Тени Империи
Тени Империи
Тем, кто был рядом, пока писалась эта книга. Я придумала её героев. Но кое-что в них придумали вы.
ЧАСТЬ 1
История начинается не с убийства, а с согласия его забыть.
Глава 1. Бал на краю ночи
«Слишком поздно».
Андреевский дворец никогда не умел молчать: даже ночью оставались шаги караула, голоса дежурных лакеев, скрип половиц под ногами торопливой прислуги.
Но теперь дворец звучал иначе. Из дальнего конца галереи доносились топот множества людей и короткие команды.
Часовой за дверью не двигался.
— Стража!
Ответа не последовало. Ни один пост не отозвался.
Император достал пистолет и направил его на вход.
Человек в маске появился на пороге почти сразу. Выстрелить Император не успел: резкий удар пришёлся по руке, и пистолет отлетел в сторону.
Отступая, Константин нащупал висевший рядом канделябр и сорвал его со стены. Следующий удар пришёлся уже на тяжёлое бронзовое основание.
Константин оттолкнул нападавшего, но за ним уже были другие.
«Слишком много».
Из дальнего крыла донёсся женский крик, и Император обернулся.
Следом закричал ребёнок — этот голос он узнал сразу.
Константин рванулся на крик, уже не думая о людях, перекрывших ему путь. Он успел сделать всего несколько шагов, когда приклад винтовки ударил его в висок.
Галерея резко накренилась.
Каменный пол оказался перед глазами, и на одну секунду он успел разглядеть оторванную пуговицу собственного мундира.
Потом исчезла и она.
***
За несколько часов до этого главной заботой Андреевского был бал.
Император Константин Абрамов стоял у края тронного зала и наблюдал за последними приготовлениями. Камергер в третий раз проверял порядок представления гостей, лакеи выравнивали серебро на столах, распорядитель оркестра переговаривался с первой скрипкой. Даже свечи успели заменить, чтобы ни одна не догорела раньше окончания вечера.
Император потёр висок.
Иностранным гостям предстояло увидеть спокойный двор, знати — уверенного Государя, министрам — семью без разногласий. И никто из них не должен был заметить обратного.
Анну он заметил сразу.
Старшая дочь вошла в зал с той выученной осанкой, которую Татьяна Андреевна воспитывала в ней годами. Голова поднята, шаг размеренный, веер раскрыт ровно настолько, насколько требовал этикет.
Только держала она его обеими руками. В детстве Анна так же вцеплялась в край скатерти, когда собиралась спорить, заранее понимая, что ей не позволят победить.
Она остановилась перед ним и присела в реверансе.
— Отец.
— Анна.
Поднявшись, дочь сразу посмотрела мимо него. У дальней колонны принимали приветствия герцог с супругой.
Константину не понадобилось спрашивать, о чём она собирается говорить.
— Сегодня не надо, — предупредил он.
Анна вернула взгляд к отцу.
— А когда будет надо?
— Когда этот разговор перестанет быть только о тебе.
Она перехватила веер одной рукой. Тонкие пластины тихо щёлкнули.
— Для вас он никогда не был обо мне.
Константин прищурился. Границы, договоры, тысячи солдат, которых удачный брак способен оставить дома вместо очередной кампании. Он мог перечислить всё это вслух, но не стал. Потому что отец согласился бы с Анной, у Императора же такой роскоши не было.
— Война закончится, — продолжила она. — А этот брак останется на годы.
Он собирался ответить, но церемониймейстер уже поднял жезл.
— Его Императорское Высочество наследник престола, великий князь Константин Константинович, и великий князь Михаил Константинович!
Близнецы вошли рядом. Со спины их по-прежнему можно было перепутать: одинаковый рост, светлые волосы, один разворот плеч.
Цесаревич шёл на полшага быстрее, и Михаил спокойно позволял брату идти первым.
— Ты так и будешь делать вид, что ничего не происходит? — прошептал Михаил, но Император услышал.
Наследник не повернул головы.
— Ничего и не происходит.
— Костя.
— Не начинай.
— Я ещё не начинал.
Цесаревич остановился.
— Тогда и не надо.
