреже, – сказала я Драгомиру, не обращая внимания на стенания кота.

– Это по дороге до Житеца, – задумчиво отозвался Драгомир.

– Совсем рядом! – подхватила я. – Давай-ка завернём туда и поспрашиваем о том да о сём.

– С ума сошла! – заверещал кот, дыбя шерсть.

– Град теперь под рукой княжны Златы-Златогорки, – напомнил княжич, тоже не слушая кошачьи вопли. – То есть под рукой ведьмы.

– Так ведьма-то в Житеце, – я усмехнулась и половчее перехватила корзинку. – Она и думать не сможет, что мы в Литомир пошли.

– Про Литомир она точно не догадается, – признал мою правоту Драгомир. – Давай заглянем туда. Может, и правда, вызнаем что-то.

– И второй спятил! – Одихунтьевич перешёл на оскорбления, где склонял и меня, и Драгомира на разные лады.

Я делала вид, что ничего особенного не происходит, но Драгомир через пятьдесят шагов не выдержал.

– Хвост оторву, – пообещал он коту, и тот сразу заткнулся.

Но злющим взглядом смотреть не перестал.

Впрочем, и в Литомир пошёл вместе с нами. Как миленький пошёл.

В Литомире я никогда не бывала, но Драгомир сказал, что заезжал по отцовским делам пару раз.

Нас пропустили в город за денежку, никого мы – пара стариков с облезлым котом – не заинтересовали, и нам даже указали на самый дешёвый постоялый двор, сразу у ворот.

Гостиница была полная, хотя и не такая богатая, как в Орешку, откуда я еле унесла ноги. Постояльцы сидели за столами, у стен и даже на завалинке снаружи, и требовали пива, мёда, мяса и крутой каши с огурцами. Задёрганный хозяин поселил нас в крохотной комнатке на втором этаже, где было только такое же крохотное окошечко и кровать с тощим матрасом.

Одихунтьевич сразу забрался на матрас, но Драгомир турнул кота, уступая мне место.

– Я в овчиннике переночую, – сказал он. – Заодно порасспрошу тут…

– Потом будешь в овчиннике ночевать, – сказала я, немного обидевшись.

То я ему невеста, то в овчинник сбежать готов…

– Одихуся, сторожишь наши вещи, – велела я коту, – а мы порасспросим.

– Я?! Сторожить? – опять полез в кринку кот. – Я тебе собака, что ли?

– За вещи отвечаешь головой, – взяв Драгомира за руку, я пошла вон из комнаты, и уже за порогом пожаловалась: – Раньше он такой не был.

– Палка по нему плачет, – проворчал княжич.

– А я слышу, между прочим! – долетело до меня сердитое мяуканье.

Но мы с Драгомиром уже спускались по лестнице в общий зал.

На двух стариков никто даже не оглянулся, мы сели на лавке в уголочке и попросили хлеба и яичницы.

Запыхавшаяся служанка принесла нам по три яйца, жареных с салом и луком, по ломтю серого хлеба и по кружке молока.

Мы с Драгомиром ели и сначала помалкивали, поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Судя по разговорам, были здесь не только гости, но и местные бездельники, просаживавшие деньги на пиво и игру в кости.

Болтали обо всём – и об урожае, и о соседях, и о соседних городах и о заморских странах.

Когда заговорили о стольном граде, Драгомир подёргал себя за колдовскую бороду и спросил, кто сейчас наместник в Литомире.

– Да, тиун из Житеца, княжна прислала, – ответили ему, небрежно взмахнув рукой. – Хороший человек. Ни во что не вмешивается – только деньги тащи. Репоедом зовут. Репу пареную очень любит. Только и её и жрёт.

– Правда, со свининкой, – добавил кто-то пьяным голосом, и его поддержали дружным смехом.

– А челядь так и служит в княжьем тереме? – полюбопытствовал Драгомир. – У меня там раньше внучок служил, на посылках. Ещё при прежних князе и княгине.

– И! Вспомнил, старикан! – сказал вальяжно один из постояльцев, отпивая из огромной глиняной кружки. – Вся челядь в тереме теперь новая. С тиуном из стольного града приехала. А прежних всех повыгнали. Кого на пасеку поставили, пчёл гонять, кого пахать отправили. Девок всех лён мочить-сучить… А ведь люди-то были боярских родов, к тяжёлой работе не приучены, многих и уважали… Вот ведь как жизнь-то складывается. Вчера в золоте ходил, с серебра ел, в красной шапке суд вершил, а сегодня навоз возит.

– Ой-ё-ёй! – жалостливо протянула я, встревая в разговор. – А кому хуже всех пришлось? Из прежних-то?

