Тени над кровавым городом

Глава 1

Продавец пришёл на склад с ребёнком.

Это было первой ошибкой вечера. Второй — то, что мальчик остался в конторке один, пока отец ходил между ящиками и каждые полминуты проверял карман жилета. Третью ошибку торговец ещё не совершил, но я собиралась ему помочь.

С крыши соседнего пакгауза я видела грузовые ворота, боковую дверь и чёрную воду под настилом. Ветер тащил с гавани соль и запах смолы. Цепи на подъёмном кране постукивали друг о друга, будто отсчитывали время до сделки.

Покупатель опаздывал на семь минут.

Продавца я вела от ломбарда на Рыбной улице. Он дважды менял карету, один раз пересел на грузовую телегу и последние три квартала прошёл пешком, постоянно оглядываясь. Хорошая осторожность, испорченная привычкой касаться одного и того же кармана. В нём лежал жетон покупателя — круглый, судя по выпуклости, и достаточно важный, чтобы торговец проверял его чаще, чем собственного сына.

Я могла забрать жетон ещё у ломбарда. Но имя на металле ничего не стоило без сделки, свидетелей и маршрута денег. Мне был нужен человек, который придёт за осколком, а не очередное звено, готовое поклясться, что лишь выполняло приказ.

Я лежала на мокрой черепице, упираясь локтем в водосточный жёлоб, и следила за тенями внутри склада. Свет там давали три масляных фонаря. Каждый оставлял длинные полосы за ящиками — удобные для меня и слишком удобные для любого, кто умел смотреть.

Сегодня я хотела узнать имя покупателя. Осколок был лишь способом заставить продавца говорить.

Вейр жил на вещах, которые официально не существовали: военных печатях, списанных артефактах, костях чудовищ, вывезенных с закрытых полей. Обычная контрабанда хотя бы не пыталась залезть человеку в голову. Этот товар, по слухам, хранил тени погибших.

Восемь лет я собирала всё, что могло относиться к ночи гибели моей семьи. От дома остались две стены, расплавленный дверной замок и официальная справка, в которой пожар назывался «последствием незаконного магического опыта». Мои родители, по версии короны, погибли по собственной вине. Я выжила, потому что мне повезло.

Удобное объяснение. Особенно для тех, кто не видел следов сапог в золе и полосы от защитной печати на внутренней стороне двери.

Я собирала всё, что могло относиться к той ночи. Слухи обычно приводили к пьяницам и пустым подвалам. Но три дня назад один портовый писарь испугался слова «осколок» раньше, чем успел соврать.

Я спустилась с крыши по водосточной трубе и замерла над боковой дверью. Внутри торговец снова прошёл мимо конторки.

— Папа, долго ещё? — спросил мальчик.

— Сиди тихо.

— Я и сижу.

— Тогда сиди тише.

Мальчик тяжело вздохнул. Я мысленно согласилась с ним: приказ был составлен отвратительно.

Замок на боковой двери оказался простым. Я провела ногтем по щели, и тень под порогом вытянулась тонкой нитью. Она нашла язычок, обвилась вокруг металла и потянула. Холод лизнул пальцы. Замок щёлкнул.

Я вошла и прикрыла дверь.

Торговец стоял у стола спиной ко мне. Перед ним лежал узкий футляр из тёмного дерева. Его тень дёргалась отдельно от движений хозяина — едва заметно, будто в неё попала соринка.

Осколок был внутри.

До стола оставалось четыре шага. Я могла снять жетон с жилета торговца, открыть футляр и уйти, прежде чем он понял бы, почему фонарь рядом с ним вдруг погас. План был простым. Простые планы редко переживали встречу с людьми.

Я сделала два шага, когда мальчик выглянул из конторки. Лет восемь, не больше. Светлые волосы торчали в разные стороны, на рукаве темнело пятно чернил. Он увидел меня и открыл рот.

Я приложила палец к губам.

Он подумал и повторил жест. Умный ребёнок. Умнее отца.

Со стороны грузовых ворот донёсся короткий скрежет.

Торговец вскинул голову.

— Кто там?

Ответа не было. Только один из фонарей погас.

Я не гасила его.

Потом второй.