Он прикрыл глаза. Сыновья могли выбрать для выяснения отношений конюшню, собственные покои, да хоть половину Империи, но всё равно предпочли тронный зал перед началом дипломатического бала.
— Константин.
Одного имени оказалось достаточно, чтобы старший из близнецов выпрямился. Михаил отвёл взгляд, скрывая улыбку.
Император уже собирался подозвать обоих, когда за портьерой у колонны заметил голубое платье. Десятилетняя Александра стояла там, где ей явно никто не разрешал находиться, и прижимала к груди тетрадь.
Он встретился с ней глазами, и Аликс немедленно спрятала тетрадь за спину.
Уголок его рта дёрнулся: по крайней мере, один человек в этом зале опасался только того, что отец обнаружит очередное нарушение распорядка.
Он поискал среди гостей Ивана, но не нашёл. Осмотрел пространство возле оркестра, колоннаду, группу молодых офицеров — Ивана нигде не было.
— Где Иван? — спросил он у Цесаревича.
Наследник усмехнулся.
— Опять сбежал. Увидел гостей и решил спастись первым.
— Оставь его, — отрезал Михаил.
Император перевёл внимание на старшего сына.
— Где он?
Улыбка исчезла с лица Цесаревича.
— Не знаю.
Император подозвал одного из лакеев.
— Найдите великого князя Ивана.
Лакей поклонился, но не успел далеко отойти, когда его остановил дворецкий. Выслушав распоряжение, тот перевёл взгляд на Императора и направился к нему.
— Ваше Величество, великого князя Ивана видели в саду. Он один.
Император нахмурился.
— Прикажите, чтобы возвращался.
Дворецкий уже собирался отойти, когда Константин остановил его:
— Постойте.
Император ещё раз глянул в сторону Александры. Та уже делала вид, что необычайно заинтересована лепниной на колонне.
— Просто передайте, что я жду его здесь.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
— И отнесите ему плащ. К вечеру в саду сыро.
До сада было несколько минут. Он сам мог спуститься туда и привести сына, но оркестр уже начал первые такты, заставляя его остаться на месте.
Дворецкий удалился, уводя с собой лакея. Константин проводил их взглядом и ещё раз посмотрел в сторону окон, за которыми начинался сад.
Почти одновременно несколько человек у парадного входа обернулись. За ними потянулись остальные.
В зал вошла Императрица.
За двадцать с лишним лет Константин Абрамов видел жену в бальных платьях, трауре, дорожной пыли, после родов и во время государственных приёмов, которые она ненавидела. И всё же даже после бессонной ночи или нескольких суток в дороге ей достаточно было выпрямить спину и поднять подбородок, чтобы перед окружающими снова оказалась Императрица.
Сейчас было так же, и гости сами освобождали ей дорогу.
Татьяна нашла мужа глазами, и Константин позволил себе улыбнуться. Он уже собирался пойти ей навстречу, когда движение у правой колоннады привлекло его внимание.
Двое офицеров внутренней охраны обменялись взглядами. Один тут же отвернулся, второй поправил ремень. Одного офицера он знал в лицо, второго видел на посту впервые.
«Проверить смену постов после бала».
Он задержал взгляд на незнакомце ещё на секунду. Форма сидела как положено, оружие было на месте, а сам офицер уже смотрел прямо перед собой.
Татьяна приблизилась.
— Ты опять считаешь людей, которые тебе не нравятся?
— На этот раз тех, кому не нравлюсь я.
— Получается больше?
Он оглядел зал.
— Значительно.
Жена тихо рассмеялась и повела его к гостям. Им действительно удавалось с лёгкостью изображать людей, у которых всё под контролем.
***
Сначала появилась боль в виске. Затем Константин почувствовал, что сапоги волочатся по ковровой дорожке.
Двое мужчин тащили его по галерее, удерживая под руки.
Он дёрнулся и получил удар под рёбра. Воздух вышел из лёгких.
— Всех вместе, — бросил один из мужчин. — Приказ.
Император перестал сопротивляться.
Мимо проплывали знакомые участки дворца: поворот к библиотеке, портрет Павла II, столик с китайской вазой, которую Татьяна годами требовала убрать из прохода. На ковре у лестницы лежал человек в форме внутренней стражи.
