Поцелуй-трава и бедовая голова-2

– Так, да не так, – прервала меня Алефтина. – Сейчас уже мало кто из стариков помнит, а молодёжь так и вовсе не знала, что до Большой Чумы за великокняжеский престол боролись не два рода, а три. Гнездовичи, Славниковичи и Дреговичи. Гнездовичи сидели в Житеце у реки Нисы, и держали пятнадцать городов и двадцать пять градов по границе, Славниковичи сидели в Дудлебе, что на реке Мже, и держали пять городов и десять градов, а Дреговичам принадлежали эти земли. Сидели Дреговичи в Литомире, на реке Огреже, и держали три города и три пограничных града. Говорили, что дреговичами их прозвали оттого, что прежде чем сюда прийти род их возле болота жил. Но сами они говорили, что произошли от князя-волхва Дрега, отсюда и прозванье. Хвастались, что князь Дрег мог оборачиваться волком порыскучим, поэтому и они лютые, как волки.

– Куда же они делись, эти лютые? Почему про них не слышно? – я не понимала, какое отношение какие-то Дреговичи имеют к нам.

– После Большой Чумы о многих не стало слышно, – сказала Алефтина и продолжала: – Во время Большой Чумы умерли князь Равич, правивший Литомиром, его жена, сыновья и дочери. Остался только один сын, княжич Наримунт. Ему было шестнадцать лет, он принял на себя княжеское правление, а после того, как чума ушла, посватался к княжне Любославе из Гнездовичей. Она была самой красивой, но не потому к ней многие сватались. Волхвы на Рюгене сказали, что тот род, который примет к себе княжну из Гнездовичей, станет самым плодовитым, богатым и знатным. Чума унесла многих, поэтому каждая семья мечтала назвать Любославу невесткой. Самыми славными и родовитыми были Наримунт, сын князя Равича, и Борживой, сын князя Славника. Любослава выбрала Борживоя. А про княжича Наримунта сказала: «Нейду за него, потому что телом тучен, умом не могучен, нравом дурён, совестью обделён».

– Не показался, значит, жених, – заметил Драгомир.

Я пихнула его локтём в бок, чтобы помалкивал и не мешал слушать.

– После свадьбы Любославы и Борживоя княжич Наримунт вернулся домой, – говорила тем временем Алефтина, – и словно с ума сошёл. Начал воровать девушек и женщин, был жесток без меры и мстил без удержу, так что его прозвали Второй Чумой. Он хотел, чтобы родилось много сыновей, но детей не было, и от этого Наримунт лютовал всё сильнее. Через четыре года народ не выдержал, взбунтовался, Наримунта схватили и посадили в поруб, чтобы судить за преступления и лишить княжеской шапки, но Наримунт сбежал. Никто его больше не видел и никто о нём больше не слышал. А бояре Литомира послали гонцов к князю Мстиславу из Гнездовичей и попросили взять их под защиту. Так Литомир и окрестные земли стали принадлежать Гнездовичам, и князь подарил Литомир своей старшей сестре Любославе, она и приехала сюда править с князем Борживоем.

Алефтина замолчала, и мы с Драгомиром тоже молчали, обдумывая то, что услышали.

– Ну, теперь всё более-менее ясно, – сказала я и прихлопнула по коленям.

– Что ясно? – спросил Драгомир.

– Равка и Буга – из Дреговичей, – объяснила я. – Допустим, Равка – дочь, Буга – внучка. Поэтому они и в волков обращаются. Есть у них кто-то третий. Может, брат Равки или её сын. Они нам мстят, Драгомир. Твоему роду и моему роду. Мы забрали их земли, вы забрали у Наримунта желанную девушку. Взамен они забрали наших родных и наши земли. Вот так-то.

У Алефтины мы просидели до глухой ночи, расспрашивая о Наримунте, строя планы и… вдосталь уплетая вкусную яичницу. Про Одихунтьевича мы совсем позабыли, и когда распрощались с бывшей ключницей и вышли на крыльцо, то первое, что я увидела – злющие зелёные глаза, горевшие из лопухов.

– Трудное дело вы затеяли, – хмуро сказала нам на прощание Алефтина. – Едва ли кто-то из бояр вас поддержит, даже если поверит, что в Житеце ненастоящая княжна, за вами не пойдёт. Все помнят, что случилось со Славниковичами. Никто такого своей семье не пожелает. Так что рассчитывать вам только на себя. Лишь двое вас и остались.