Я отступила в тень между ящиками. Третья лампа вспыхнула ярче, и в грузовом проёме показалась женщина в сером плаще. Дождь блестел на её плечах. Она вошла без спешки, будто склад принадлежал ей, а торговец просто задержался с отчётом.

За ней появились ещё четверо. На запястьях каждого виднелись одинаковые красные полосы.

Плотские печати.

Я видела такие следы однажды на теле убитого курьера. Тогда решила, что рисунок оставили после смерти. Сейчас линии шевелились вместе с пульсом.

— Госпожа Дорн, — выдохнул торговец.

Значит, Селин Дорн. Имя стоило запомнить.

— Вы обещали не приходить сюда, — сказал он.

— Вы обещали не искать другого покупателя.

Торговец попятился к столу. Его рука скользнула к футляру.

Селин посмотрела не на него, а на конторку.

Мальчик спрятался слишком поздно.

— Семейные сделки редко заканчиваются аккуратно, — произнесла она.

Торговец встал между ней и конторкой. Смелость пришла к нему поздно, но всё же пришла.

— Забирайте товар. Мальчик ни при чём.

— Именно поэтому он полезен.

Её голос не изменился. Так говорят целители перед болезненной процедурой, уверенные, что право решать уже принадлежит им.

Красные полосы на руках культистов загорелись.

Я успела выставить щит прежде, чем первая печать ударила. Тень от ящиков поднялась стеной, приняла на себя багровый всплеск и лопнула чёрными клочьями. Удар отбросил меня к колонне. Левую кисть свело холодом.

Торговец рванул футляр к себе.

Один из культистов метнул нож. Торговец успел повернуться к сыну, словно мог заслонить его спиной через половину склада. Лезвие вошло ему под ключицу. Он упал на стол, смахнув футляр на пол.

Мальчик закричал и выбежал из конторки.

— Назад! — крикнула я.

Под его ногами вспыхнул круг.

Ритуальная линия была спрятана под слоем опилок. Она замкнулась вокруг ребёнка, и доски настила разошлись, будто их перерезали снизу. Мальчик провалился в чёрную воду под складом.

Футляр лежал в трёх шагах от меня.

Селин — в пяти. Жетон покупателя блеснул у ножки стола, выпав из кармана торговца. За ним я пришла. Один рывок — и у меня были бы товар, имя и путь к следующему человеку.

В проломе плеснула вода. Детская ладонь на миг показалась над чёрной поверхностью и исчезла.

На один вдох всё стало очень простым. Я могла забрать товар, уйти через боковую дверь и оставить культу торговца с его сыном. Заказа у меня не было. Долга — тоже.

Я шагнула к пролому.

Позади кто-то засмеялся. Возможно, культист решил, что я ошиблась. Возможно, был прав.

Тень от подъёмной цепи метнулась вперёд, обвила балку и натянулась. Я ухватилась за неё и спрыгнула.

Вода ударила в грудь так, что из лёгких вышибло воздух. На миг исчезли склад, крики и свет. Осталась только темнота, тянущая вниз мокрую одежду.

Мальчик барахтался у опоры. Я поднырнула, поймала его за ворот и дёрнула к себе. Он вцепился мне в плечо обеими руками.

— Не души, — выговорила я. — Для спасения это необязательно.

Он ослабил хватку, но продолжал дрожать.

Наверху застучали шаги. Через пролом скользнул красный свет. Печать на досках начала стягиваться, закрывая отверстие. Ещё немного — и настил сомкнулся бы над нами, оставив под складом.

Я вытянула свободную руку. Тень от балки легла вдоль разлома и удержала доски. В кисть впились иглы холода. Мальчик всхлипнул мне в шею.

— Я не умею плавать.

— Поздно предупреждать.

— Папа говорил, в воду нельзя.

— В этом он был совершенно прав.

Наверху красный свет стал ярче.

Я выбросила теневую нить к краю настила. Она зацепилась за металлическую скобу. Пальцы почти не слушались, но нить потянула нас вверх. Сначала я вытолкнула мальчика, потом перевалилась через край сама.

Культ уже оттащил тело торговца от стола. Один из людей Селин обыскивал его одежду. Жетон покупателя исчез. Я успела заметить только вырезанный по краю узор — три сломанные линии — прежде чем культист спрятал кругляш в перчатку. