Комбинация любви. Шёлковая нить
В дверь робко постучали. Вошёл денщик, осторожно внося тщательно вычищенную парадную черкеску — вечером предстоял большой бал в Аничковом дворце.
Мусаил бросил мрачный взгляд на серебряные газыри. Ещё вчера этот бал казался ему просто очередной скучной светской повинностью. Теперь же сама необходимость появиться на этом балу вызывала глухое, яростное раздражение. Ему придётся улыбаться, учтиво кивать, слушать мазурку и вести пустые разговоры с людьми, которые ничего не знают о чести и настоящей крови. А его мысли уже были там, на изрезанных ущельями склонах родной Кабарды, у свежего могильного холма отца. Тело Хаджимурата уже предали земле по древнему закону, но для сына, только что узнавшего о беде, раны отца всё ещё словно кровоточили, а тело не успело остыть.
Но он поедет на этот бал. Отсутствие гвардейского офицера слишком быстро привлечёт ненужное внимание. К тому же именно там можно присмотреться к тем, кто пользуется особым доверием государя, и найти человека, способного ускорить ход его прошения.
Кавказский князь поднялся, и его красивое лицо превратилось в непроницаемую маску. Где-то глубоко внутри уже глухо бил барабан войны, и блистательный Петербург навсегда перестал для него существовать. Сегодня вечером он отбудет свою повинность, а завтра положит на стол командира рапорт.
***
Я молча повиновалась, приложив руку к сукну его черкески. Под тонкой тканью перчатки чувствовалось спокойное, уверенное тепло. Князь Дахшаков провёл меня к открытой створке окна в конце коридора. Ледяной воздух Петербурга, пахнущий близкой водой, ударил в лицо, мгновенно проясняя мысли. Дышать стало легче.
Мусаил стоял рядом. Не слишком близко, чтобы не нарушать приличий, но достаточно, чтобы подхватить меня снова, если ноги опять подведут меня. В его позе, в том, как он смотрел в тёмный провал окна, чувствовалось тяжёлое, давящее напряжение. Он был здесь, на балу, но мыслями, казалось, находился за тысячами вёрст отсюда.
Я только собралась сказать слова благодарности, как тишину коридора разорвали гулкие шаги и отрывистый смех. Ну, конечно. Это были именно те, кого я совершенно не хотела видеть сейчас. Из полумрака арки вынырнули двое. Раевские.
Старший из братьев двигался чуть развязно. Его лицо раскраснелось — очевидно, шампанского сегодня было выпито больше меры. Николай шёл следом, хмурый и настороженный. Увидев нас, мужчины резко замерли. Взгляд Александра скользнул по моей фигуре, затем перешёл на возвышающегося рядом неподвижным монолитом Мусаила, и губы скривились в злой усмешке.
— Какая восхитительная сцена, — протянул мой родственник, и его голос эхом отскочил от высоких сводов коридора. — Не успели остыть плиты на могиле моего почтенного дяди, как его безутешная молодая вдова уже ищет утешения в объятиях кавказского князя.
Я задохнулась от возмущения. Кровь бросилась в лицо, слова застряли в горле. В моей прошлой жизни за такое можно было получить пощёчину, но здесь, в этом веке...
Мусаил отреагировал быстрее. Он не повысил голоса, но пространство вокруг него словно заледенело. Князь сделал один неуловимо плавный шаг вперёд, оттесняя меня за свою спину.
— Следите за языком, сударь, — произнёс офицер. В его ровном голосе лязгнула сталь. — Вы говорите с дамой. Со вдовой героя, чью память чтут даже его враги на Кавказе.
Александр прерывисто выдохнул, ноздри раздулись. Уязвлённая гордость и винные пары ударили насмешнику в голову.
— Не дикарю учить меня приличиям! — выплюнул он, делая шаг навстречу. — Вы, господин хороший, знать не знаете, что за змею защищаете. Эта женщина...
Николай дёрнулся вперёд, хватая брата за локоть, но было поздно.
Я видела, как изменилось в гневе лицо князя. Это была абсолютная смертоносная собранность человека, привыкшего убивать. Его взгляд потемнел, утратив всякое человеческое тепло.
— Моё имя князь Мусаил Дахшаков, — также негромко, почти ласково произнёс мужчина, и от этого тона волоски на моих руках встали дыбом. — И вы, сударь, только что нанесли оскорбление чести вдовы и чести моего рода.