Я не ждала радостной встречи и не ждала сердечных проводов, поэтому чуть растерялась, когда «крут-кипяток» крепко обняла меня на прощание.

– Всё обязательно будет, как раньше, – сказала я внезапным порывом. – Справимся мы с лютой ведьмой, и с приспешниками её справимся.

– Эх ты, голова бедовая, – вздохнула Алефтина и благословила сначала меня, потом Драгомира.

Когда мы вышли на улицу и пошли к гостевому двору, Драгомир, до этого мрачно молчавший, сказал:

– Боятся. Из-за Славников боятся против ведьмы слово сказать. Трус на трусе и трусом погоняет!

– Не суди их слишком строго, – ответила я, задумчиво, раздумывая о Наимунте, о Равке, о волчьем оборотничестве. – Тут и князья растерялись, куда уж боярам, да простым людям страшно. Я тоже испугалась. Каждый испугается ведьмы, которая тебя загрызть может.

– Я бы тебя тоже загрыз! – рявкнул Одихунтьевич, догоняя нас в темноте. – Бросила меня! Одного! Мияяяу! А сама там яичницу лопала! С салом! А я тут голо-о-одный!

– А ты откуда знаешь? Что с салом? – смущённо поинтересовалась я.

Нехорошо получилось. Надо было и кота покормить. Хотя, смешно кормить кота яичницей. Мышей будто ему не хватает.

– Откуда знаю?! – взъярился он. – Да от вас с обломом этим за версту несёт салом!

– Что орёт? – мрачно спросил Драгомир.

– Хвост прищемил, – ответила я ровно. – Поорёт да утихнет.

– Ага! Жди! – окрысился кот.

Но замолчал и затрусил перед нами по дороге, задрав хвост и демонстрируя во всей красе кружок белой шерсти под хвостом.

– Ты смотри, зараза какая, – сказал Драгомир, размеренно шагая. – Зад нам кажет. Так и напрашивается, чтобы пнули.

– Только попробуй! – зло огрызнулся кот, но хвост благоразумно приспустил и сдал в сторону, за меня.

– Не обижай котейку, – попросила я Драгомира. – Давай лучше все силы против ведьмы направим. А в этом деле Одихуся нам здорово поможет. Правда ведь, котик?

Котик облаял меня крепко и слегка матерно, досталось и Драгомиру, но я сделала вид, что ничего не услышала.

Переночевав, на следующий день мы потолкались в Литомире ещё, отыскивая недовольных правлением княжны. Но больше, чем рассказала нам Алефтина, не узнали. Даже столько, сколько она рассказала, не узнали.

Про Наримунта мало кто слышал, ещё меньше – кто помнил, зато Злату-Златогорку знали все и боялись произносить её имя слишком громко. Ещё и оглядывались при этом, словно она могла вылезти из мышиной норы.

Бывшая ключница была права. В этом деле мы могли рассчитывать лишь на самих себя. А нас было не так уж и много. Я да Драгомир. Ну и кот. Даже подумать смешно, не то что сказать.

На четвёртый день мы добрались до стольного града Житеца.

У меня ёкнуло сердце, когда я увидела знакомые белостенные палаты. Разглядела даже окошечко в башне, где прежде была моя горница.

Слёзы сразу навернулись на глаза, но Драгомир нашёл мою руку, сжал, и я только шмыгнула носом, но плакать не стала. Не время плакать. Время дело делать.

В город нас пропустили после долгих переговоров.

Увидев шкатулку, городская стража позвала за начальником. Начальник пожелал посмотреть, что внутри шкатулки, и Драгомир на несколько мгновений приоткрыл крышку. Но и этого хватило, чтобы у начальника стражи загорелись глаза. Он тут же и очень любезно предложил помочь нам – двум слабым старикам, и пообещал самолично передать наше прошение княжне. С подношением, разумеется.

Разумеется, шкатулку мы ему не отдали.

– Ты вот что, сынок, – сказала я грозно. – Ты когда хитрить научился, я уже пятого дитёнка родила. Так что не заметай тут хвостом, а веди нас прямо ко княгине! Иначе я тут так голосить буду, что не только княгиня, но звёзды небесные услышат. А когда княгиня услышит и узнает, то и княжна узнает…

– Да ты совсем спятила, бабка! – закричал главный стражник сердито и испуганно. – Ты меня вором, что ли, обозвала?! Да как посмела? Да я тебя в поруб! В тюрьму!

