Северная кровь

Глава 9. Подземелье.

После возвращения в дом утро встретило Белые Ключи странной, звенящей тишиной. Дом не гудел и не скрипел, не дышал в спину — он снова ждал. Снег за окном перестал сыпать, но небо оставалось низким, белёсым, словно остывшая зола, а свет, проникавший в дом, был плоским и холодным.

Кутаясь в шерстяной платок, Катя спустилась босиком, прижимая к груди дневник матери. В эту ночь сон к ней так и не пришёл — она провела её в тревожном ожидании. Кожа на запястье, там, где её схватил Вейкко, всё ещё покалывала. Это ощущение не проходило, сколько она ни тёрла руку.

У печи не было Ирины.

Там стояла другая женщина — чужая, с резкими, но слишком точными движениями. Катя замерла на пороге, не смея войти.

Незнакомка была низкой, но ладной. На ней было тёмное домотканое платье, старая шерстяная шаль, заколотая у горла костяной булавкой, а её седые волосы были стянуты в тугую косу. Лицо у неё было спокойное, но с резкими чертами, словно вырезанными из старого, потемневшего от времени дерева.

А потом Катя посмотрела в глаза этой женщины и всё внутри осело холодом.

Это была не обычная, пугающая темнота глаз. В них ничего не отражалось: ни окно, ни бледный утренний свет. Её глаза, словно ненасытная бездна, поглощали реальность. Смотреть в них было опасно: казалось, ты заглядываешь в прорубь, в которой скрывается не пустота, а нечто чуждое, изучающее тебя в ответ. Катя замерла, осознав страшную правду: в её глазах не было ни радужки, ни зрачков — они были черны целиком, от края до края.

Женщина мешала что-то в старом глиняном горшке. По кухне плыл тяжёлый, тёмный запах — запах воска, жжёного мёда, смешанного с чем-то травяным и немного горьким, как дым. Он казался ей знакомым. Так пахнет страх.

Она медленно провела ложкой по кругу. Густое варево в горшке не кипело.

Потом эта женщина сняла горшок с огня и поставила его на стол. Руки у неё были сухие, с тонкими, будто птичьими пальцами, и двигались так бережно, словно она несла не еду, а нечто, что нельзя было расплескать ни на каплю. Она вытерла пальцы о передник, но заговорила не сразу. Сначала посмотрела на пар, поднимающийся над горшком, продолжила его слегка помешивать ложкой, и только потом на Катю.

— Ты пришла, — произнесла она. Голос у неё оказался низким, сухим, будто им давно не пользовались. — И ты так и будешь стоять на пороге? Люди умеют стоять так годами.

Катя не двинулась.

— Кто Вы?

Женщина обернулась.

— Я Гнеда. Можешь считать меня хранительницей этого дома, который ты так хотела продать. Но, как видишь, я долго ждала. Ждала, когда же ты меня увидишь. — Она чуть помедлила. — Гораздо дольше, чем ты думаешь.

— Почему сейчас?

— Вчера ты коснулась того, кто на самом деле не человек, Катя, но ты не отшатнулась. Испугалась, но от дара не отреклась. Да, Вейкко дал тебе видение, я знаю. — Она закончила фразу с какой-то родительски мягкой интонацией и снова отвернулась к горшку. — Это видение открыло для тебя окно. Через такие окна и видят нас. Я не хотела, чтобы это окно открылось именно сейчас. Но меня не спрашивали.

Катя проглотила сухой ком, подкативший к горлу, слушая эту женщину.

— Это вы оставляли кружки для меня? Отвар в них был прекрасен, — произнесла Катя, словно убеждая себя в том, что тот, кто проявил о ней заботу раньше, не станет причинять ей зла.

— Я. Ты просто мёрзла. — Гнеда снова повела ложкой по кругу. — Дом мёрз вместе с тобой, но я не уверена, что дом тебя полюбил. Я просто знаю, что он тебя выбрал. А это разные вещи…

— Вы знали мою мать? — резко оборвала её Катя, не желая слушать такое объяснение.