– Да всем несладко, – ответили мне. – Но в портомойне работает бывшая ключница князя. Уважаемая женщина была. Хоть и крута нравом, а уважаемая. Никого не боялась, никому поблажек не делала. Баба – крут-кипяток. Ей, конечно, совсем обидно. Она бы и на пасеку с радостью уехала, а так – позор у всех на виду.

– Какой же позор в честном труде? – удивился Драгомир.

– Эх, борода! – мужик с кружкой отёр рот ладонью. – Ничего ты не понимаешь. Так-то всё, дед, да не так. Хорошие люди бы поняли и не обидели, только и дурных людей, и глупых много. Кто-то пожалел, кто-то посмеялся, а кто и помыкать начал. Нарочно бельё в нечистотах извозят и Мелентьевне приносят – стирай, мол.

– А она что? – спросила я.

– А что она? Поручили – стирает.

– Жалованье ей княжна назначила – смех сказать, – добавил другой мужик, что сидел со шкаликом и сухой рыбкой вприкуску. – Двенадцать медяков в год! Даже на хлеб не хватит. Тем и живёт, что добрые люди пропасть не дают, милостыню подают.

Мы с Драгомиром переглянулись.

– Туда и наведаемся, – шепнула я ему. – Ключницы обычно такое знают, о чём и сами хозяева не догадываются.

В портомойню мы решили идти без Одихунтьевича. Облезлый кот точно никому доброго отношения не добавит. Если ещё и орать будет без остановки, жалуясь на жизнь. А нам нужен был спокойный, доверительный разговор.

До места мы добрались без приключений, а там я слезливо наврала хозяйке, что пришла издалека, к своей сестрёнке, единственной родне – Алефтине, свет-Мелентьевне. Хозяйка растрогалась и пообещала позвать бывшую княжескую ключницу, а теперь простую прачку.

Вернулась хозяйка очень скоро, и от её благодушия не осталось и следа.

– Мелентьевна сказала передать, – объявила хозяйка, нахмурив соболиные брови, – что никакой сестры у неё отродясь не было, и разговаривать с обманщиками она не желает. Проваливайте, пока я городскую стражу не позвала!

– Баба точно – крут-кипяток, – шепнул мне Драгомир. – Лучше уйдём.

– Подожди, – ответила я ему шёпотом, а потом поклонилась хозяйке портомойни низко и со смирением, и самым просительным голосом сказала: – Сударыня моя, не гневайтесь. Поссорились мы с сестрёнкой давным-давно, вот она и лютует. Вы скажите ей, Алефтине, свет-Мелентьевне, что хоть и ткнула я в спицы её прялки неправед-несправедом и сломала, но вот теперь муж мой говорит, что можно прялку починить при помощи стамески-отместки. Пусть не сердится на меня, вспомнит былое славное времечко, выйдет и поговорит со мной, бедолажкой.

Хозяйка колебалась, но я так упрашивала и так жалостливо вздыхала, что она сдалась и отправилась к Мелентьевне во второй раз.

– Это где же княжон так врать учат? – шёпотом спросил у меня Драгомир.

– Жизнь научит, ещё не тому научишься, – сердито ответила я.

– А что за ерунду ты несла? – полюбопытствовал он. – Что за стамески-отмески? Какая-такая прялка? Ты, часом, вместе с бабкиной внешностью умом по-старчески не тронулась?

– Главное, ты не тронься, – посоветовала я ему. – Если ничего не понимаешь, в сторонке постой молча. За умного дедушку сойдёшь.

Продолжить разговор мы не успели, потому что появилась хозяйка, а за ней шла высокая худощавая женщина, по возрасту – ещё чуть-чуть и старуха, но назвать её старухой язык не поворачивался. Крут-кипяток – это ей подходило от макушки до кончиков кожаных лаптей, надетых на босу ногу.

На ходу вытирая мокрые руки об передник, крут-кипяток Алефтина Мелентьевна окинула нас с Драгомиром цепким взглядом, и лицо у неё сделалось таким, что ещё немного и полыхнёт.

Я не стала ждать, когда полыхнёт, и бросилась прачке на шею, причитая и не умолкая ни на мгновение.

– Сестрица моя родимая! – тараторила я без остановки. – Как же я рада, что тебя нашла! Не огневайся! Не отталкивай! В память о том, что было хорошего, забудь, что было плохое! Не та заря-заряница, что над княжьим теремом восходит, а та заря-заряница, что над родительским домом золотится! Шла я к тебе долго, ножки все поистёрла! А вокруг ночь ночи темней! Вороны кружат! Всякая собака куснуть норовит!..

Бывшая ключница, смотревшая на меня с раздражением, вдруг распахнула глаза и прекратила вырываться из моих старческих объятий.

