Комбинация любви. Шёлковая нить

Глава 6

Обед закончился так быстро, что стало даже неловко. Ложка со звоном опустилась на опустевшую тарелку, где не осталось ни капли грибной подливы. Глафира, уловив брошенный с сожалением взгляд, тотчас плеснула в хрустальный стакан клюквенного морса.

Оконные рамы к этому времени уже прикрыли, оставив лишь узкую щёлку. С улицы тянуло свежестью, и в комнате стало на удивление уютно. Желудок довольно заурчал, переваривая говядину. Организм, получив наконец что-то питательное, воспрянул и немедленно напомнил обо всех остальных своих нуждах.

И прежде всего — о весьма прозаической.

Осторожно поёрзав, покосилась на Капитолину. Та сидела в кресле возле кровати, теребила в руках кружевной платочек и наблюдала за мной с таким напряжённым вниманием, будто я могла в любую минуту снова впасть в горячечный бред или, чего доброго, потребовать жареного поросёнка.

— Капочка... — голос прозвучал как можно непринуждённее. — Кажется, сил уже достаточно для одного маленького путешествия.

— Какого ещё путешествия? — тут же насторожилась сестра, выпрямляя спину.

Я смущённо кашлянула.

— До... уборной.

Несколько секунд Капа смотрела совершенно непонимающе, а затем тихо пробормотала:

— Господи, Соня! Так что же ты молчала? Глаша, живо!

Из соседней комнаты был принесён деревянный стул с высокой резной спинкой и резными подлокотниками. Лишь когда Глафира деловито откинула крышку сиденья, обнажив спрятанную внутри фарфоровую чашу, стало понятно его истинное назначение.

Горшок. Точнее, кресло-туалет.

Судя по непроницаемому лицу Капы, подобная процедура не содержала в себе решительно ничего предосудительного. А вот к моим щекам внезапно прилил жар.

— Все болящие после горячки слабы, — мягко сказала сестра, неправильно истолковав смущение, и тактично отошла к окну. — Здесь нечего стыдиться.

Пришлось мысленно признать её правоту. С профессиональной точки зрения медика момент был абсолютно нормальным: душа находилась в этом времени, и слабое, измученное болезнью тело требовало ухода. Глаша действовала привычно грубовато, но на редкость надёжно. Сильные руки горничной легко приподняли, помогли перебраться на сиденье и заботливо укутали плечи тёплой шерстяной шалью.

Когда всё закончилось и голова коснулась прохладных подушек, навалилась совершенно невероятная усталость. Сердце колотилось, а на лбу снова выступила испарина. Словно состоялось не маленькое перемещение по спальне, а пеший марш-бросок до самой Москвы.

— Боже мой, — сорвался с губ тихий стон, а глаза закрылись сами собой. — Как же тяжело быть беспомощной.

И тут Глафира неожиданно погладила меня по плечу. Её ладонь была огромной, жёсткой от работы, но само прикосновение оказалось настолько осторожным, простым и человечески добрым, что у меня внезапно защипало в носу.

— Ничего, матушка-графиня, — пророкотала она. — Поправитесь. Вон как за мясо-то взялись, значит, жизнь обратно просится.

Приоткрыв глаза, я посмотрела снизу вверх на эту монументальную женщину.

— Глаша, а нельзя ли мне ещё и помыться? — просьба прозвучала почти жалобно. — Чувствую себя так, будто неделю держали плотно завёрнутой в нестираное одеяло. Кожа зудит, сил никаких нет.

Капитолина, к тому моменту вернувшись на свой пост у кровати, тут же замахала руками, всем своим видом выражая крайнюю степень возмущения.

— Нет, никак нельзя! Даже не проси! Доктор строго-настрого запретил. Только обтирание камфорным спиртом да водой. Если завтра встанешь на ноги и жар не вернётся, так и ванну можно будет наладить, а сегодня — ни-ни!

Упоминание доктора Вебера заставило поморщиться. Но воевать с этой малахольной сейчас не было ни желания, ни сил. После короткого препирательства мы с сестрой всё же сошлись на компромиссе. Было решено устроить омовение прямо в спальне.

Глафира споро вынесла кресло-туалет, наглухо закрыла окно, а затем принялась таскать кувшины с горячей водой. Вскоре на столике выстроилась целая батарея медных тазов, появилась новая стопка тёплых полотенец и кусок дорогого цветочного мыла, запах которого окончательно вытеснил из комнаты опостылевший дух уксуса.