Ложка в руках Гнеды на миг замерла.

— Я её знаю… Я знаю больше ваших, чем ты. И ту, что заключена в амулете, я тоже знаю. — Гнеда тяжело выдохнула и снова помешала своё варево. — Я всех вас помню. Всех до одной. Я держу вас в памяти, как родную кровь. Потому что больше и негде — у меня нет ни могил, ни имён на камне. Только моя память, только Ира и ты. — Она не обернулась. — Поэтому я и молчу. Молчать — это единственное, что мне позволено делать для тех, кого я не имею права любить вслух.

Она взяла с полки маленький холщовый мешочек, перетянутый выцветшей красной нитью, и стала держать его в ладонях. Красная нить была старой, но не рваной.

— Я не буду тебя спасать, — сказала Гнеда. — Я не знаю, спасу ли даже себя. Но если ты это потеряешь, ты потеряешь и себя. И тогда я уже не смогу вмешаться. Мне просто не позволят.

— Что это?

— Всё-таки слишком рано. Стужина такого вопроса не задала бы, если бы была готова к тому, на что ты собираешься решиться. — Гнеда посмотрела Кате в глаза.

Всматриваясь в эти ужасающие чёрные глаза, Кате пришло видение.

Она оказалась в полумраке комнаты со старой колыбелью, в которой лежала маленькая девочка. Где-то скрипнула половица, и колыбель качнулась.

Она узнала обстановку вокруг — это была её комната, и тёплое ощущение детства прошло волной по телу. В колыбели она узнала себя и женщину, склонившуюся над младенцем. Это была её мать, но рядом с ней была Гнеда. Она выглядела гораздо моложе, её волосы были чёрными, но косы были так же туго сплетены. На её лице отражалась тревога.

Гнеда стояла поодаль от колыбели, у стола, на котором были разложены красная нить, соль, печная зола, уже горели две свечи: одна была красной, другая зелёной. На тёмном льняном полотне лежал узкий нож с матовым лезвием. Рукоять его была обмотана засаленной до блеска чёрной нитью, будто её держали чужие руки много лет подряд. Лезвие не отражало света, а словно вбирало его, оставляя на поверхности только мутную, неживую тень.

Гнеда взяла нож. Пальцы легли на рукоять обыденно и легко. Её пальцы знали форму рукояти ножа настолько хорошо, что сложились в нужной последовательности еще до прикосновения с ней. Она обернулась к колыбели. Мать Кати почти не двигалась и не сводила глаз с рук Гнеды.

Гнеда размотала красную нить. Потом трижды отмерила её по лезвию ножа и обрезала.

Затем она поднесла нить к губам.

— Принимаю, — тихо прошептала она, — и благодарю за доверие.

Потом она вытянула нить над столом и медленно, по кругу, очертила ею место перед собой. Круг лёг на дерево ровно и легко. Нить не сдвинулась ни на дюйм.

В месте, где её концы сходились был разрыв не шире волоса. Гнеда наклонила над ним красную свечу. Воск сорвался вниз и облил соединение так, как запечатывают не письмо, а границу, которую нельзя переступить. И тогда она зашептала, Катя услышала только обрывки фраз:

— …невзгодой стороной… придёт покой… защита… с тобою…

Дальше Гнеда заговорила на языке, которого Катя не знала. Слова шли низко, гортанно, будто их произносили не губы, а что-то, живущее под сердцем. Они не походили ни на один язык живых. Катя не понимала их, но чувствовала как каждое слово отзывалось в ней невыносимым чувством холода и животного страха.

После этого Гнеда прокапала еще трижды наклоняла свечу над нитью. Капля падали с тихим шипением, оставляя тёмный след на столешнице, еще в трех местах на красной нити. Гнеда шептала:

— С запада на восток сойдись… С севера на юг скрепись… Стороны света встаньте по местам. Что задумано — не развеет ветром, не размоет водой, не сгорит огнём, не укроет землёй.

Потом Гнеда повернула голову к старой, каменной и с тёмными прожилками ступе, стоящей на столе. Она провела по её краю ладонью так, как по живому телу, и произнесла:

— Прах дома сего. Зола, что триста лет хранила память предков. Не остывшая, не забытая. Благодарю дом, что сберёг тебя.

Она ссыпала золу в ступу, затем туда же ссыпала соль. Мешала медленно, против солнца, и ступа отзывалась глухим, утробным гулом. Соль и зола не рассыпались, а соединялись так, как будто узнавали друг друга.

— Северные воды — сойдитесь, — снова зашептала Гнеда. — Дитя храните. Память предков — задержись. Сил рода — встаньте за неё.

Затем, держа нож в руках, Гнеда подошла к колыбели. Мать не шевельнулась. Гнеда наклонилась к спящей девочке, бережно приподняла прядь её волос и лезвие скользнуло по ним не заметно. Она не срезала, а бережно отделила прядь. Так отделяют то, что должно было уйти.

Она вернулась к столу и опустила нож на стол, а прядь волос бережно положила в центр красного круга. После чего, аккуратно высыпала из ступы подготовленную смесь золы и соли. Гнеда наклонила над ними горящую зеленую свечу — воск шипел всё сильнее с каждой падающей каплей.

Мать Кати внезапно поднялась. Она подошла к столу без предупреждения, взяла нож и коротко уколола свой палец. Капля крови сорвалась вниз и упала на соль, на золу, на прядь Катиных волос.

Зола и соль на мгновение потемнели. По кругу прошла едва заметная дрожь. Всё длилось секунду и резко прекратилось.

Через мгновенье Гнеда молча скрутила красную нить со стола, а золу, соль и локон волос смела в мешочек, который быстро связала этой же красной нитью, закрепив её концы узлом, трижды перекинутым через большой палец с двойной петлей. После этого её пальцы стали похожие на птичьи, но двигались умело и быстро. Затем она связала нить и запечатала её зелёным воском, потушив о неё свечу. Закрыв то, что не должно открываться впредь.

Она вложила мешочек в руку мамы Кати.

— Готово, — сказала она шёпотом. — Если судьба позовёт, этот оберег сам найдёт её руку... А я услышу.

Мать не ответила. Она подошла к колыбели и на ходу взяла со стула свой дневник, который был открытым на чистой странице. Она не заметила, что оставила на нем тёмный след своей кровью.

В комнате стало тихо. Гнеда исчезла.

И тогда мама запела Кате колыбельную. Голос у неё был нежным и тихим, а песня простой, но такой, от которой у Кати сжалось сердце.

Видение оборвалось.

— Это твой оберег, теперь он снова с тобой, — произнесла Гнеда тихо.

Гнеда вложила мешочек Кате в ладонь, сжав её пальцы. Её прикосновение оказалось тёплым, а глаза перестали пугать.

Гнеда снова посмотрела на неё. Взгляд был долгим, без единого движения век. Видений больше не было, но на дне её чёрных глаз Катя вдруг увидела то, чему не нашла названия. Это был не гнев, не угроза, а что-то похожее на замёрзшую любовь, которая, перестав гореть как прежде, всё же продолжает греть.

— Ты видела, — произнесла Гнеда тихо. — Значит, ты и моей крови. Хоть я не смею назвать тебя по имени.

Она отвернулась к столу. И когда заговорила снова, голос был прежним — сухим и пустым, будто и не было этих слов.

— Тебе пора идти. Ирина тебя ждёт…

— Но куда? — оборвала её Катя.

Гнеда едва улыбнулась, глядя в свой глиняный горшок.

— Там, под лестницей, всегда была дверь. Ты её так и не заметила. Да и Алексей… — Она вздохнула и продолжила: — Волков ждёт тебя у колодца. — Она снова сделала паузу, прежде чем продолжить, словно обдумывая каждое последующее слово дважды, прежде чем сказать. — Но ты не оглядывайся на дом, когда выйдешь. Ему это может не понравиться.