– А, это ты? – сказала она ворчливо. – Я тебя сразу и не признала. Только сюда ты зря заявилась. Работать мешаешь. Иди ко не домой, вечером поговорим. Про сломанную прялку. Дом мой на окраине, возле старой яблони, где на ставнях русалки. Одна там живу, собак нет, никто не куснёт.

– Спасибо тебе, сестрица, что признала и простила! – я от души расцеловала её в щёки. – Новую прялку сработаем! Лучше старой крутить станет!

– Ладно, иди, – Алефтина Мелентьевна слегка подтолкнула меня к выходу со двора портомойни. – Да мужу скажи, чтобы поскромнее себя вёл. Не деревня тут. Глаза долу надо держать.

– Конечно, скажу, сестрица родная, драгоценная! – заверила я.

Отпустила шею бывшей ключницы, привстала на цыпочки, влепила долговязому Драгомиру подзатыльник и строго приказала:

– В землю смотри, простофиля! Не дома, чай. Не на завалинке сидеть и пялиться!

Вид у княжича был такой, словно его богатырский конь лягнул. Со двора мы вышли молча, но за первым же поворотом, когда вышла в тихий переулочек, Драгомир на меня напустился.

– Это что такое было?! – зашипел он и совсем не по-стариковски схватил меня за руку, разворачивая к себе. – Ты с ума не сошла ли?

– Это ты у нас в ум не пришёл, – я легонько постучала его указательны пальцем по морщинистому лбу. – Глаза держи долу. А то лицом ты старик, а очи-то молодецкие. Ключница сразу это заметила, вот и велела тебе не таращиться. А про остальное – неужели не понял? Прялка сломанная неправед-несправедом – это прежняя жизнь, поломанная ведьмами, захватившими княжеский престол. Стамеска-отмеска, при помощи которой всё можно починить – это я сказала, что можно всё исправить. Ну а когда Алефтина вышла, я почти прямо ей сказала, что заря-заряница, что в тереме – это не настоящая княжна Злата-Златогорка. Алефтина поняла и согласилась поговорить. Пойдём к ней домой, на окраину, туда, где русалки на ставнях…

– А там нас будут ждать стражники с ведьмищами и плёткой-обороткой, – подхватил Драгомир.

– Может, и будут, – согласилась я, помявшись. – Но Алефтина ведь сказала, что одна живёт и собак у неё нет. Я так думаю, это она намекнула, что нам не надо бояться оборотней и предательства. Попробуем поверить? Найдём сейчас её дом, осмотримся, а когда на разговор пойдём, то Одихусю сторожить оставим. Если что – он предупредит.

– Как у тебя всё просто, – огрызнулся Драгомир, отворачиваясь и скрестив на груди руки. – Как в горелки играть. Или загадки угадывать.

– Разозлился, что две женщины хитрее тебя оказались? – догадалась я, обойдя его и заглядывая ему в лицо. – Не злись, богатырь. Хитрость – она на то и женского рода, чтобы ею женщины владели. Зато ум – он рода мужского. Умный хитрого не разумеет, так говорят.

– А ты в лисицу не оборачиваешься? – спросил Драгомир, когда мы уже отправились на окраину, искать дом Алефтины. – Некоторые в волков могут, а ты, например, в лису. И рыжая, и хитрая, и хвостом заметаешь.

– Сейчас я тебя с кем-нибудь сравнивать начну, – пообещала я, ничуть не обидевшись, потому что понятно было, что он не со зла, а в шутку, и тут же сочинила присказку: – Крутой рог, твёрдый лоб, упрямства – мешок, вот такой у меня женишок…

Драгомир нарочито грозно повёл глазами в мою сторону, и я тут же добавила:

– Буй-тур, конечно же. Царь лесной. А ты про барана подумал? Вот и не угадал.

Глава 2

Двое стариков под плетнем, за огородами – это было то ещё зрелище. Хорошо, что нас никто не видел. Мы спрятались в зарослях лопуха и крапивы, но всё равно мимо нас никто не прошёл. На окраине было совсем пусто.

Одихунтьевич пошнырял между домами и во дворах, вернулся и доложил, что какая-то старуха зашла в нужный дом, и что на всей улице кроме кошек никого.

– Вот видишь, – сказала я Драгомиру, стараясь выглядеть уверенно. – Не предаст Алефтина. Баба крут-кипяток коромыслом отходить может, а предать – точно нет.

– Может и так, – с сомнением покачал головой Драгомир. – Но я бы сначала птичек в клетку заманил, а потом бы дверцу захлопнул. На улице мы ещё сбежать сможем, а вот из дому…

– Сиди тогда здесь, – сказала я, почёсывая ожаленный крапивой локоть. – В засаде. Как крапивник. А я схожу, поговорю с ней.

Драгомир упрямо выставил козью бороду, и сразу стало понятно, что одну он меня в любом случае не отпустит.