Николай Раевский побледнел так резко, что кровь в один миг отхлынула от его лица. Он был военным. Ему не нужно было объяснять, кто стоит перед ними. Офицеры Кавказского корпуса славились не только отчаянной храбростью, но и фантастической меткостью. Черкесские пистолеты били без промаха, а рука человека, привыкшего к ежедневной смерти в горах, не дрогнет ни при каких обстоятельствах.
Для выскочки Александра это был приговор. Верная смерть.
— Князь, мой брат не в себе, — хрипло выдавил Николай, пытаясь оттащить упирающегося Александра назад. — Вино помутило его рассудок. Мы приносим свои извинения
— Жду ваших секундантов, — отрезал кавказец, даже не посмотрев на Николая. Его немигающий взгляд был прикован к Александру, с которого вдруг разом слетела вся спесь. — Завтра на рассвете. И да поможет вам ваш Бог.
Мусаил отвернулся, давая понять, что разговор окончен. В коридоре повисла оглушительная тишина, сквозь которую откуда-то из зала доносились беззаботные звуки вальса.
Глава 15
Николай отмер первым. Он резко, почти грубо дёрнул старшего брата за рукав, на сей раз не заботясь о соблюдении манер. Александр пошатнулся. От его недавней высокомерной уверенности не осталось и следа. Он открыл было рот — бледные губы дрогнули, то ли в попытке сохранить лицо и бросить напоследок колкость, то ли от запоздалого, парализующего осознания, в какую бездну он только что шагнул. Но под тяжёлым, ничего не выражающим взглядом чёрных глаз князя слова застряли у него в горле.
Не проронив ни слова, братья попятились, затем развернулись и быстрым шагом скрылись из виду. Я стояла ни жива ни мертва, прижимая холодные пальцы к груди. Моё сознание, воспитанное в двадцать первом веке, отказывалось принимать абсурдную, дикую жестокость происходящего. Дуэль. Настоящая. Из-за меня. Завтра на рассвете два человека встанут друг напротив друга с пистолетами, и один из них может не вернуться. И это не захватывающая страница исторического романа, это моя нынешняя, до одури страшная жизнь.
Когда торопливые шаги Раевских стихли вдали, князь Мусаил медленно выдохнул. Непроницаемая маска на его лице чуть дрогнула, и он повернулся ко мне.
— Прошу простить меня, Софья Алексеевна, за то, что вам пришлось стать свидетельницей этой безобразной сцены, — голос офицера звучал ровно и отстранённо. — Но я не мог позволить этому человеку произносить ваше имя в подобном тоне.
— Князь... — мой голос дрогнул. — Вы понимаете, что наделали? Это же дуэль! Из-за его пьяной бравады вы рискуете...
— Моя жизнь давно не принадлежит мне одному, — мягко, но непреклонно перебил меня мой защитник, отсекая любые соболезнования и уговоры. — Позвольте мне проводить вас. Вам не следует оставаться здесь одной.
Мужчина учтиво предложил локоть. Я опёрлась на его рукав, пальцы мелко дрожали, но он сделал вид, что не замечает этого. Мы сделали несколько шагов и вышли к границе света, туда, где за кадками с цветами снова начинался бальный зал.
Мусаил остановился, отстранился и коротко, с безупречным достоинством склонив голову, произнёс:
— Дальше вы в безопасности. Честь имею, сударыня.
Не дожидаясь ответа, князь спокойно направился к распахнутым дверям бального зала. Через несколько мгновений его высокая фигура растворилась среди гостей. А я осталась стоять у колонны, не в силах сдвинуться с места.
— Сонечка, слава Богу!
Тихий взволнованный шёпот вырвал меня из оцепенения. Из-за портьеры торопливо, нервно сминая в руках шёлковый веер, вышла Капа. Лицо сестры пошло неровными красными пятнами, грудь вздымалась под строгим корсетом.
— Я тебя всюду обыскалась, — задыхаясь, пробормотала она, перехватывая мои ладони. Руки у неё были влажными и холодными от волнения. — Соня, ты не представляешь... Меня пригласили! Вдовствующий полковник... Измайловского полка, кажется. Я думала, умру от страха прямо там, в фигурах кадрили! Всё путала, ноги деревенели, до ужаса боялась наступить ему на сапог! Представляешь, мне показалось, весь зал смотрит только на мою неуклюжесть... Я еле дождалась конца музыки и почти сбежала, чтобы разыскать тебя!
