Забери мою смерть
Обрадовалась дева цветов новым знаниям, поспешила их любимому своему рассказать, и вместе они всё придумали. Блодейведд вскоре затеянное исполнила, заманила мужа в ловушку, и стоило тому ногу на козла поставить, как пронзило его копье, что Гронв из кустов метнул. Раненый герой обратился в орла и улетел помирать. А заговорщики заняли замок, сыграли пышное венчание и стали править вместе, будто так оно и должно быть. Но недолго длилось их правление.
Великий маг Гвидион не простил предательства своего творения. Нашел он орла, в степи увядающего, обратился к силам древним и вернул того к жизни да обличию человеческому. А затем собрал все силы и нагрянул к Блодейведд. «Ты создана из цветов, — сказал ей Гвидион. — Но в тебе нет ни верности дуба, ни гордости ракитника, ни чистоты таволги. Ты предала мужа, принесла смерть в его дом. Отныне ты будешь не женщиной и не цветком. Но станешь ты совой — птицей, которую возненавидит весь род пернатый. Лишь ночь ты будешь видеть и прятаться от света. Но разума и памяти я тебя не лишу. Ты будешь помнить, кем была. Будешь помнить вкус свободы, которую у тебя отняли».
И свершилась великая магия: тело ее съежилось, руки стали крыльями, а прекрасное лицо вытянулось в клюв. Полетела она прочь — подальше от людей, от света, от всего, что о прежней жизни напоминало.
С тех пор совы в темноте живут, а днем прячутся в дуплах. Если увидит кто сову при свете, другие птицы набрасываются на нее и гонят прочь. Не потому что сова — зло. А потому что она напоминает о той, что пошла против своих создателей. И о том, что бывает с теми, кто супротив высшей воли выступает.
Но время нещадно. По мере взросления Мария всё меньше внимания уделяла старым сказаниям своих предков и всё больше увлекалась современными искусствами и науками. Ее тяге к знаниям потворствовали богобоязненный отец и брат Августин. Последний прибыл в Карнарвон, когда девочке исполнилось девять. А спустя год он с охотой принял ее под свое крыло и вместе с остальными детьми стал обучать юное дарование чтению, письму, священному латинскому языку и основам богословия. С подачи Гвендолин брат Августин довольно много времени уделил тому, чтобы обучить Марию староанглийскому наречию. Сама она не видела в этом большой пользы, но ей нравилось проводить время с проповедником, поэтому девочка с удовольствием посещала его дополнительные занятия и с прилежным упорством постигала еще один новый язык. К тому же давался он ей очень легко. Впрочем, как и латынь.
Когда Мария из усердной, активной девочки превратилась в красивую и утонченную пятнадцатилетнюю деву, в замок прибыл рыцарь по имени Витольд Вальдман. По стечению обстоятельств он поселился рядом с семьей девушки и быстро подружился с ее родителями. Особенно с отцом. Дилан, отрекшийся от своего имени и взявший в крещении имя Давид, был просто в восторге от нового гостя. Германский рыцарь, призванный английской короной для укрепления власти на северных землях Уэльса, исповедующий христианство, имеющий выдающиеся навыки и перспективы на будущее — разве может найтись компания лучше?
Каждый вечер, когда Витольд был не в походе, Давид с огромной радостью принимал его у себя на ужине. Он с интересом расспрашивал у рыцаря обо всём на свете. Однако крайне высокий интерес валлийский аристократ проявлял к душевным предпочтениям Вальдмана. Была ли у него жена? Думал он уже о семье? Нравятся ли ему худосочные или дамы в теле? Мария очень быстро раскусила намерения отца и вскоре ее догадки подтвердились.
Рыцарь-баннерет счел за честь принять предложение о женитьбе. Оно и понятно, ведь сам Витольд был младшим сыном своего отца и лишь четвертым в очереди на место лорда замка Ахберг, а с такой партией, как Мария, он смог бы навсегда остаться в крепких стенах Карнарвона. Даже несмотря на то, что он терпеть не мог здешние ветра и непрекращающиеся дожди, о чем однажды и рассказал своей жене. Но жизнь распорядилась по-своему.
Спустя два года постоянных походов и успешных кампаний Витольд Вальдман получил королевскую патентную грамоту на признание его заслуг перед английской короной и казначейский вексель, обеспечивающий выплату огромного выкупа в золотых ноблях. Этого с лихвой хватило для того, чтобы германскому рыцарю вернуться к родному Боденскому озеру в сопровождении молодой супруги и обустроить там собственный дом. Так он и поступил. Вскоре после приезда Витольд выкупил у одного разорившегося после чумы графа вполне приличную крепость возле Фридрихсхафена, где успешно обосновался вместе с Марией.
Для девушки всё произошло слишком быстро. На протяжении пятнадцати лет она растет, взрослеет, познает мир и письмо, общается с разными людьми, а потом, точно взбешенные скакуны без упряжи, пробегают какие-то два года и вот она уже Мария Вальдман — хозяйка собственного замка, в котором ей предстоит прожить всю оставшуюся жизнь. Вероятно поэтому проводы из родового гнезда так сильно смазались в ее памяти.
Вот ее обнимает Освин — младший из братьев, с которым они часто играли в «Слепой капюшон[5]»; тут к ней с серьезным лицом подходит второй брат Роланд, который скоро вернется к своей службе пажом в поместье Глинлифон; а это старший — Эдмунд. Он уже совсем взрослый мужчина, обучается военному делу, носит меч на поясе, поэтому нежно целует сестру в щеки согласно этикету и провожает с легкой улыбкой. Сразу после него подходит Давид. Сложно забыть его счастливое лицо. Казалось, что даже солнце выглянуло из-за облаков в тот момент, когда просияла его отеческая улыбка. Этот искренне верующий человек был абсолютно уверен, что подарил дочери самую добрую участь из всех, что могли случиться. Но даже при его едва сдерживаемой радости, Давид соблюдает церемонию и прощается с дочерью как подобает, после чего идет к Витольду, чтобы дать ему последние напутствия.
Последней с дочерью прощается Гвендолин. Ей совершенно плевать на этикет, поэтому из глаз льются слезы. Разумеется, она понимает, что так будет лучше для всех, и всё же ее сердце знает, как сильно ей будет не хватать своей единственной дочери, которую она, скорее всего, больше никогда не увидит. Ее заботливый муж помогает ей успокоиться и отпустить дочь в путь к новой, лучшей жизни.
Помимо семьи за отъездом Марии наблюдало еще три дюжины знакомых и родственников, лиц которых она теперь даже не помнит. Кроме, конечно, брата Августина. Этот доминиканский монах смотрит на девушку своими выразительными, полными праведного бунтарства глазами и с поклоном складывает ладони вместе, показывая, что будет за нее молиться.
Лишь один из всех дорогих людей не вышел на церемонию проводов. Старая Энн. К тому времени хранительница рода и древних знаний уже покинула мир живых, оставив напоминанием о себе только тяжелый серебряный браслет с изящной, потемневшей от времени гравировкой священного древа.
— Помни о своих корнях, annwyl, — говорила она, когда вручала Марии браслет в качестве свадебного подарка. — Земля предков тебя не забудет. Узнает свое дитя даже под чужим небом, поможет в час нужды и обережет от злых сил.
Уже тогда Эйри выглядела из рук вон плохо. Ее и без того испещренное морщинами лицо покрылось бороздами на щеках, один глаз затянула белая пелена, а второй поблек, продолжая едва видеть. Ей стало тяжело ходить, поэтому она почти не вставала с кровати. А спустя полгода, когда зима выдалась особенно холодной, Энн не стало. И теперь, в повозке, увозившей ее прочь от всего, что она знала, теперь, когда за окном проплывали стены Карнарвона, именно теперь, спустя год после смерти той, чьи руки первыми приняли ее в этом мире, Мария ощутила: какой болью эта потеря обожгла ее сердце.
Глава 3. Алхимик
Санкт-Петербург, наши дни
— Гончарная, тринадцать, литер А. Пожалуйста, — раздался голос водителя, возвращая Анну в чувства.
Они ехали не очень долго, но ей вполне хватило времени, чтобы задремать и даже увидеть короткий сон, который она, проснувшись, забыла напрочь. Остались лишь какие-то осколки воспоминаний в виде размытых лиц, непрекращающегося ливня и звука лошадиных хрипов.
— Спасибо, — сухо ответила она и, покинув транспорт, направилась прямиком в сторону той части здания, что была выкрашена в красный цвет.
Пройдя через арку, девушка подняла голову. Одинокая башенка крохотных размеров продолжала нести свою службу и мирно покоилась на самой крыше изуродованного коммунальщиками дома.
Поднявшись на пятый этаж, Анна открыла знакомую дверь с табличкой «Проклятья. Сглазы. Пироги». «Пироги» стали регулярным напоминанием о безмятежном характере Саши, которая сначала решила использовать маскировку прямо в названии, а затем и правда начала печь кулинарные изыски. И получалось у нее, надо признать, просто отлично. Никто из маленького штата этой конторки ни разу не пожаловался на вкус или качество ее кулинарных творений. Наоборот, все только хвалили ее мучные произведения и постоянно просили добавить какую-нибудь новую, необычную начинку.
Сразу за дверью Анну встретил лысеющий мужчина средних лет, сидящий за большим столом. Его острый нос, как обычно, утыкался в монитор компьютера, а на ухе висела «моногарнитура».
— Выспалась? — улыбнулся Гоша, заприметив вошедшую девушку.
— Да иди ты, — отмахнулась она и направилась к хилой полупрозрачной двери, которая висела на дешевых петлях исключительно для декора.
За дверью ее ждала Саша — большие голубые глаза, яркий макияж, пирсинг в носу и любимая удлиненная «карешка», выкрашенная в новый синий цвет с фиолетовыми кончиками — в общем, вполне себе привычная Саша. Куда сильнее в этом почти пустом офисе выделялся незнакомый мужчина. Он сидел на диване, но спину держал ровно, словно какой-то аристократ, прибывший сюда прямиком из конца восемнадцатого века. Да и выглядел так же: клетчатый брючный костюм «тройка» терракотового цвета, трость с блестящим, украшенным замысловатыми узорами набалдашником в виде головы орла, короткая борода, за которой явно регулярно ухаживали, и кепка-хулиганка, лежащая на коленях. Последний элемент гардероба скорее вызвал у Анны удивление. Именно об этом говорила ее приподнятая левая бровь.
— О, ты уже здесь! — залепетала Саша, подскакивая с места. — Видите, я же говорила, что она быстро. Ань, это Климентий… Простите, не запомнила вашего отчества.
— Боюсь, это оттого, что я его не называл, — улыбнулся незнакомец и ровным движением поднялся с дивана. — Климентий Келлер, — протянул он руку.
— Анна, — ответила ведьма и уверенно пожала мужскую ладонь.
— А по батюшке?
— Можно просто Анна.
— В таком случае меня можете звать Клим. Отчества у меня всё равно нет. Не то чтобы у меня не было отца, но я, видите ли, не совсем из этих краев, так что…
Девушка прислушалась и заметила, что мужчина действительно говорит с легким немецким акцентом. Однако речь его была очень чистой. Звучание почти не искажалось. Значит, язык знает хорошо и в общении с его носителями провел немало времени.
— Вы немец? — решила убедиться в своих догадках Анна.
— Можно и так сказать. Я много времени провел в Германии, служил алхимиком и консультантом по оккультным вопросам в «Аненербе» при Третьем рейхе, но еще до окончания войны перешел к Советам, чтобы помочь закончить этот кровавый геноцид.
— Звучит серьезно, — присвистнула ведьма. — Как же вас не расстреляли? В атеистическом-то государстве.
— О, меня расстреляли, — с довольной улыбкой произнес Клим и приложил руку к груди, — и даже дважды. А когда у них ничего не вышло, товарищи сильно расстроились. Но в итоге мою помощь всё же приняли. Правда, с условием, что я буду работать под видом ученого. Так со временем я и обосновался в институте «Курчатова» на одной весьма специфичной кафедре.
— Ой, как здорово, — оживилась Саша, — а какие науки вы преподаете?
— В основном философию и литературу, — обернулся мужчина. — Ницше в свое время весьма сильно повилял на мое мировоззрение.
— Много его книг читали? — понимающе закивала головой пекарь-любитель.