Катя постояла ещё несколько секунд, прижимая мешочек к груди, потом вышла.

Дверь за ней закрылась сама и так тихо, будто кто-то очень старался не дать ей услышать то, что остаётся внутри.

Слева от лестницы действительно была ещё одна дверь. Катя замечала её и раньше, но всегда принимала за чулан. Слишком низкой она была, и, чтобы пройти через неё, нужно было пригнуться.

Дверь оказалась приоткрыта, излучая бледный дневной свет.

Катя вошла уверенно, едва не задев головой притолоку.

Внутри оказалась небольшая комната с низким потолком и длинным деревянным столом. Комната была освещена дневным светом из окна, около которого сидела Ирина, положив перед собой пожелтевший старый лист какой-то схемы или карты, искусно начерченной чьей-то рукой.

— Ты видела Гнеду? — спросила Ирина.

— Да.

— Хорошо. Значит, пора.

— Верно, я больше не хочу ждать. Ты вчера обещала ответить мне и рассказать обо всём.

Ирина подняла глаза, в которых не было ни раздражения, ни усталости. Только холодное, спокойное принятие.

— Под домом есть тайник, можешь называть это подземельем. Для меня же это скорее тюрьма. И я боюсь его. — Произнесла она с тревогой в голосе, но быстро собралась и продолжила: — Твоя мать спускалась туда. Но была там только один раз. Этого оказалось достаточно для того, чтобы я перестала узнавать свою дочь.

— Ты лжёшь, — тихо сказала Катя. — Она спускалась много раз. Я видела записи в её дневнике.

Ирина сжала губы. На секунду её лицо стало по-настоящему старым, но не от возраста, а от лжи, которую она держала в себе.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Она спускалась не раз. Но тот, последний раз… последний раз оттуда вернулась уже не она. И ты теперь хочешь туда идти? Но я не смогу вытащить тебя оттуда. Только он. — Ирина подняла глаза. — Только Волков. Только тебе принимать решение идти ли с ним.

Она свернула карту и протянула её Кате.

Катя взяла карту. Внутри всё дрожало, но она не собиралась отступать.

— Да, ты пойдёшь не одна, — продолжила Ирина. — Алексей знает дорогу. Он спускался туда не раз. Он же ищет своего брата Мишу. Или он только так считает. — Ирина усмехнулась краем рта. — Но тот, кого ты там встретишь, всегда ждал тебя. И только ты можешь всё изменить.

— Значит, я пойду, — сказала она. — Сегодня.

— Знаю, — ответила Ирина. — Волков ждёт, но Вейкко будет рядом, ведь я не могу.

Катя молча повернулась и вышла, сжимая в руке пожелтевший лист. Она наполнилась решимостью. Она больше не желала слушать Ирину, которая так и не ответила на все её вопросы, но сказала достаточно.

Она остановилась у лестницы. Пальцы сжали дневник и возникло неумолимое желание раскрыть его. Страницы были тёплыми. Она листала медленно, не осознавая, что ищет, пока не наткнулась на неё.

Это была страница с тёмным, неровным следом засохшей крови.

Старая засохшая капля с рваным краем. Она была здесь всегда, но Катя увидела её впервые. Она знала, как остался этот след.

Теперь это не было просто видением.

Глава 10. Метка.

Катя подошла к колодцу, где её ждали Волков и Вейкко.

Тишина стояла между ними натянутая, как струна перед разрывом. Веник ссутулился и застыл. Пропала его привычка перебирать пальцами, пропала и его болтовня. Увидев Катю, он просто отвёл взгляд.

Алексей смотрел в темноту колодца. На Катю он не взглянул, но скулы ходили ходуном, зубы были стиснуты так, что их было слышно. В одной руке он держал факел, в другой — короткий лом через плечо.

Она молча встала рядом. Он всё понял по её молчанию.

— Знаешь, что там внизу? — не глядя на неё, спросил он.