Капа издала короткий смешок, обмахиваясь веером с такой скоростью, что затрещали тонкие косточки. В её глазах смешались искренний испуг старой девы, внезапно оказавшейся в центре мужского внимания, и робкая, ещё не осознанная радость.
Но тут её взгляд сфокусировался на моём лице. Веер замер в воздухе.
— Соня? — голос сорвался, радость мгновенно потухла. — Господи помилуй, да на тебе лица нет. Ты белее мела. Что стряслось? Тебе дурно?
Я смотрела на испуганное лицо Капитолины и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Моя сестра дрожала из-за приглашения на танец, боясь нарушить рисунок кадрили. А я... я только что стала причиной того, что через несколько часов человек может лишиться жизни. И я совершенно не знала, как остановить этот механизм.
— Да... Мне дурно, — я вцепилась ледяными пальцами в её запястье, даже не пытаясь изображать спокойствие — слабость и тяжесть в груди были совершенно искренними. — Очень плохо. Ради Бога, не задавай вопросов здесь. Вели найти лакея. Нам нужно уехать прямо сейчас.
Капа спорить не стала. Испуг за моё здоровье мгновенно перевесил горечь от смятого праздника. Она подхватила меня под руку, и мы почти бегом покинули дворец, чудом избежав расспросов знакомых.
Только когда дверца кареты захлопнулась, отрезая нас от сияющего огнями бального великолепия, а колёса загромыхали, я позволила себе закрыть лицо руками. В полумраке экипажа мне катастрофически не хватало воздуха.
— Сонечка, снова пугаешь меня... — шёпотом позвала сестра из темноты, пересаживаясь ближе. — Послать за врачом?
— Не нужен врач, — глухо отозвалась я, отнимая ладони от лица. — Завтра на рассвете стреляются. Из-за меня.
Капа коротко, сдавленно ахнула, прижав обильно украшенный кружевом ридикюль к груди. Я заговорила быстро, сбивчиво, выплёскивая на неё весь этот кошмар. Рассказала, как оступилась, потеряв равновесие, и непременно рухнула бы на пол, если бы меня не подхватил кабардинский князь. Как мы перебросились парой дежурных фраз. И в этот самый момент, как назло, появились наследники.
— Александр был пьян. Яд так и сочился в каждом слове, — меня снова затрясло от воспоминаний об этом. — Он попытался унизить меня, проехался по чести прямо при князе. Николай пытался его утихомирить, сгладить углы...
— Матерь Божья... — только и смогла вымолвить сестра, мелко крестясь в полутьме.
— А князь... Мусаил не стал этого слушать. Он просто задвинул меня за спину и бросил вызов, сказав, что ждёт секундантов.
Я замолчала, глядя, как сквозь стекло кареты мелькают расплывчатые пятна уличных фонарей. Тишину экипажа нарушал только стук копыт по вечернему Петербургу.
— Секунданты... — еле слышно пролепетала Капа, всё ещё неверяще глядя на меня. — Бог мой, дуэль. Соня, но ведь это верная смерть или каторга!
— Завтра утром, — безжизненно подтвердила я. — Один из них может не вернуться с рассветом. И я совершенно не знаю, что мне делать.
Капа вздрогнула и вцепилась обеими руками в мой рукав.
— Что делать?! Соня, опомнись! Молиться, только молиться и ждать! — её сдавленный голос метался по тесной карете, как раненая птица. — Нам остаётся лишь надеяться на Николая. Он человек рассудительный, и должен сделать всё возможное, чтобы примирить их там, у барьера.
Сестра перевела дух, лихорадочно заглядывая мне в глаза, умоляя не совершать глупостей.
— Если ты попытаешься поднять шум, пошлёшь за полицией или, упаси Господь, бросишься к кому-то из света за заступничеством, то своими руками погубишь их обоих! Вспомни, что случилось совсем недавно. Гибель Пушкина — это свежая рана для всего Петербурга! Государь не потерпит ещё одной дуэли. Николай Павлович никого не пощадит. Каждого из них ждёт суд, разжалование и ссылка.
Капа тяжело сглотнула, её голос дрогнул и упал до едва слышного шелеста.
— А твоё имя? Твоя репутация? На ней будет поставлен крест. Вдова, из-за которой устроили бесчестный скандал и пролили кровь... Свет растопчет тебя. Уничтожит.
Когда мы наконец-то добрались до особняка на Мойке, я чувствовала себя совершенно разбитой. Сославшись на невыносимую головную боль, я немедленно ушла в свою спальню. Глафира, причитающая басом из-за моего бледного вида, помогла раздеться. Расшнуровала пыточный корсет и принесла простоквашу с куском пирога. Я бездумно выпила её, почти не почувствовав вкуса, и забралась под одеяло. В ушах всё ещё звенел панический шёпот Капы. Я была уверена, что от переживаний сегодняшнего вечера не смогу сомкнуть глаз до самого утра и буду мерить шагами комнату.
Но едва голова коснулась подушки, как я мгновенно уснула. И приснился мне такой нелепый, гротескный сон, какой способен породить лишь измученный стрессом мозг попаданки.
Мне снился изумрудно-зелёный луг, посреди которого рос раскидистый сказочный дуб. По стволу на толстенной золотой цепи чинно вышагивал пушистый учёный кот. На мне почему-то был запредельно короткий халатик медсестры с таким экстремальным декольте, из которого едва ли не целиком вываливалась моя новая пышная грудь.
Прямо под деревом, поджав ноги, сидел Александр Раевский. Выглядел он на редкость занудно: держал в руках большой фолиант в кожаном переплёте и заунывным голосом зачитывал коту Свод законов Российской империи о дуэлях и поединках. Само собой, кот его не слушал. Зато я, невесть как оказавшись на этой поляне, упрямо бегала вокруг дерева с огромным — размером с добрую швабру — современным одноразовым шприцем с ярко-зелёным поршнем. И каждый раз, когда Александр отвлекался от чтения очередного параграфа, я со всего маху норовила сделать родственнику успокоительный укол прямо в его холёную филейную часть!
Апофеозом этого абсурда было то, что неподалёку, обнявшись, как старые приятели после доброй пирушки, стояли император Николай и князь Мусаил. Они во весь голос хохотали, утирали слёзы от смеха и весело тыкали в мою сторону пальцами. А ошалевший от этого зрелища кот на дубе шипел и топорщил шерсть.
Глава 16
Следующие три дня для меня стали настоящим испытанием.
А ведь утро после бала начиналось на редкость спокойно. Дуня бесшумной тенью прошла в столовую и поставила передо мной чашку свежезаваренного чая. Но сделать хотя бы один глоток мне было не суждено. Двери распахнулись без всякого доклада, и в комнату стремительно, как предвестник бури, вошёл Николай Раевский.
Выглядел он измученным. Взъерошенные волосы, осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами и нездоровый блеск воспалённых глаз красноречиво говорили о бессонной ночи. Сапоги были перепачканы грязью, а мундир безнадёжно измят.
— Александр жив, Софья Алексеевна. Но ранен, — Николай тяжело опустился в кресло напротив, не дожидаясь приглашения, и с силой провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть усталость.
Я сделала глоток чая. Честно говоря, судьба этого напыщенного индюка, с которым мы погрязли в судах, волновала меня в последнюю очередь. Сам напросился своей глупостью.
— Насколько серьёзно? — осведомилась я исключительно ради приличия.
— Жить будет. Лекарь дежурит у него на квартире, пулю уже вытащили. Кость, кажется, цела, но крови потерял изрядно, — Раевский поднял на меня взгляд. — Знаете, как всё прошло? Они стрелялись на рассвете. Александр, разумеется, хорохорился, петушился до последнего. А князь Дахшаков... — Николай на мгновение осёкся, и в его голосе проскользнуло невольное, тщательно скрываемое уважение. — Он проявил поистине кавказское — ледяное хладнокровие: стоял под направленным на него дулом абсолютно спокойно. Сашка выстрелил первым, едва дождавшись команды. Рука дрогнула, пуля ушла совсем мимо. Горец имел полное право всадить свинец в лоб моему непутёвому братцу. Ни один человек не смел бы его упрекнуть, ведь вызов последовал за прямым оскорблением. Но кабардинец медлил, а затем поднял пистолет и просто прострелил Александру плечо. Сохранил ему жизнь, ограничившись малой кровью.
Я чуть заметно кивнула и выдохнула. Мусаил поступил разумно. Казалось бы, инцидент исчерпан и можно возвращаться к своим делам.
— Вы рано облегчённо вздыхаете, Софья Алексеевна, — жёстко произнёс он. — Глупость брата едва не стоила ему жизни, но теперь под удар поставлены мы все. Замять выходку не удалось.
— Как не удалось? — я подалась вперёд, вцепившись в подлокотники. — Николай, объясните!
— В том-то и дело! — Раевский в сердцах ударил кулаком по колену. — Кто-то из Сашкиных дружков, этих столичных хлыщей, что навязались к нему в секунданты, не удержал язык за зубами. Они, очевидно, решили придать ему ореол благородного мученика, и слухи поползли ещё ночью, прямо с бала! Жандармы Третьего отделения кинулись за город, но попросту не успели к барьеру. Прискакали, когда мы уже грузили беспамятного раненого в экипаж.
Николай понизил голос до хриплого шёпота:
— Они всё знают. Утаить не вышло ничего. Ординарцы уже доложили обо всём графу Бенкендорфу лично. А граф, не теряя ни минуты, отправился к государю.
Внутри неприятно похолодело. Вот теперь это становилось моей проблемой.
— Государь в бешенстве, — добил меня Раевский. — Для него любая дуэль — личное оскорбление. Мы все оказались втянуты в громкий скандал.
В комнате повисла удушливая тишина. Я прекрасно понимала, что это значит. Отношение Николая Павловича к дуэлянтам было известно всем: после недавней трагической гибели Пушкина император приходил в неописуемое бешенство при одном только упоминании поединков. А здесь, в самом центре скандала оказались мы: вдова прославленного генерала, племянник-идиот и кабардинский князь, служащий империи. Дипломатический тупик, который государь так просто не оставит.
Родственник моего мужа вскоре откланялся. Он уходил, тяжело ступая, и казалось, что за эти полчаса постарел на несколько лет. А на меня навалилось тоскливое и злое осознание: вместо спокойной жизни, где я могла бы потихоньку разбираться в своём наследстве, этот придурок Александр втянул меня в эпицентр великосветской бури.
Весь следующий день мы с Капой благоразумно не покидали дом. Я надеялась, что столичная волна ударится о наши закрытые двери и как-то уляжется, но к обеду вторника стало ясно: это были очень наивные мечты. Капитолина, которая отправилась к модистке Леклер за заказанным кружевом, вернулась подозрительно быстро.
Сестра прошла прямо в мою комнату, методично стянула лайковые перчатки, аккуратно положила шляпку на столик и лишь потом посмотрела на меня долгим взглядом.
— Если ты думала, Соня, что свет сейчас обсуждает погоду или грядущие балы, то вынуждена тебя огорчить, — ровным, но напряжённым голосом произнесла Капа, садясь напротив. — О вас с князем Дахшаковым уже гудит весь Гостиный двор.
— И что же говорит наш блестящий Петербург? — я отложила вышивку, чувствуя, как начинает дёргаться глаз.
— Говорят, что не успела молодая вдова снять траур, как из-за её роковой красоты льётся кровь. Что дикий горец ослеплён страстью, а бедный Александр пал жертвой интриг. Или наоборот, что кабардинец едва не зарезал молодого Раевского прямо в бальной зале, а потом они стрелялись в упор, — Капа устало потёрла переносицу. — Сплетни множатся, как крысы. Дружки Александра, те самые, что были у него секундантами, раздувают историю в салонах, выгораживая и его, и себя. А самые нетерпеливые уже делают ставки: сошлют ли Мусаила на Кавказ рядовым, а тебя — в монастырь за потворство дуэлянтам.
Я лишь фыркнула. Монастырь. Как же! У меня здесь только-только наладился быт: отличная белошвейка нашлась, доверенная служанка Глаша есть. А из-за чужой индюшачьей гордости я должна собирать сундуки в ссылку?
— Из Мусаила делают романтического героя, из Александра — благородную жертву, а из тебя... — Капа замялась, пряча взгляд: — Из тебя — коварную интриганку, которая крутит мужчинами. Из вдовы героя войны в глазах благообразных кумушек ты стремительно превращаешься в особу лёгкого поведения, из-за которой русские мужчины готовы умереть на радость заезжим горцам.
— Ну, разумеется, — я раздражённо дёрнула плечом. — Кто бы сомневался. Сами затеяли драку, а виновата баба у окна. Ладно, пускай болтают. Нам сейчас главное, чтобы суды по наследству не встали из-за этого шума.
Но суды, как выяснилось, оказались самой меньшей из моих бед. Третий день стал апогеем этого театра абсурда.
Было около полудня. Я сидела в малой гостиной, уныло листая расходные книги (цифры в этой эпохе утомляли меня невероятно, а учёт вести было надо), когда дверь распахнулась без малейшего предупреждения. Архип Иваныч вошёл, шатаясь, белый как простыня. Его обычно твёрдые руки, державшие серебряный поднос с визитной карточкой, заметно подрагивали.