Драгомир без слов выступил вперёд, глянув с высоты богатырского роста, и даже перед стариком стражник попятился.

Прибежал кто-то из слуг боярина, отвечавшего за безопасность ворот, потом явился сам боярин, потом подтянулись путные-опочивальные, думные, княжеские, и, в конце концов, нас проводили в княжий терем. Вернее, оставили во дворе под охраной, дожидаться решения правительницы.

Ждали мы совсем недолго, и вскоре явился статный седоусый боярин, назвавшийся Микитой Водовиком, и доложил, что княгиня Равка ждёт нас в светлице, в главных покоях.

– Княжий боярин теперь, – шепнула я Драгомиру, – а у моего батюшки был сокольничим.

В ответ княжич наступил мне на ногу, чтобы замолчала.

Боярин Водовик шёл впереди, а позади за нами топали добрых молодцев свирепого вида, с топориками наперевес. Но я улучила момент, приподняла юбку и выпнула из-под подола прятавшегося Одихунтьевича.

Кот вылетел вон облезлой чёрной тенью и скрылся в боковом коридоре, даже не мяукнув.

Нас проводили во светлицу – в ту самую, где прежде сиживала за вышиванием моя матушка.

Я лишь зубами скрипнула, увидев возле окна, над пяльцами, Равку.

При нашем появлении она отложила иголку, поднялась и махнула рукавом на боярина.

– Иди себе, Микитка, – велела она. – И стражи идите.

– Матушка, одну вас оставить? – всполошился боярин. – С этими оборванцами?

– Это же немощные старики, – заметила Равка. – Сразу видно, что ничего худого не замыслили.

Про себя я порадовалась Равкиной жадности. Это надо же так любить драгоценности, чтобы допустить до себя сторонних. Ещё и без охраны.

– Мы не умышляем, матушка-княгиня! – затараторила я, торопливо кланяясь. – Мы с просьбой, матушка! Выслушай! Помоги беде! А от нас тебе подарочек – от всего сердца, от прежних щедрот…

– Вот видишь? – Равка снова махнула на боярина. – Идите себе.

– Как скажешь, светлая княгиня, – буркнул Водовик.

Он вытолкал взашей добрых молодцев с топорами и закрыл дверь.

– Что там у вас за беда? – спросила Равка. – Чем могу помочь, старче и старица?

– Да ты погляди прежде, чем мы поклониться тебе спешим, – я стащила с плеча Драгомира суму и начала хвастаться шкатулкой. – Чудо-то какое, верно? А хотим в ответ помощь твою, княгинюшка…

– И правда, чудо, – согласилась Равка, когда я поставила шкатулку на стол. – Откуда вы его раздобыли? Вещь непростая, и стоит дорого.

– Осталась с прежних времён, – вдохновенно врала я. – Ещё до Большой Чумы мой дедушка из-за моря привёз.

– Дедушка? – уточнила княгиня, склоняясь над шкатулкой.

– Дедушка, – подтвердила я. – Хороший человек был! Смелый! Пять кораблей у него было. Два под полосатыми парусами, два под белыми, один под бранным красным, а плавали они…

– Где же ты так врать-то научилась, княжна Злата-Златогорка? – произнесла вдруг Равка громко и внятно, а потом одним движением выхватила из широкого рукава знакомую мне плеть. – Стань голубем! – крикнула она и со всей силы вытянула плетью Драгомиру по плечу.

Всё происходило, как в дурном сне, который я уже видела.

Вместо старика, только что стоявшего на полу двумя ногами, в горнице затрепетал крыльями сизый голубь.

Птица метнулась вправо, влево, стукнулась о потолок, о резную решётку…

Я с отчаянием следила за полётом, отступая к двери мелкими шажками, в то время как Равка медленно надвигалась на меня, поднимая руку для нового замаха.

– Думала, я не разгадаю твою хитрость, княжна? – вполголоса заговорила Равка, и я перестала смотреть на голубя, потому что сейчас решалась моя судьба.

– Хитрости тебе не занимать, – сказала я, лихорадочно соображая, что делать дальше. – Назвала бы лисой, да ты волчица!

– А ты будешь коршуном, в пару своему дружку-княжичу. Голубь да чёрная каня – какая парочка! Вот перья-то голубиные полетят!

– Мерзавка ты, – только и смогла выговорить я, уже уперевшись спиной в запертую дверь.

– Хотела узнать, из чего моя плеть? – Равка спросила с издевкой и даже засмеялась. – Из поцелуй-травы. Знаешь такую?