— В общем-то все, — задумался Климентий. — Фридрих писал их ровно в тот момент, когда мы с ним тесно общались, так что я имел удовольствие обсуждать столь значимые для культуры труды прямо с их автором. Я вообще, знаете ли, нахожу трудолюбивых писателей весьма интересными собеседниками. Кузанский, Макиавелли, Джордано Бруно — выдающиеся личности!
Челюсть синеволосой сотрудницы отвисла едва ли не до уровня ее колен. Одно дело — маги, живущие по сто-двести лет. И совершенно другой уровень, когда человек рожден, как минимум, полтысячелетия назад. Анна же облокотилась на стену и оценивающе посмотрела на гостя.
— А вы хорошо сохранились, — хмыкнула девушка.
— Ну что вы, голубушка, — усмехнулся Клим. — Не сочтите за дерзость, но вам ли говорить о возрасте?
Челюсть Саши вернулась на место. Она с интересом наклонила голову и уперлась взглядом в свою подругу.
— Так, — резко подобралась ведьма, словно очередной раз проснулась, — вы ведь к нам по делу, насколько я знаю. Давайте найдем для беседы место поудобнее. Например, наверху.
— Но разве мы не на последнем этаже?
— А у нас там есть секретное помещение, — девушка двинулась вдоль стены, поманив за собой незнакомца. — Саш, в башню никого не пускай.
— Ладно, — задумчиво протянула синевласка, провожая уходящих взглядом. А затем, чуть нахмурив брови, пробубнила себе под нос: — Зонт-то тебе зачем?
Поднявшись по лестнице, Анна легко толкнула массивную железную дверь и пропустила мужчину вперед. Помещение оказалось очень просторным, в два, а то и в три раза больше офиса под ним. Высокие потолки терялись в полумраке — лишь редкие лучи уличного света пробивались сквозь узкие, будто бойничные, окна, затянутые полупрозрачной дымчатой пленкой. Стены были выкрашены в глубокий серо-графитовый оттенок, а местами сквозь краску проступала старая кирпичная кладка. Вдоль одной из стен тянулся длинный стеллаж из темного дерева, уставленный книгами в потрепанных переплетах; корешки не имели названий — лишь витиеватые тисненые узоры, словно шифр, понятный только посвященным. Между томами стояли невзрачные с виду вещи: потемневший от времени медный компас, треснувшая фарфоровая чашка и маленькая шкатулка с замочком, вокруг которой обвилась змея, кусающая собственный хвост.
— Поразительно, — с непритворным восхищением выдохнул Климентий. — Заклятие незримого расширения, я полагаю?
Вместо ответа Анна поднесла холодное лезвие клинка к шее незнакомца.
— Позвольте, дорогая…
— Не позволю, — отрезала ведьма. — Мало кто из людей в этом мире знает о моем возрасте. И вас я вижу впервые, так что вы точно не из числа просвещенных. Поэтому у вас будет лишь один шанс ответить на вопрос. Кто вы и откуда знаете, кто я?
— Поверьте, я и так собирался всё рассказать. И в этом, — алхимик указал на лезвие меча, — нет никакой необходимости. Да и вреда мне эта безделушка нанести, увы, не может.
— Может, хотите проверить?
— Да умерьте же вы свой пыл, гражданка, — возмутился необычный гость. — Александра ведь сообщила вам, что я хочу рассказать о ковене. А если уж я знаю про Анастасию, неужели вы думаете, что ваша личность осталась для меня тайной? Само собой, я знаю о вас больше, чем кто-либо другой. Уж извините, но по-другому я не работаю.
Немного обдумав слова Клима, девушка всё-таки опустила меч и убрала его в зонт-ножны. После чего прошлась по комнате и с выдохом усталости плюхнулась в удобное зеленое кресло, которое тотчас поглотило ее в своих мягких объятиях.
Мужчина стоял неподвижно, опершись на свою трость.
— Присядете? — указала Анна на соседнее кресло.
— Благодарю. Вижу, теперь вы готовы к диалогу.
— Да. Извиняйте, ночь выдалась тяжелой. Как и вся неделя.
— Ведьмы?
— Вампир.
Климентий изобразил удивленное лицо.
— Не важно, — отмахнулась девушка и потянулась к маленькому чайнику на столе. — Тут еще кофе остался, будете?
— Воздержусь.
Анна пожала плечами, взяла одну из шести чашек, кучкой стоявших на столе, выплеснула остатки содержимого на пол и налила себе холодную черную жидкость.