И хотя разделиться было бы умнее, в душе я с облегчением вздохнула. Всё равно мне было спокойнее рядом с ним. Ну и то сердце грело, что если я решила, что иду с женихом и в огонь и в полынью, то и Драгомир решил то же самое. Вот закончится всё… Как поцелую его. Крепко-крепко. Можно было и сейчас поцеловать, но Одихунтьевич таращился злыми глазами. При нём как-то неловко было.

Драгомир половчее передвинул на плече котомку с драгоценной шкатулкой, и мы отправились к дому, на ставнях которого красовались вырезанные русалки-берегини.

Взойдя по шатки ступенькам, я стукнула в дверь, и она сразу же открылась.

Бывшая ключница окинула быстрым взглядом меня и Драгомира, глянула на улицу, а потом кивнула, разрешая зайти.

– Мы от княжны Златы-Златогорки, – сказала я сразу с порога, пока Алефтина запирала дверь на засов. – От настоящей княжны. Та, что в тереме в Житеце сидит – ведьма-оборотничиха! Она с матерью власть захватили, род Славника уничтожили…

– Прямо-таки от княжны? – перебила меня Алефтина. – Или сама княжна ко мне в гости пожаловала?

Я почувствовала, как за моей спиной напрягся Драгомир. Ещё мгновение – и кинется в драку, или схватит меня в охапку – и бежать. Поэтому я удержала его за рукав и рассмеялась напоказ.

– Что ты такое говоришь, Алефтина Мелентьевна? – сказала я, покачав головой. – Княжна умна, она прячется в пуще беловежской, в пучине морской, на вершинах гор-самокрутых. Меня послала, чтобы я вызнала для неё, что да как в нашем царстве-государстве делается. Все ли поверили в подмену, есть ли люди верные. Ты ведь княгине Любославе служила, она тебя высоко ставила, уважала…

– Служила я княгине, твоя правда, – снова перебила меня бывшая ключница. – Тридцать лет ей служила и ещё пять лет. Конечно, я не то что Большую Чуму не застала, но свадьбу княгини Любославы с князем Борживоем не видела, потому что не родилась ещё, но что знаю – то знаю. Были у княгини золотые косы, которые она прятала под замужний убрус, а вот глаза и замужние женщины не прячут. Поэтому я тебя сразу по глазам узнала. У княгини такие же были – зелёные, как у всех Гнездовичей. Так что не надо мне врать, княжна. Ты и есть Злата-Златогорка.

– Мало ли у кого на этом свете зелёные глаза, – произнесла я уже не так уверенно, как раньше.

– Мало ли, – согласилась Алефтина. – Но и зелень бывает разная. В глазах у Гнездовичей всегда был лес, а у Дреговичей – болото. Хотя и у тех и у других глаза были зелёными.

– Какие такие Дреговичи? – прорезался наконец голос у Драгомира.

– Тебе, дедушка, столько лет, а про Дреговичей не слышал? – усмехнулась бывшая ключница.

– Не играй с нами, – попросила я. – Сама же знаешь, что никакой он не дедушка. Расскажи, что тебе известно про бабку Любославу, и при чём тут Дреговичи? Кто они? Никогда про них не слышала.

– Эх, молодёжь, – усмехнулась Алефтина уже не насмешливо, а грустно. – Ждать не умеете. Всё бы вам с наскоку, да быстро. А как у нас говорят? Поспешишь – людей насмешишь. Хорошо, если только насмешишь, а не головы лишишься. Проходите к столу, яичницу я испекла. Голодные, поди?

Яичница с луком и укропом была такой вкусной, что язык впору было проглотить.

Мы с Драгомиром сидели за покосившимся столом и ели так, что за ушами трещало.

Алефтина сидела напротив, подперев рукой щёку, и смотрела на нас с ласковым сожалением. Когда мы всё съели до последнего кусочка, бывшая ключница спросила у меня:

– Помнишь ли историю временных лет? Как она начиналась?

– Конечно, помню, – я даже плечом дёрнула. – Наизусть, каждое словечко, – и начала нараспев: – Было в наших землях много родов и семейств, и все они враждовали между собой. А за великокняжеский престол боролись Гнездовичи и Славниковичи, и каждое семейство не хотело уступать. Много крови было пролито, и тогда небеса для усмирения злобы и гордыни наслали на людей Большую Чуму. Многие умерли, оставшиеся в живых задумались – для чего проливают они братскую кровь? Тогда князь из рода Славниковичей и князь из рода Гнездовичей решили забыть былое и породниться, чтобы никогда больше кровь не обагряла нашу землю. Так княжна Любослава Премысловна из Гнездовичей стала женой княжича Борживоя Славниковича, и наступил мир…