— Откуда? Я иду за тобой вслепую.

Он не стал отвечать сразу, а обдумал её слова.

— Я спускался туда шесть раз. — Голос у него был ровный, и от этой ровности становилось хуже. — Оно ни разу не заговорило со мной. Смотрело и молчало.

Он повернул к ней голову.

— Я не знаю почему, но с тобой он заговорит. И я не хочу знать.

Катя заглянула в колодец. Внизу, глубоко, стояла чёрная, неподвижная, ровная вода. Она не отражала ни неба, ни её лица, ни края сруба. Только Катя хотела спросить об этом Алексея, как тот коротко кивнул Вейкко.

Затем он снял с шеи шунгит, сжал его в кулаке и провёл костяшками по краю колодца — от одного бока сруба к другому. Снег на камне не растаял, а просто вжался в него.

Потом он вынул из-за пояса нож. Рукоять его была из тёмного камня, а лезвие матовое, с едва заметными прожилками. Этот нож Катя видела впервые.

Он резанул себя по ладони и дал крови собраться. Затем сжал ладонь в кулак и позволил нескольким каплям упасть в темноту.

— Камень к камню, — тихо сказал он. — Кровь к крови… Волков пришёл… Не как гость, но как сын.

Он перехватил её запястье.

— Теперь твоя.

Катя не вырвалась. Молча повторила за ним. Хватило лишь короткого касания лезвия — и капля сорвалась вниз. Алексей всё ещё держал её руку, но смотрел в колодец, словно ожидая нужный момент.

— Стужина пришла со мной. Два рода… Одна дорога.

Сама не понимая, откуда пришло это знание или желание участвовать, Катя добавила:

— И я сама решаю, зачем иду.

Он повернул голову. Секундное удивление мелькнуло в его глазах.

— Хорошо, — только и сказал он.

Она вытерла кровь о дневник матери не глядя. Пальцы сами открыли страницу — ту, где в видении остался след материнской крови. Поверх него лёг новый кровавый след — её след.

Алексей повернулся к Вейкко.

Тот не двигался, а лишь не мигая смотрел в колодец. Лицо его в сером свете сделалось по-нечеловечески острым: скулы выступили, кожа натянулась, тени под глазами ушли вглубь. Он открыл рот не для слов, а для вдоха. Из горла вырвался долгий тонкий звук, будто воздух густел над ним.

Чёрная гладь внизу дрогнула.

Она не заколыхалась, не пошла кругами, а начала медленно и беззвучно опускаться, словно её впитывали камни. Катя наблюдала за тем, как уходит вода, открывая мокрые стены. По камню стекали тяжёлые капли. Они падали вниз и исчезали в темноте.

На стенах колодца из-под воды проступили чёрные, ржавые скобы — одна за другой. С них ещё стекало.

Алексей шагнул первым.

— За мной, — сказал он.

Катя взялась за первую скобу. Металл был ледяным, но оставшиеся капли воды обжигали пальцы словно кипяток. Она не отдёрнула руку. Только сжала зубы и полезла вниз.

С каждым шагом воздух менялся. Сначала он был зимним и колючим, с привкусом снега на губах. Потом становился всё более влажным и густым. Потом появился этот тленный запах. Звуки сверху гасли один за другим. Не стало слышно ни ветра, ни далёкого лая собак. Только их дыхание и мерно падающие капли.

Спуск закончился на каменном уступе, открыв перед ними низкий боковой ход.

Алексей зажёг факел. Пламя выхватило из темноты сводчатый потолок и уходивший вперёд туннель. Он поднёс огонь к стене, и по всей длине прохода начали загораться вбитые в камень факелы. Их было много. Они уходили вглубь, как дорога из дрожащего света.

— Держись за мной, — сказал Алексей.

И она пошла за ним.

Туннель вёл вглубь. Воздух сделался тёплым, почти душным. Стены здесь были сухими. В них появлялись ниши, тёмные проходы, ступени, уходившие вниз. Алексей шёл мимо, не сбавляя шага.

У самой земли, на каменном выступе, сидел белый мотылёк. Катя заметила его краем глаза. Остановилась.

Мотылёк не улетал. Свет не пугал его. Катя протянула палец. Мотылёк сел на ладонь, лёгкий, как пепел.

На секунду в его крыльях почудилось лицо. Она сжала пальцы. Мотылёк рассыпался.

— Что там? — спросил Алексей, не оборачиваясь.

— Ничего, — ответила Катя. — Показалось.

Она догнала его.

Слева что-то блеснуло. Катя повернула голову. За узким проёмом открылось подземное озеро. Вода казалась чёрной и гладкой, как стекло.

— Не смотри туда, — бросил Алексей.

Она отвела взгляд.

Прижимаясь к стене, они шли по каменному выступу. Спустя некоторое время озеро осталось позади.

Коридор стал расширяться. Алексей шёл уверенно вперёд, минуя проходы в туннеле, сворачивая в нужные стороны лабиринта, представшего перед ними. Он знал, куда идти, без карты.

Они шли достаточно долго. Катя привыкла к его тяжёлому дыханию. Повороты сменяли друг друга, но вдруг они оказались в огромном каменном зале, походившем на алтарь. По центру была пустая каменная ниша, над которой возвышалась древняя фреска.

Она занимала всю стену. Два древа, сплетённых корнями: одно светлое, другое — чёрное и сухое. Между ними была фигура без лица. Сквозь её пальцы была туго натянута красная нить. В нить продет каменный амулет. Нить вот-вот лопнет.

Алексей молчал.

— Я думал, это история того, кто держит, — сказал он наконец. — Теперь не знаю, кто пленник на самом деле.

Катя подошла ближе. Нить держала оба дерева: светлое тянуло её вверх, а чёрное — вниз. Фигура человека была словно точкой разрыва этой нити, расположившей амулет ровно по центру.

Катя вгляделась в пустоту, где должно было быть лицо.

Там зияла пустота, украшенная лишь двумя крупными мазками белых крыльев мотылька, призрак которого мгновение назад рассыпался у неё в пальцах, но теперь обрёл новую, пугающую форму.

Катя машинально перевела взгляд на свою ладонь. Пепла не было. Но кожа ещё помнила прикосновение.

— Это не Падший, — сказала она севшим голосом. — Это узница амулета. Она держит их обоих.

Алексей почувствовал резкий рывок: шунгит на его груди дёрнулся, словно его потянули на себя. На фреске ожила красная нить — она натянулась между древами, словно струна, издав беззвучный, тревожный гул, отразившийся в камне амулета.

Там, где обрывался слой краски, в глубине живой и тягучей тьмы пробудилось нечто, чьё безмолвие и неподвижность длились целую вечность.

Алексей встал перед Катей.

— Не двигайся.

В непроглядной тьме вспыхнули два мертвенно-жёлтых глаза, напомнившие блуждающие болотные огни. А следом раздался голос — не живой, а пугающий, похожий на скрежет трущихся друг о друга валунов или треск льда, уходящего под воду.

— Ты… тоже… хочешь… тишины.

Катя перестала дышать.

Она хотела возразить, но слова умерли, не успев сорваться с губ. Тяжёлое осознание: он не обвинял её, он лишь озвучил её собственный внутренний кошмар. Он просто вытащил на свет то, что она так старательно хоронила в себе все эти годы.

— Ты устала, — медленно и опьяняюще произнёс он.

Сознание Кати начало медленно расползаться.

Граница между её мыслями и этим шёпотом стёрлась: она не могла разобрать, звучит ли этот голос в тишине, или он только что смешался с её мыслями, забрав способность узнавать собственное «я».

— Устала.

Каждое утро просыпаться первой, чтобы никто не увидел лица. Ждать, когда придут за тобой. Держать спину прямо, когда хочется сложиться пополам. Быть Стужиной — за мать, за бабку, за тех, кого она даже не знала.