— Должен признаться, я представлял вас иначе. Меч в зонтике, кофе в чайнике, у вас все так… Наизнанку?
— Тут был чай вообще-то, но я захотела кофе, так что изменила структуру жидкости. Только это все не важно. Что там с Анастасией и почему это не терпело хотя бы до обеда?
— Вы правы, мы уже слишком затянули переход к сути нашего дела. А дело, соответственно, в том, что к обеду уже может быть поздно.
— То есть? — спросила Анна, отхлебнув из чашки.
— Анастасия здесь вместе с тремя ведьмами из ковена. Насколько я знаю, они выяснили, что вы прячетесь в Петербурге, и в очередной раз решили выжить вас из города. Для этого они собираются устроить некое представление, если позволите так выразиться, в одном оживленном месте.
Девушка продолжала слушать очень внимательно. С первых слов она поняла, что Клим не соврал. Он действительно знал о ней очень много, стало быть, его, как минимум, стоит выслушать.
— Мне неизвестна суть их плана, однако я выведал, где сейчас находятся ведьмы, где они будут осуществлять задуманное и, разумеется, в какое время всё произойдет. Иначе от моих сведений не было бы проку.
— В полночь, разумеется, — фыркнула собеседница.
— Отнюдь. В этот раз они решили действовать радикально и устроить потасовку прямо средь бела дня. Из-за этого у нас с вами так мало времени.
— Что-то мне подсказывает, что будет «но».
— Но, — с лукавой улыбкой и упором на произнесенное слово вторил Клим, — взамен предоставляемой мной информации я должен просить вас об услуге.
— Разумеется, — саркастически ответила Анна.
— На самом деле сама информация не представляет для меня ценности, однако она послужит мне гарантом нашего соглашения. Мне доподлинно известно, что вы не ладите с ковеном. Особенно с Анастасией и еще несколькими ведьмами.
— Это вы еще мягко выразились. И не с несколькими, а со всей восьмеркой.
— Невероятно, — засмеялся мужчина, — как устарели ваши познания. Голубушка моя, ковен «Боденских ведьм» уже давно поглотил все крупные ковены Европы, и теперь число их участниц исчисляется сотнями, если не тысячами.
Анна резко вернула чашку на столик.
— Вы же шутите? — голос предательски дрогнул.
— Боюсь, что нам сейчас не до шуток. — Клим внезапно стал таким же серьезным, как его собеседница. — Эти ведьмы, вопреки своей бунтарской натуре, вдруг решили, что могут действовать совместно. Мне и моей кафедре оказалась не по нраву такая мысль, из-за чего у нас возникли некоторые разногласия как с некоторыми узлами ковена по отдельности, так и с Анастасией в частности. И всё же это лишь разногласия. Куда большее оскорбление мне нанесла некая Эбигейл фон дер Фогельвайде.
— Обозвала вас жабой или вроде того?
— Украла у меня одну весьма дорогую для меня вещицу — старинные карманные часы.
— Золотые?
— Бронзовые. Но значение этой семейной реликвии для меня гораздо выше его рыночной стоимости.
— Вы кажетесь мне весьма серьезным человеком. Так пойдите со своей кафедрой алхимиков и оккультистов да отнимите часы назад. Я-то вам зачем?
— Дело в том, что кафедра решила не ввязываться в прямую конфронтацию с «Боденскими ведьмами» из-за каких-то старых часов. А сам я человек знания, нежели действий. В отличие от вас, — Клим многозначительно посмотрел на зонт. — Поправьте меня, если я ошибаюсь, но последние пару сотен лет вы потратили на то, чтобы развить свои боевые умения. И весьма поднаторели в охоте на себе подобных.
Услышав последние слова, Анна ненароком скривилась в отвращении и залпом допила остатки холодного бодрящего напитка. Алхимик не заметил, или сделав вид, что не заметил, ее реакцию и продолжил:
— Поэтому я предлагаю вам простую сделку: верните мне часы, а я расскажу, где и каким составом ковен проявит себя в городе. А чтобы не быть голословным, — Клим сунул руку внутрь пиджака, выудил из внутреннего кармана сложенный листок и протянул его охотнице, — вот адрес, где остановились ведьмы.
— Это недалеко, — озвучила Анна, прочитав адрес. — Успею и добраться, и перебить их, и вернуть вам часы. Вот только… — Она посмотрела на алхимика, и на мгновение ее глаза пыхнули зеленым светом. В ответ в темно-карих глазах Клима пробежал незнакомый рубиновый огонек. — Если я убью всех ведьм, то они и не смогут ничего сделать. Зачем мне заморачиваться и искать какие-то часы? Вы ведь мне уже всё рассказали.
— А вот это, Анна, самое интересное. Вы всё равно захотите посетить то самое место, когда узнаете, что там появится она.
— Анастасия, — догадалась ведьма.
— Анастасия, — эхом отозвался Клим.
Несколько минут они провели в тишине. Вальдман размышляла о том, как ей поступить. Казалось, она до сих пор не доверяет внезапно появившемуся информатору, оно и понятно. Черт знает откуда является некий алхимик, который знает про нее столько же, сколько она сама, если не больше, рассказывает про надвигающуюся опасность от ковена, а в итоге обещает устроить встречу с самой главной занозой, которая сидит у Анны в одном месте уже много лет. С виду всё звучит складно. Но тогда откуда внутри это поганое чувство?
— Сколько у меня времени? — охотница прервала тишину.
— Пять-шесть часов, — с готовностью выпалил Климентий. — Зная ваши навыки, мне хочется думать, что этого времени вам хватит с избытком.
— Может и так. Ладно, Клим. Я согласна.
Она быстро, почти рывком, поднялась из уютного кресла и протянула оккультному консультанту руку для закрепления сделки. Тот, не мешкая, поднялся на ноги и с довольной улыбкой пожал изящную, но на удивление сильную женскую руку.
Теплая ночь исчезла без следа и сменилась на холодное утро. За окном засвистел сырой петербургский ветер, будто город сам почувствовал надвигающуюся бурю и пытался предупредить тех, кто еще мог ее остановить.
Глава 4. Ропот древних листьев
Окрестности Боденского озера, XIV век
Просторные каменные залы Мерсбурга стали для Марии настоящей тюрьмой. Нет, конечно, она не была заперта в стенах замка, никто не ограничивал ее передвижений, напротив, по велению Витольда вся башня Дагоберта перешла в ее личное распоряжение, как только слуги закончили переносить вещи. Он хотел, чтобы у его супруги было всё, чего она только пожелает. Единственное, что он не мог дать ей — того простора, о котором мечтало сердце юной аристократки. Изо дня в день она слонялась по комнатам, исследовала лестницы, рассматривала пороховые налеты, оставленные бомбардами Людвига Баварского за какие-то тринадцать лет до ее приезда. В общем, целыми днями маялась от безделья, понимая, что вокруг всё не то.
В родном Карнарвоне ее всегда преследовали какие-то дела: чтение занятных книг, приятное общение с братом Августином, веселые развлечения с Осмином, да даже обыденные разговоры с приезжими торговцами порой доставляли ей какое-то наслаждение. Здесь ничего этого не было.
Несколько раз Мария покидала свою крепость, чтобы спуститься с гранитного утеса и прогуляться по нижнему городу, возможно, даже с кем-нибудь познакомиться, но местные жители оказались слишком чужими. Шумные причалы, запах потрошеной рыбы, невероятно громкие купцы, перекрикивающие друг друга на немецком, швейцарском и латинском языках. Всё это вызывало внутреннее отторжение, и юная особа торопилась вернуться домой.
Витольду же было не до меланхолии. Совсем наоборот. Казалось, что вот теперь-то он находится там, где должен был находиться всю свою жизнь. На правах нового хозяина он с головой ушел в обустройство своего маленького королевства. С утра до ночи его тяжелые шаги гремели по крепостным стенам: он лично проверял каждый оставленный пушечным ядром скол на кладке, муштровал гарнизон во дворе и часами спорил с писцами в душной канцелярии, пытаясь пересчитать налоги с местных виноградников. Как ни крути, а германский замок, купленный на английское золото, требовал твердой руки. Ровно такой, как та, что несколько лет кряду одерживала победы на северном Уэльсе. В общем, Витольд Вальдман выстраивал наследие, о котором всегда мечтал.