Подложив под меня полотенца и вощёную ткань, горничная помогла сесть и принялась осторожно обмывать прямо в постели. Тёплая вода, касаясь кожи, приносила неимоверное облегчение. Пока Глаша бережно, но тщательно проходилась намыленной морской губкой по рукам и плечам, смывая липкий пот болезни, тело понемногу расслаблялось. Напряжение в мышцах спадало. Капитолина сидела рядом, подавая полотенца, и выражение её лица наконец-то утратило трагичность. Наступил тот самый идеальный, умиротворённый момент тишины. А когда служанка начала осторожно расчёсывать спутанные волосы, я получила возможность спокойно оглядеть комнату. Взгляд скользнул по портьерам, резному шкафу и вдруг остановился. На противоположной стене висел поясной портрет мужчины.

Седой. С суровым властным лицом. Внимательный взгляд светлых глаз, тонкие, плотно сжатые губы. На тёмном мундире, ворот которого жёстко подпирал подбородок, ярко поблёскивали ордена и звёзды. Значит, это и есть покойный муж. Граф-герой. Я задумчиво почесала переносицу, чувствуя, как внутри зарождается план. Самое время забросить удочку.

— Странно, — произнесла я тихо, словно размышляя вслух. — Лицо кажется таким знакомым до каждой чёрточки а вот имя никак не вспоминается.

Капитолина вздрогнула, выронив свой неизменный платочек. В её глазах мелькнул настоящий испуг.

Я поспешила добавить, старательно изображая растерянность:

— Знаешь, после болезни в голове всё будто в тумане.

Сестра заметно выдохнула, успокаиваясь, и горестно охнула, прижимая руки к груди.

— Ох, бедная ты моя головушка! Это всё жар, Сонечка, всё он, прокля́тый. Как же можно забыть? Сергей Александрович — истинный сын Отечества! Весь Петербург тогда оплакивал... Герой Отечественной войны, участник Бородина и взятия Парижа, а потом, уже на склоне лет, вновь отличился при усмирении Польши. Он ведь за государя кровь пролил под Варшавой, тяжёлую рану получил, от неё спустя годы и угас. На шестьдесят пятом году Господь его призвал. Генерал от инфантерии* граф Раевский был человеком старой закалки, таких теперь почти не осталось. Вы ведь и пожили-то вместе всего пять лет... А как Николай Павлович его ценил! Его Величество до конца преданности не забыл. Сам приезжал проститься. На смертном одре руку ему жал и обещал, что тебя, вдову его верную, своей милостью не оставит.

В голове немедленно заработал калькулятор. Так, если нынешнему телу тридцать, значит, замуж Софья вышла в двадцать пять. А мужу на тот момент было под шестьдесят. Неравный брак — классика жанра. Интересно, какие между ними были отношения? Уважение, сухой расчёт, принуждение?

И главное — дети. Есть ли они?

Взгляд снова остановился на одиноком портрете генерала. В доме стояла абсолютная тишина. Никакого отдалённого топота маленьких ножек, ни звонких голосов, ни суеты гувернанток. Да и если бы у графини имелись наследники, разве она не запечатлела их на холстах, не увешала бы стены пухлыми ангелочками в кружевах? Похоже, прямого продолжения рода граф Раевский не оставил.

«Сергей Александрович. Герой. Варшава. Любимец императора». Факты методично укладывались в памяти, словно стерильные инструменты в процедурном кабинете. Выходит, статусная вдова с протекцией самого верха. Это было и хорошо, и чертовски опасно одновременно.

— Сестричка... — голос прозвучал тихо, задумчиво, словно мысли вслух. — Сны с явью перемешались, обрывки какие-то в памяти плавают. Лежу вот и думаю: поеду на бал, встречусь с государем или, не дай бог, с кем-то из родни... а лица вспомнить не могу. Опозорюсь ведь. А наследство... Мне снилось, будто кто-то уже здесь, в доме, распоряжается. Мужчина какой-то.

Капитолина сердито фыркнула, и в её голосе впервые прорезались живые, не «мученические» нотки.