Он повернул голову, пытаясь разглядеть лицо, но его уже протащили дальше.
В спальню его втолкнули с такой силой, что он опёрся рукой о край комода.
Татьяна была там.
Она сидела возле кровати с прямой спиной и руками, сложенными на коленях. По обе стороны стояли вооружённые люди.
«Жива».
Константин выпрямился.
Татьяна увидела кровь на его лице.
— Костя…
Он шагнул к ней, но ствол винтовки упёрся между лопаток, и Император остановился, осматриваясь вокруг.
На туалетном столике лежала шпилька Татьяны, рядом стоял флакон духов без крышки, а на спинке кресла осталась шаль, которую она наверняка искала перед балом и в конце концов взяла другую. Ещё несколько часов назад всё это имело значение.
Человек у окна развернул лист бумаги.
— Константин Абрамов, вы признаны виновным в предательстве интересов Империи. Собранные свидетельства сочтены неопровержимыми. Приговор подлежит немедленному исполнению.
Татьяна смотрела на мужа.
Он качнул головой: «Не спрашивай. Не перед ними».
Человек с бумагой продолжил:
— О ваших детях позаботятся.
Константин поднял на него глаза, и тот не отвёл взгляда.
Рядом тихо выдохнула Татьяна.
«Она поверила».
Он протянул руку, и жена успела коснуться его пальцев.
У человека с винтовкой было самое обыкновенное лицо, из тех, что забываешь сразу после встречи. Через час он, возможно, будет сидеть на дворцовой кухне, пить чай и рассказывать кому-нибудь, как всё произошло.
Возле кресла валялась раскрытая книга. Один угол страницы был загнут, и по этому загибу Император сразу узнал Александру.
Сколько раз он просил её пользоваться закладками, но она каждый раз обещала и снова делала по-своему.
Почему именно это вспомнилось сейчас, он и сам не понял.
Хотелось только одного — чтобы Александра ещё когда-нибудь испортила таким образом хотя бы одну книгу.
Императрица крепче сжала пальцы мужа.
Прогремел первый выстрел.
Татьяна дёрнулась всем телом. Её пальцы из последних сил стиснули его руку, ногти впились в кожу. Константин успел подхватить жену, прежде чем она сползла с края кровати.
— Таня…
На светлом платье, чуть ниже груди, появилось тёмное пятно. Оно начало быстро расти, пропитывая ткань и расползаясь по складкам. Через несколько секунд горячая и липкая кровь добралась до его руки.
Татьяна попыталась вдохнуть, но вместо вдоха получился короткий хрип. Губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать. В уголках рта выступила кровь и тонкой струйкой потекла по подбородку.
Император прижал её к себе.
За спиной щёлкнул затвор.
Он успел только сильнее обхватить жену.
Прогремел второй выстрел.
Глава 2. Когда город делает первый вдох перед сражением
И эта тишина обрушилась на Владимира фон Брауна.
Он рывком поднялся в постели, жадно хватая воздух. Сердце гулко билось в груди, и даже темнота комнаты не могла скрыть дрожь, пробегавшую по его пальцам.
Пять лет.
Пять долгих лет прошло с той ночи, но порой он снова стоял в том зале среди упавших тел, видел опрокинутые свечи и слышал детский голос, зовущий его по имени из мёртвой мглы, поглотившей императорский мир.
Фон Браун отбросил одеяло, подошёл к окну и распахнул его.
Ночной воздух ворвался внутрь.
Он постоял неподвижно, позволяя прохладе привести мысли в порядок.
Затем вернулся к столу, взял недопитую бутылку виски, встряхнул её и, убедившись, что напитка хватит ещё на треть стакана, налил себе и сделал долгий глоток.
— Пять лет, — прошептал он. — А всё так же…
***
Столица встретила фон Брауна стальным холодом.
За слегка отдёрнутой занавеской кареты туман стелился между домами, а экипажи, несмотря на ранний час, уже скользили по мостовой, напоминая призраков. Весь город, чудилось, затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то далёкому.
Владимир Карлович отпустил край занавески, и улица исчезла из виду.
В ресторане оказалось пусто. Ни посетителей, ни официантов — только новый Император за дальним столиком в глубине зала.
Княжинский уже ждал его.