— Софья Алексеевна, матушка... — прошелестел он, почти теряя голос. — Там... жандармы. Офицер у ворот. Экипаж синий...
Я медленно поднялась из-за стола. В груди противно и холодно ёкнуло. Вот это уже было серьёзно. Чёрт бы побрал этого вспыльчивого кавказца с его дуэлями и этого идиота Сашу! Паника — худший союзник, это я твёрдо усвоила за свою прошлую жизнь, поэтому заставила себя глубоко вздохнуть и расправить плечи.
— Проси войти, Архип Иванович, — ровно скомандовала я.
Через несколько минут вошёл мужчина. Высокий, подтянутый, в синем мундире Корпуса жандармов с серебряными аксельбантами и эполетами. Настоящий николаевский служака: лицо — застывшая суровая маска, усы щёточкой, а взгляд холодный и пронизывающий насквозь. Он безупречно вежливо щёлкнул шпорами, снял фуражку и отвесил безукоризненный поклон.
— Вдова покойного генерала Раевского, Софья Алексеевна? — голос его звучал спокойно и ровно, без угрозы, но в нём чувствовался металл.
— Да, это я, — ответила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал также ровно. — С кем имею честь?
— Штаб-ротмистр Клинге, сударыня, — представился он. — Имею высочайшее предписание. Его Императорское Величество Николай Павлович соизволил повелеть вам немедленно явиться в Зимний дворец.
В комнате как будто выкачали воздух. Я краем глаза заметила, как в проёме двери тихо ахнула сестра, ухватившись за косяк. Да и у меня само́й внутри всё сжалось в тугой узел. Одно дело — судиться за наследство с какими-то дальними родственниками, совершенно другое — предстать перед человеком, который одним росчерком пера может отправить меня в сибирскую глушь или запереть в монастыре. Но показывать этому господину свой страх я не собиралась.
— Немедленно — это прямо сейчас, штаб-ротмистр? — я слегка приподняла бровь, демонстрируя лёгкое недоумение, будто меня пригласили на скучный семейный обед, а не на допрос в императорский кабинет. — Мне необходимо переодеться. Домашнее платье мало подходит для визита к Его Величеству.
Жандарм слегка наклонил голову. На его лице не отразилось ни единой эмоции.
— Безусловно, сударыня. Я подожду внизу. Однако прошу вас поторопиться. Экипаж подан, и задерживать аудиенцию крайне нежелательно.
Когда он, отдав честь, удалился, в комнату вошла бледная Капа.
— Соня! Господи, это конец! Это из-за дуэли, точно из-за дуэли! Что теперь будет? — она едва не заламывала руки, а лицо пошло красными пятнами.
— Тихо, Капа, без паники, — резко оборвала я сестру, обходя стол. — Никто меня на плаху не тащит. Император хочет прояснить ситуацию. Помоги мне лучше выбрать платье. Самое строгое, тёмное. Никаких лишних кружев и украшений. Я должна выглядеть как скорбящая вдова генерала, а не как кокетка, из-за которой стреляются на рассвете.
Через пятнадцать минут я уже спускалась по парадной лестнице. На мне было тёмно-серое шерстяное платье с наглухо закрытым воротом, чёрный чепец и плотная вуаль, которую я опустила на лицо. В зеркале в прихожей на меня смотрела собранная элегантная женщина без возраста, готовая к любому повороту судьбы.
У ворот действительно ждал закрытый синий экипаж. Штаб-ротмистр Клинге открыл предо мной дверцу и подал руку, помогая подняться. Сам офицер сел напротив, и всю дорогу до Дворцовой площади мы не проронили ни слова. Я смотрела в окно на пробегающие мимо гранитные набережные, а в голове лихорадочно крутились мысли: «Так: Лена, думай. Николай I — консерватор, обожает порядок, дисциплину и военную кость. Терпеть не может своеволия. Твой муж был уважаемым генералом. Значит, твоя линия защиты — полная покорность государю, сокрушение о глупости Александра и искреннее недоумение по поводу горячности кавказского князя. Ты — жертва обстоятельств, слабая женщина, которая ищет защиты у своего монарха. Никакой дерзости. Только смирение и покойный муж на знамени.».
Карета свернула на Дворцовую площадь и с тихим шуршанием колёс въехала во внутренний двор огромного Зимнего дворца через Салтыковский подъезд.