— Александр Николаевич? Не к ночи будь помянут, этот стервятник! Имени этого вертопраха в моём присутствии не поминай. Всяк знает, что супруг имение и капиталы тебе отписал по завещанию, благоприобретенное-то! А родовое... ну, там суды да пересуды, но пока ты хозяйка. Только вот государь-то наш намекал уже, что негоже молодой графине Раевской в одиночестве куковать. Мол, опека нужна мужская...

— Опека, значит, — пробормотала я, прищурившись. Мысли понеслись галопом: «Только этого ещё не хватало.».

Кажется, моя спокойная вдовья жизнь подходит к концу, даже не успев начаться.

_____

* Генерал от инфантерии — это генерал пехотных войск, один из высших генеральских чинов Российской империи.

Глава 7

Я осторожно поправила одеяло, пряча за этим движением напряжение. Главное сейчас — не спугнуть Капитолину. Раз уж её прорвало на откровения, надо вычерпать этот источник информации до дна. Прагматичный мозг требовал конкретики: чтобы строить защиту, нужно знать расстановку сил.

— Значит, Александр Николаевич... — протянула я задумчиво и вдруг заметила, что мысленно уже говорю почти как Капа, перенимая её словечки. — И что же, он один на моё спокойствие покушается? Родни у покойного мужа больше не сыскалось, только этот... стервятник?

Женщина так резко вскочила, что едва не опрокинула пустую чашку на столике.

— Скажешь тоже — один! Брат у него есть младший. Николай Николаевич. Родной брат, да только словно от других отца с матерью рождён. Вот уж кто... — Сестрица даже как-то приосанилась, разглаживая складки на платье. — Вот кто истинная гордость фамилии.

Брат? Ещё один? Я мысленно закатила глаза. Два наследника. Просто замечательно.

— Постой, Капа. Ты хочешь сказать, что на наследство могут претендовать только Александр Николаевич и его брат? Других близких родственников у моего мужа нет?

— Да откуда же им взяться-то, близким? Ты же знаешь, Сонечка, Сергей Александрович — царствие ему небесное — как перст был. Своих-то деток Бог не дал, и ты у него одна светом в окошке была. А эти... — она пренебрежительно махнула рукой в сторону окна. — Эти Раевские из псковской ветви — дальние родственники из нетитулованной линии. Седьмая вода на киселе. Да только из мужского колена ближе никого не осталось. Вот они и объявились. Старший-то примчался, едва весть о кончине дядюшки дошла.

Капитолина присела на кровать и придвинулась ближе, её голос зазвучал тише, приобретая ту вкрадчивость, с которой обычно обсуждают опасных личностей.

— Про Александра в Петербурге разное болтают. Блестящ, остроумен — этого не отнимешь, да только яд у него на кончике языка. Всё шуточки свои язвительные шутит, смотрит так, будто насквозь тебя видит и все твои грехи уже в книжечку записал. Светский лев, интриган! Ему бы только в интеллектуальные игры играть да женщин с ума сводить. Опасный он человек, Соня. Я как посмотрю в глаза эти светлые, аж мороз по коже. Не верь его любезности, у него за пазухой камень. Ему бы всё наследство к рукам прибрать, да не ради дела, а ради прихотей своих.

Я молчала, анализируя. Типичный повеса: умён, циничен и, судя по всему, очень наблюдателен. С таким мне, «новой» Соне будет сложнее всего — он первый заметит перемену в поведении.

— А второй? Николай? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал просто с любопытством.

— Николай Николаевич — человек чести, — веско, с расстановкой произнесла Капа. — Офицер. Прямой, как клинок. Он в эти салонные дрязги брата своего не лезет. Когда Александр тут ядом плевался да всё вызнавал, не оставил ли тебе покойный особого завещания, Николай Николаевич только бровью повёл... Снисходительно так посмотрел на брата, как на дитя малое, неразумное, и говорит: «Оставь, Александр. Суета это всё и недостойное поведение. Есть закон империи. И по закону мы будем действовать. Пока вдова в немощи, не смей её покой тревожить.».