Она замахнулась, и я мгновенно покрылась потом, пытаясь угадать, в какую сторону метнуться, чтобы не попасть под удар.

Но в это время голубь налетел на ключницу, пытаясь когтями ухватить плётку.

Дурачок! Что он сможет! Не орёл же!..

Крикнуть я не успела, потому что голубь вдруг превратился обратно в Драгомира.

Настоящего, живого, целого Драгомира. Не в старика немощного, а в молодого парня с тёмными кудрями и горящими глазами.

Равка получила кулаком прямо в лицо и рухнула, даже не ахнув.

Мне показалось, что весь терем содрогнулся, как она упала – на спину, широко разбросав руки, по-прежнему сжимая плеть.

Сейчас примчатся стражники-охранники, слуги и бояре…

Драгомир выхватил из рукава невесть когда и как припрятанный там двуострый кинжал. Я не успела остановить – сверкающий клинок вонзился Равке прямо в ярёмную впадинку. Почти до рукоятки.

Ключница всхлипнула, дёрнула ногами и затихла, уставившись в потолок остекленевшим взглядом.

– Вот и конец ведьме, – сказал Драгомир, выпрямляясь.

Рукоять кинжала зловеще поблескивала, тонкая красная струйка потекла по белой холёной шее, кровь закапала на светлые дубовые половицы…

– Ты цел? – я запоздало бросилась к княжичу.

Схватила его за плечо, за шею, ощупывая, чтобы убедиться, что это не сон, что передо мной человек, а не голубь.

– Цел, – он шумно выдохнул и засмеялся – сухим, страшным смехом.

Я обняла его, поглаживая по голове.

Вот и закончилось… Не так, как мы хотели, но закончилось…

И что теперь? Звать бояр? Кричать, чтобы вязали Бугу? Чтобы искали третьего волка?

Плеть… Надо забрать плеть…

Оторвавшись от Драгомира, я наклонилась, пытаясь разжать пальцы мёртвой Равки, но пальцы вдруг сжались ещё крепче.

Равка повернула голову и посмотрела на меня в упор. И скривила губы в усмешке.

Вскрикнув, я отпрянула. Драгомир тоже опешил, схватив меня за руку и заставляя отступить.

Потеряв дар речи, мы смотрели, как ключница поднимается с пола, берётся за рукоять кинжала и с видимым усилием выдёргивает его.

Кровь, которой полагалось бы так и хлынуть из раны, даже не закапала. Лишь та, что уже пролилась, запятнала белую шёлковую рубашку.

Рассечённая плоть зарастала прямо на глазах, и вот уже Равка покашливает и крутит головой, разминая мышцы шеи.

– Хороший удар, княжич, – сказала она с усмешкой. – Теперь мой черёд. И второй раз тебе точно не повезёт.

Она снова подняла плеть, и у меня от ужаса отнялись ноги. И сама я застыла, будто меня обратили не в чёрную каню, а в деревянный столб.

Как же так… Равка – живая?!. Вот же и кровь на кинжале…

Драгомир ожил первым. Схватив лавку, стоявшую у стены, справа двери, он с размаху врезал лавкой ключнице по голове.

Равка опять рухнула, и Драгомир, схватив меня за шкирку, как котёнка, рванул вон из горницы.

Глава 3

Мы пробежали до конца коридора, и я опомнилась первой.

– Стой! – зашипела я, резко останавливаясь.

И когда Драгомир не послушался или не понял, продолжая тащить меня дальше, пихнула его в рёбра кулаком.

– С ума сошла?! Бежать надо! – заорал он бешеным шёпотом.

– И далеко мы убежим, балда? – ответила я тоже шёпотом, уже немного отдышавшись от пережитого ужаса.

Ожившая Равка так и стояла перед глазами, но теперь уже разум возвращался. И бежать сломя голову было просто глупо.

Старческая личина сползала с Драгомира, как ветошка, что разошлась по швам. Всё-таки моё колдовство не было рассчитано на превращение в голубя и обратно, а потом на драку с ведьмой. Но как он её лавочкой навернул…

Я трусливо понадеялась, что от лавочки Равка, может быть, и помрёт. Но если не умерла от удара ножа, то надежда на лавочку – так себе.

– Стой, – велела я и пихнула княжича к стене. – Прости, если брезгливый…

Поплевав на ладони, я обеими руками схватила Драгомира за лицо. Он даже не дёрнулся, чему я втайне порадовалась. Некогда было ещё сударя–государя уговаривать.

Даже такого количества влаги хватило, чтобы снова сделать Драгомира стариком.

– А теперь – уходим, – шепнула я, поправляя сбившийся платок. – И веди себя, как ни в чём не бывало.

Мы спустились по лестнице, прошли мимо охранников-сторожильщиков, вышли на крыльцо, и в тереме всё было тихо. Может, и правда, Равка померла?

Но едва мы доковыляли до ворот, как из верхнего окна раздался вопль ключницы.

Кричала она что-то вроде «держите!», и даже те стражники, что стояли во дворе, бросились в терем, выхватывая на ходу кинжалы, мечи и палаши.

Ни я, ни Драгомир не стали прислушиваться, что там ещё кричала Равка. Мы просто рванули от этих ворот до городских – чтобы успеть удрать, пока не запрут все въезды и выезды. Оказаться запертыми в Житеце – это всё равно что попасть к Равке в волчьи лапы. Житец – не деревня. Не убежишь, перескочив через плетень.

Прохожие смотрели на нас, вытаращив глаза.

Ещё бы!..

Я бы тоже удивилась, увидев, как два старикана скачут вдоль по улице, как кобыла с жеребчиком.

На одном дыхании мы промчались до ближайших городских ворот, и я уже успела порадоваться, что нас не задержали.

– Выпустите, сыночки, – попросил Драгомир у двух стражников, которые несли на воротах службу.

Что касается меня, я только и могла, что тяжело дышать, оперевшись о руку княжича и согнувшись в три погибели. Коленки дрожали и от пережитого страха, и от напряжения, и только сейчас я подумала, что оказавшись за воротами нам очень неплохо было бы обратиться в голубей и улететь. Ведь Равка точно отправит за нами погоню.

– Не велено выпускать без разрешения княжны Златы-Златогорки, – ответил один из стражников, лениво пощипывая ус. – У вас есть разрешение?

Дышать я перестала сразу же. И сердце сразу же перестало скакать, как безумное. Оно попросту остановилось.

– Какое разрешение? – прикинулся дураком Драгомир. – Сыночки, мы же только сегодня зашли… Подарок княгине Равке принесли… Сейчас вот уходить собрались… Уважьте стариков…

– Не велено! – повторил стражник уже строго. – Иди в писарский приказ, дед. Там выдадут грамоту, если тебе выход из города разрешён. Без грамоты – и разговора нет. Вали отсюда, если не хочешь, чтобы мы тебя в сыскной приказ доставили! Там будешь объяснять, для чего тебе из города уйти потребовалось!

Незаметно плюнув на ладонь, я помочила лоб, а потом медленно распрямилась, всё ещё держась за руку Драгомира.

– Какая тебе от меня грамота понадобилась, холоп? – сказала я грозно и скинула платок на плечи.

То, что стражники уставились на меня, раскрыв рты, означало, что преображающее колдовство было снято. И теперь я была не древней старухой, а молодой девицей двадцати одного года от роду.

– К-княжна-матушка! – еле выговорил, заикаясь, стражник.

– Неужели, узнал? – сказала я с издевкой, нахмурилась и топнула: – А ну, открывайте ворота! И если кому скажете, что видели меня здесь – не в сыскном приказе окажетесь, а в порубе!

Ворота были открыты тут же, и мы с Драгомиром вышли из города, стараясь не слишком торопиться, чтобы не вызвать лишних подозрений. Отойдя шагов на пятьдесят, мы свернули с дороги в кусты и тут уже рванули во всю силу.

– Надо к реке, – сказал Драгомир на бегу. – Конники по лесу не слишком догонят, от пеших спрятаться можно, а если с собаками погоня будет… След возьмут…

Он не сказал, но наверняка подумал, что надо бояться не только собак. Но и волков. Равка так просто нас не упустит. При первой возможности отправится следом.

Мы вышли к реке и пошли вниз по течению, стараясь держаться по щиколотку в воде, чтобы сбить собак со следа. Когда я уже не могла сделать ни шагу, Драгомир усадил меня на закорки и пошёл, унося всё дальше и дальше.

Только тут меня словно молнией ударило:

– Одихуся! Мы про Одихусю забыли!

– Не сдохнет твой кот, – процедил Драгомир сквозь зубы.

– Нет! Я не могу его бросить! – тут я не сдержалась и расплакалась.

Драгомир плюнул и выбрался на берег.

– Послушай, – начал утешать меня княжич, – кот – это зверь. Ему всяко легче и проще. Да он у тебя умный, не пропадёт. А вот нам с тобой опасно тут оставаться. Надо уйти как можно дальше. Где-то спрятаться, оружие найти…

– Ты не понимаешь! – всхлипывала я, размазывая слёзы по щекам. – Он же как ребёнок! Он даже крыс не умеет ловить! И мышами брезгует! Он даже прокормиться не сможет! Только воровать ему и останется! А кошку вороватую каждый прибить может!

– За кошку вороватую – благодарствую1 – раздался совсем рядом злой мяв Одихунтьевича. – И за то, что хоть вспомнила – тоже! Прям два благодарствия тебе! Прям от души!

Кот вылез из кустов злой, как дюжина чертей. Зелёные глаза так и сверкали.

– Бросили меня, значит, – его так и распирало от обиды и ярости. – Сами удрали, значит. А я, значит – не пропаду!

– Одихусенька!.. – я сгребла кота в охапку и зарылась лицом в нагретую солнцем шерсть.

– Руки убрала, – проговорил он с достоинством. – Сейчас я тебе – Одихусенька, а там, значит, драпали без меня! Бросили на произвол судьбы! Позабыли, позабросили!

– Прости, – я виновато отпустила кота. – Но там столько произошло… Если бы ты знал!

Я пересказала Одихунтьевичу, как Равка сразу нас распознала, как её не удалось убить, и как Драгомиру пришлось даже побывать голубем.

Кот слушал жадно, не перебивая, а когда я закончила, выпалил:

– Плеть-то забрали?..

– Нет, – ответила я ещё виноватее. – Не удалось с плетью… Я же тебе говорю – Равку не получилось убить, она опять ожи…

– Да что же вы за бестолочи! – заголосил Одихунтьевич. – Что же вы за пошлые, тупые остолопы! Ведь плеть у вас в руках была! В руках!.. А теперь что?!. Зря всё! Всё зря-а-а!.. А-а! – взвыл он и закачался из стороны в сторону, прижмуривая глаза и подвывая так, что птицы испуганно взвились из ракитника.

Никогда ещё я не видела своего кота в таком отчаянии. И растерялась едва не больше, чем когда мёртвая Равка на меня посмотрела.

Зато Драгомир не растерялся.

Одихунтьевич получил крепкого пинка, от которого улетел на пару саженей. Кот шлёпнулся на четыре лапы, выгнув спину и зашипев. Я хотела встать между ними, потому что глаза у кота опасно сверкнули и сам он изготовился к прыжку, но Драгомир сказал чётко и раздельно:

– Заткнулся и пошёл. Если не хочешь, чтобы я тебя, шкура драная, тут же не притопил.

Княжич снова закинул меня на спину и пошлёпал по воде дальше. Я оглянулась на кота.

Одихунтьевич помедлил, а потом затрусил по берегу. Хоть и держался на расстоянии, но не отставал.

– Мерзавец! – мяукнул он, хотя и не слишком громко.

– Сам такой, – буркнул в ответ Драгомир.

Мы шли до сумерек, не останавливаясь. То есть, если говорить честно, постоянно шёл только Драгомир. Он нёс то меня, то Одихунтьевича, когда мы с котом совсем выбивались из сил.

Нести кота Драгомир не хотел, но глядя, как я едва переставляю ноги и тащу на руках обессилевшего котяру, взял его сам.

Одихунтьевич настолько устал, что даже не смог ответить. Только зло сверкнул глазами. Впрочем, может, у кота хватила ума промолчать. Всё-таки глупо ругать того, кто тащит тебя по доброте душевной.

Ближе к вечеру мы выбрались на берег и стали устраиваться на ночлег.

Погони покамест не было. Я постоянно слушала птиц, но лесные птахи были спокойны. Были бы в здешних лесах медведи, было бы проще. Но возле Житеца медведей давно не водилось. Как и волков.

Волки…

Я невольно поёжилась, помолившись про себя, чтобы нам удалось сбить Равку и её сообщников со следа. Совсем не хотелось повстречаться с ведьмой ночью, в лесной глуши.

Мои страхи подтвердились, когда Драгомир первым делом после того, как натаскал валежника и развёл костёр (у него ещё хватило на это сил!), нашёл крепкий сук, заточил его и принялся обжигать заточенный конец на огне, делая рогатину.