Фон Браун поклонился и направился к столику.
— Отсрочка устроена? — спросил Княжинский.
Голос прозвучал мягко, однако фон Браун слишком давно знал Княжинского, чтобы принять эту мягкость за доброжелательность.
— Да, Ваше Величество, — ответил он, тщательно выверяя тон. — Её возвращение можно задержать. Думаю, столице будет проще без того напряжения, которое Её Величество создаёт своим присутствием.
Слово было выбрано намеренно. Княжинский мог вложить в него любой удобный ему смысл, а фон Браун — не выдать собственного.
В голосе Императора промелькнула ирония:
— Лучше бы задержалась навсегда… Хотя, разумеется, Ольга Владимировна бывает полезна. В пределах, которые ей самой, к счастью, не приходится определять.
Удивляться было нечему. Профессия давно научила советника воспринимать подобные фразы с тем же спокойствием, с каким хирург воспринимает запах крови: как неизбежную часть ремесла.
Он лишь приподнял бровь, показывая, что услышал сказанное, но обсуждать лишнего не намерен.
Княжинский постучал пальцами по столу, и фон Браун машинально пересчитал удары.
— А вот кто не считает своим долгом появляться вовремя, так это Павел.
Он сделал короткую паузу, не глядя на собеседника.
— Опять не пришёл, и именно в тот день, когда обязан был.
В голосе Княжинского промелькнула ирония.
— Похоже, чувство ответственности просыпается у моего сына исключительно в моё отсутствие.
— Необычно, — спокойно заметил фон Браун. — Мы тоже должны были встретиться сегодня. Полагаю, он ушёл от нас обоих.
— Он уходит от всего, — с раздражением бросил Княжинский.
Фон Браун заметил, как Император слегка подался вперёд. Это был знакомый сигнал, означавший, что разговор переходил из области недовольства в область решений.
— Однако его отсутствие даёт нам возможность открыто поговорить о его свадьбе.
Слово «свадьба» прозвучало так, будто речь шла о затяжной болезни.
— Родители невесты Павла требуют провести церемонию у себя, — продолжил Княжинский.
Он провёл по столу пальцами.
— Требуют, понимаешь? Не просят.
Он заметно похолодел.
— Видимо, их болезненно бледная дочь уже решила, что имеет право распоряжаться моим троном.
— Если какая-либо семья забывает своё место, — мягко произнёс фон Браун, слегка наклонив голову, — ей всегда можно о нём напомнить.
Он выдержал короткую паузу:
— Деликатно или жёстко.
Владимир Карлович следил за реакцией собеседника:
— Или найти другую невесту…
Княжинский неожиданно улыбнулся.
Фон Браун мысленно вычеркнул предложение о другой невесте. Решение, судя по всему, уже существовало.
— Да…
Император на мгновение задумался.
— Но именно этот союз нам нужен.
Княжинский откинулся в кресле.
— Мы много лет рубили друг друга на полях сражений. А теперь они сами стоят у нашей двери и кланяются.
В его голосе не было ни торжества, ни радости.
— Скрепить мир браком — лучший способ держать их рядом.
Он несколько секунд изучал фон Брауна.
— Пусть улыбаются, называют нас роднёй, но я прекрасно помню, кто скрывается за этими поклонами.
Повисла пауза.
— Это всё те же люди. Просто вместо мундиров они теперь носят праздничные сюртуки.
Советник кивнул.
— Тогда свадьба должна пройти на нашей территории.
Он сделал короткую паузу, после чего продолжил:
— И она пройдёт.
Княжинский посмотрел на свои руки.
— Хорошо. Я знал, что вы поймёте.
Император поднялся, и советник сразу же последовал его примеру, сохраняя положенную дистанцию.
— Я поеду во дворец. Сегодня у меня ещё заседание Совета.
— А я останусь, Ваше Величество, — сказал фон Браун. — Мне необходимо отправить несколько распоряжений. К вечеру подготовлю для вас отчёт о планируемых мероприятиях.
В голове он уже составлял список адресатов и формулировок, которые будут звучать мягко, но действовать жёстко.
— Вы же знаете, Владимир Карлович, такие деликатные вопросы я могу доверить только вам.