Капитолина наклонилась так близко, что я почувствовала её дыхание, и почти в самое ухо прошептала:

— Николай-то ко всей этой истории с дядюшкиным наследством относится... ну, как к докуке, что ли. Ему эти миллионы да усадьбы — не главный интерес в жизни. У него карьера, полк, служба! Он человек деятельный, ему бы дивизиями командовать, а не с бабами за серебряные ложки судиться. Потому и спокоен, как скала. Сказал нашему управляющему: «Все бумаги проверит мой поверенный, когда графиня оправится. Ни одна копейка мимо закона не уйдёт, но и чужого мне не надо.». Понимаешь, Соня? С ним можно дело иметь. Он интриги плести не станет. Если уж скажет слово — как печатью сургучной припечатает.

Я слушала, кивала, а в голове быстро раскладывались по полочкам новые переменные. Итак, у нас есть Александр — умный прожигатель жизни, которому, очевидно, нужны деньги на развлечения. И есть Николай — военный, честный, жёсткий служака, который будет действовать строго по букве закона.

Капа тем временем не унималась, её явно несло:

— Только ты не думай, Сонечка, что с Николаем Николаевичем легко будет, — вдруг нахмурилась она, предостерегающе подняв палец. — Он хоть и справедливый, но суровый. И брату спуску не даёт, и с другими не церемонится. Если решит, что ты хозяйством управлять не в силах, или государь велит приставить к имению попечителя, Николай сам за это возьмётся. Не из жадности — из чувства долга. Потому что «так положено». А уж под его командой мы здесь все по струнке ходить будем, как новобранцы на плацу. У него не забалуешь.

— Капа, — задумчиво спросила я, — а Николай Николаевич... он часто здесь бывает?

— Пока ты в беспамятстве была, каждый день заезжал, — закивала сестра. — В комнату, конечно, не входил — он же понимает приличия! У доктора Вебера внизу всё расспрашивал: каковы шансы, не нужно ли чего из медикаментов. Помогал, в общем. Но, знаешь, в его помощи тепла ни на грош. Словно он не за родственницу беспокоится, а за важный объект, который на балансе числится. Александр-то, тот больше шумел, коньяк в кабинете требовал, а Николай приедет, постоит молча, распоряжения отдаст — и в седло.

Ну конечно, что же им не ездить сюда каждый день? Телефонов нет, а на кону огромное состояние. Если я не выкарабкаюсь, первый, кто окажется в доме, возьмёт всё в свои руки: опечатает кабинеты, заберёт ключи, документы и шкатулки. Ни один из них не хочет упустить этот момент, чтобы другой не обчистил дом.

К тому же братья явно друг другу не доверяют. Если Александр вертится здесь, прицениваясь к вещам и попивая хозяйский коньяк, то Николай просто обязан приезжать следом. Иначе братец подкупит слуг или найдёт какую-нибудь лазейку в бумагах. Взаимная слежка в чистом виде.

Ну и приличия, куда же без них. Для Николая-служаки это вопрос репутации. Бросить тяжелобольную вдову дядюшки без присмотра — значит вызвать гнев государя и обрасти сплетнями в свете. Вот он и приезжает, как строгий инспектор: проверить, что «объект» ещё дышит, врач работает, а порядок не нарушен. Стервятник и аудитор. Прекрасная компания.

Голова снова потяжелела, мысли начали путаться от слабости. Я прикрыла глаза, делая вид, что утомилась от разговора, хотя пульс бился ровно. Картина вырисовывалась предельно ясная. Два брата. Светский лев и человек службы. Интрига и долг. И я — удобная фигура в центре их семейной шахматной доски. Земли, которые надо либо поделить, либо взять под опеку. Первый, скорее всего, уже ищет, как бы подцепить меня на крючок скандала. Другой — идеальный солдат империи, для которого сухие параграфы закона важнее живого человека. И оба они теперь — мои главные проблемы.

— Сестрица, спать хочу, — тихо произнесла я, не открывая век. — Сон сейчас — лучшее лекарство. Завтра, надеюсь, будет лучше. А если наследники явятся, не говори им, что я пришла в себя.

Женщина, которая теперь являлась моей сестрой, тяжело вздохнула. Я почувствовала, как Капа невесомо погладила меня по руке.

— Спи, спи, родная, — прошептала она ласково. — Попозже загляну. Может, понадобится чего...

Постель едва заметно качнулась. Послышался шелест юбок, лёгкие шаги по ковру. А спустя несколько мгновений тихо щёлкнул замок.

Я осталась одна.

Глава 8

Я проснулась, когда за окном уже было совершенно темно. В комнате царил густой обволакивающий полумрак. Только маленький огонёк масляной лампы под зелёным стеклянным абажуром золотил резной край комода да бросал на обои длинные подрагивающие тени.

Повернув голову, я увидела сестру. Капа спала в глубоком кресле, придвинутом почти вплотную к кровати. Видимо, пришла проведать, как я себя чувствую, да так и задремала, сморённая усталостью. Голова её была неловко откинута на высокую спинку, на коленях лежал раскрытый, чуть сползший молитвенник, а одна рука безвольно свисала в мою сторону.

Разглядывая спящую, я невольно почувствовала, как внутри разливается странное тепло. Если Софья целую неделю металась в горячке, сгорая от лихорадки, и уже одной ногой стояла на краю могилы, то Капа, должно быть, извелась вконец. Тёмные, залёгшие под закрытыми глазами тени, осунувшееся, заострившееся лицо, несколько серебристых нитей в тёмных волосах, которые я заметила ещё днём, — всё это кричало о бессонных ночах, отчаянии и постоянном выматывающем страхе.

У меня вдруг болезненно защемило сердце. Возможно, так отзывалась память тела, в котором я оказалась. Эта женщина, ещё утром казавшаяся мне незнакомкой, частью чужой жизни, теперь спала в неудобной позе только потому, что искренне переживала за меня. Теперь я была абсолютно уверена: Капа — мой союзник.

Но одна мысль никак не давала покоя. Меня так и мучил этот вопрос: почему молодая, полная сил Соня пошла за старика? Если она так поступила, значит, у неё просто не было выбора. Но ведь девушка была поразительно красива, неужели не нашлось подходящей партии среди ровесников?

Впрочем, стоило лишь включить логику и вспомнить сюжеты классических романов, как всё начало вставать на свои места. Для дворянки девятнадцатого века красота сама по себе не гарантировала ровным счётом ничего. Это не современный мир, где смазливое личико — капитал. Здесь правили бал деньги, происхождение, связи и размер приданого. Если отец умер, оставив после себя долги или крошечное, заложенное-перезаложенное имение, то девушки мгновенно переходили в категорию «бедных невест». Бесприданниц.

Я бросила задумчивый взгляд на темнеющий в углу портрет. Судя по тому, что рассказывала сестра, Соня была светом в окошке для своего пожилого мужа. Значит, этот неравный брак был основан на заботе и взаимопонимании. Капа говорила, что я упряма, как батюшка. А упрямство в сословном обществе означает одно: она могла смело отвергать неподходящих женихов, наотрез отказываться от брака без уважения, демонстрировать слишком независимый для барышни нрав. А время шло. Двадцать пять лет для незамужней — уже катастрофа. Приговор. Они просто засиделись в девках, оказавшись на краю долговой ямы.

Осторожно, стараясь не шуметь, откинула край одеяла. Тело слушалось неохотно, мышцы отозвались тянущей болью. Я спустила ноги на прохладный ковёр, и от этого шороха Капа мгновенно встрепенулась.

Она открыла глаза, моргнула, фокусируя взгляд, и тут же испуганно прошептала:

— Господи, напугала-то как. Тебе лучше уже?

— Да сейчас прям хорошо себя чувствую, — я постаралась, чтобы голос звучал мягко и ободряюще. — Не болит ничего, горячки нет. Только спину ломит, сил нет лежать. Я с тобой тут в кресле посижу немного, воздухом подышу.

Сделав два неуверенных шага, я опустилась в соседнее кресло. Капа тут же подскочила, засуетилась, схватила с изножья кровати шерстяной плед и заботливо, подтыкая края, укрыла мне ноги.

— Никто не приезжал из... родственничков? — тихо спросила я, наблюдая за её руками.

— Нет, и слава богу, — сестра перекрестилась на тёмный угол с иконами и села обратно. — Тишина сегодня.

— Капа, — я сделала вид, что массирую виски, словно пытаясь собрать разбегающиеся мысли, — понять я всё никак не могу. Что же так сильно болезнь меня подкосила? Вроде и не болит ничего, и кашель почти прошёл, а голова всё равно не соображает. Вот тебя вспомнила, и мужа своего покойного немного... Помню, как тепло к нему относилась... Нутром чувствую, что человек был хороший, и уважение к нему у меня было огромное. А вот остальное — как отрезало. Не помню, как я замуж-то пошла за Сергея Александровича! Где мы с тобой жили до этого? Ты ведь говорила сегодня, что я вся в батюшку покойного... Как же он меня замуж за графа отдал? И почему ты со мной в этом доме живёшь, а не своей семьёй?

Сестра замерла. В слабом свете лампы я увидела, как дрогнули её губы. Она посмотрела на меня с такой невыносимой, пронзительной грустью, что я, сама не понимая почему, отвела взгляд. Её рассказ полностью подтвердил мои догадки.

— Ох, Сонечка... Видать, и правда лихорадка тебе все воспоминания выжгла, — она горько вздохнула и потянулась к моей руке, накрыв её своими тёплыми ладонями. — Бедные мы с тобой были, голубка моя. Гол как сокол батюшка наш остался к концу жизни. У меня-то сроду женихов не было: я ведь не красавица. Так и осталась перестарком при доме. А у тебя... у тебя был жених. Хороший, статный. Он так влюблён был, что и думать забыл о приданом. А за тобой-то — одни старые платья.

Она сглотнула подступивший ком.

— Да только погиб он в бою на Кавказе. Ты тогда почернела вся от горя. А потом батюшка преставился. Долгов у него уйма оказалась. Мы тогда ещё почти год во флигеле жили, пока управляющий бумаги разбирал, да имение с торгов не пошло. Могла ты после смерти отца выйти замуж... Сватался к тебе один офицер. Правда, тоже бедный, но собой недурён. А ты наотрез отказалась за него идти. Потому что тогда пришлось бы тебе меня, бесприданницу и старую деву, совсем без средств на улице оставить или в гувернантки — чужих детей терпеть отправить. Двоих бы он нас не потянул.

Капа ласково погладила мои пальцы. По её щеке скатилась одинокая слеза, блеснувшая в свете лампы.

— Когда тебе двадцать пять сравнялось, положение наше совсем отчаянным стало. Буквально на хлебе с водой перебивались. И тогда появилось предложение от графа Раевского. Ему шестьдесят было. Он когда-то с батюшкой дружил крепко, соседом по имению прежнему был. Узнал о нашей беде и... предложил выход.

Она замолчала, словно собираясь с духом, а затем крепко сжала мою руку.

— Ты думаешь, я не знаю, ради кого ты пошла за Сергея Александровича? Ради меня пошла. Чтобы мы обе по чужим углам не мыкались, милостыню не просили. Общество, конечно, злословило, шепталось по гостиным, что это грязный брак: по расчёту, что ты ради титула старика окрутила... Но муж твой всё делал для нас. Души в тебе не чаял, пылинки сдувал. Да и ко мне всегда с лаской относился. А теперь... — Капа всхлипнула и торопливо утёрла лицо свободным концом шали. — Сильно я, Софьюшка, переживаю, что нас ждёт дальше. Как мы теперь одни?

Я решительно притянула к себе женщину и отчеканила:

— Знаешь что? Хватит плакать. Этим делу не поможешь. Думать надо. Слезами мы этих стервятников-родственничков всё равно не утопим, хотя, признаю́сь, звучит крайне заманчиво! И паркет от твоей сырости вздуется, менять придётся.

Капа изумлённо вскинула глаза, а я продолжила, не давая ей опомниться:

— Смотри на меня: я живая и почти здоровая. Завтра пересмотрим наряды, какие на бал наденем. Хватит траура, надо жить начинать, и желательно хорошо. С утра пойдём в кабинет. Мне надо бумаги мужа посмотреть, чтобы я не хлопала глазами, когда наследники явятся делить наше добро. И не перечь мне больше. А сейчас иди к себе и хорошенько выспись. Посмотри, на кого ты похожа! Моль бледная, в чепце. Два дня впереди! Я намерена блистать, и тебя заставлю. Вот увидишь, мы тебя ещё замуж отдадим за какого-нибудь красавца!

Капитолина поперхнулась, замерла на секунду, а потом вдруг фыркнула и искренне рассмеялась, вытирая мокрые щёки.

— Теперь вижу, что тебе намного лучше, сестра. Язвить стала, как раньше, только ещё острее. Командовать... Слава Богу, ожила! Будут тебе и бумаги, и платья. Всё сделаю, Софьюшка.

Она поднялась и, перекрестив меня, вышла. А я замерла в полумраке, глядя на танцующее пламя лампы.