***
У входа в ресторан выстроился ряд чёрных лакированных карет.
На улице Княжинского сразу окружила охрана. Россомахин ждал чуть поодаль от остальных — молодой, самоуверенный и явно довольный тем, что Государь вызвал сегодня именно его.
В этом человеке Княжинскому нравилось рвение. Честолюбия тоже хватало, как и увлечённости правильными политическими убеждениями. Иногда всё это делало Россомахина непредсказуемым, зато сомневаться в его готовности действовать не приходилось.
Как только карета тронулась, Россомахин первым нарушил молчание:
— Бунтари плодятся быстрее, чем их успевают вылавливать, Ваше Величество… Дворяне шепчутся, рабочие слушают, а проклятые листовки множатся.
Княжинский уловил в этих словах не только тревогу, но и нетерпение.
— Пусть шепчутся, — ответил он. — Шёпот легче раздавить, чем крик. Главное — делать это вовремя. Вы должны понимать, что мыши всегда начинают с писка.
— Мы можем начать зачистки кварталов, — предложил Россомахин. — Ночью и без лишнего шума.
Император ненадолго задумался. Заговор можно было подавить силой, но паника расползалась сама. Стоило людям усомниться, что дворец всё держит в руках, и они начинали искать опору где угодно, только не у власти.
— Начинайте, но с умом. Мне не нужна паника, мне нужен порядок.
Карета двигалась неторопливо. Город расстилался перед ними серыми волнами тумана, а Княжинский смотрел на него как на сложный механизм, обязанный работать без сбоев.
— Листовки всё чаще находят у студентов, — продолжил Россомахин. — Это может оказаться опаснее, чем кажется. У молодёжи слишком горячая кровь.
Княжинский поморщился.
— Горячие головы лечатся холодной дубиной, — отрезал он. — Верните телесные наказания, усильте цензуру. Хватит уже играть в свободу.
— Мы уже начали, — ответил Россомахин и указал в окно.
Император повернул голову.
На обочине полицейский держал босоногого мальчишку за ворот. Тот едва доставал ему до плеча и отчаянно пытался закрыться руками, но каждый новый удар заставлял его снова согнуться. Грязь с мостовой прилипла к коленям, тонкая рубаха порвалась на спине.
Мальчик что-то бессвязно говорил в оправдание, но слова терялись среди шума улицы. Никто не подходил ближе, а движения полицейского оставались размеренными, почти механическими. Он не смотрел на тех, кто проходил мимо, и не искал одобрения.
Княжинский перевёл взгляд на людей вокруг. Одни отворачивались, ускоряя шаг. Другие задерживались на пару секунд, словно пытаясь вычислить, насколько далеко может зайти власть.
Именно эти лица интересовали его больше всего.
Боль со временем проходит. Возможно, через несколько лет мальчишка даже перестанет помнить лицо человека с палкой.
Но те, кто стоял рядом, запомнят другое. Они запомнят, что порядок имеет цену.
— Хорошо. Народ должен помнить, что боль — лучший учитель. Но я говорил не о мальчишках на улицах.
Он повернулся к Россомахину.
— Мне нужны показательные взыскания. Достаточно заметные, чтобы остудить горячие головы, и достаточно сдержанные, чтобы не будоражить город. Пусть остальные делают выводы сами.
— Да, Государь. Народ запомнит.
Княжинский уловил в голосе советника странное удовольствие и с внутренним отвращением отметил, что этот долговязый человек, напоминавший богомола, служит не только долгу, но и собственной страсти к жестокости.
Он уже открыл рот, собираясь продолжить разговор, но не успел произнести ни слова.
Мгновение, доля секунды. И мир вокруг содрогнулся.
Взрыв грянул с такой силой, что карету подбросило вверх, перевернуло и швырнуло в сторону.
На миг всё исчезло в оглушительном грохоте. Крики людей смешались с металлическим скрежетом, треском дерева и испуганным ржанием лошадей.
Княжинский ударился о стенку кареты. В груди перехватило дыхание, перед глазами вспыхнул белый свет. Он силился понять, где находится, но вокруг был только дым, огонь и хаос.
Когда зрение прояснилось, он различил перед собой лицо Россомахина. Бледно-зелёные глаза советника смотрели сквозь него неподвижно и пусто. Горло было разорвано металлическим осколком, а по мундиру толчками растекалась густая алая кровь.
Россомахин был мёртв. Это Княжинский определил раньше, чем разобрался, что произошло с каретой.
Он попытался вдохнуть, но в лёгкие ворвался только густой дым. Практически сразу шум вокруг стал отчётливее — сверху с грохотом сорвали дверь, и в искорёженную карету хлынул свежий воздух.
В проёме появились руки охранников.
— Ваше Величество! Держитесь!
Его рывком вытащили наружу.
Ноги ещё плохо слушались, однако сознание быстро прояснялось.
Он огляделся — вокруг горело всё: карета, лошадиная упряжь, ближайшие дома. Одна из лошадей лежала на мостовой, другая билась в остатках сбруи, пытаясь подняться.
Княжинский задержал взгляд на изувеченном животном. Кобыла тяжело втягивала воздух. Её ноздри дрожали, а копыта беспорядочно скользили по камню, не находя опоры.
Он отвернулся.
Кто-то только что попытался убить его посреди столицы и, что было хуже, едва не преуспел.
Рядом оказался один из уцелевших охранников. Княжинский вцепился ему в мундир и притянул к себе.
— Немедленно доставить ко мне начальника Тайной полиции. Сейчас же!
Голос прозвучал низко и хрипло.
Охранники бросились выполнять приказ.
Император остался стоять среди огня в одежде, пропитанной потом и кровью, с разбитыми руками и ссадинами на лице.
Глава 3. Прошлое стучится из темноты
Врач склонился над Княжинским и затянул ещё один узел на повязке.
В императорских покоях догорали свечи, а комната пахла лекарствами, гарью и кровью, и эти три запаха странным образом уживались друг с другом, словно давно привыкли к соседству.
Княжинский молчал.
Случайности он ненавидел. За каждым событием стояла причина, а за причиной — человек. Так было всегда. Именно поэтому власть и отличалась от хаоса тем, что позволяла заранее увидеть движение чужой руки.
Сегодня чужая рука оказалась слишком близко.
Врач затянул последний узел.
Княжинский глянул исподлобья.
— Ваши руки дрожат не от возраста и не от усталости.
Выдержав короткую паузу, он продолжил:
— От нервов? Или вы решили потренироваться перед цирковым номером?
Врач сглотнул.
— Ваше Величество… это обычное напряжение…
— Напряжение, доктор? — перебил Княжинский с едкой усмешкой. — Тогда в следующий раз начинайте напрягаться после перевязки.
Доктор побледнел.
Дверь слегка приоткрылась, и на пороге появился Фёдор Иванович Роберфорд.
Княжинский поднял голову.
Начальник Тайной полиции выглядел так же, как всегда: полноватый, сутулый, с тяжёлым, неподвижным лицом. Его фигура казалась мягкой и даже неуклюжей, но Княжинский давно научился не доверять этой наружности.
— Вон, — коротко бросил он врачу.
Тот исчез мгновенно.
Роберфорд остановился в нескольких шагах от Княжинского, не приближаясь без приглашения. Из-под нависших век он быстро осмотрел покои, оценивая обстановку.
Княжинский жёстким движением указал ему приблизиться.
— Докладывай. И избавь меня от предположений.
— Ваше Величество, — начал Роберфорд своим глуховатым хриплым голосом, — по предварительным данным, теракт может быть связан с ростом недовольства среди подданных. Налоги, безработица…
— Налоги были подняты потому, что война истощила казну, — оборвал Княжинский. — И потому, что новая может начаться в любой момент.
Ухмылка на лице Княжинского исчезла.
— Народ должен благодарить меня хотя бы за то, что я прекратил предыдущую.
Он поджал губы.
— Безработица существовала всегда. Либо вы ищете причины там, где их нет, либо кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в удобную сказку.
Роберфорд не ответил сразу. Сутулые плечи начальника полиции оставались неподвижными, а лицо по-прежнему ничего не выражало.
— Есть ещё один фактор, Ваше Величество. После мира мы потеряли земли, которые кормили столицу. Товаров не хватает, цены растут. Голодные люди редко бывают благодарными.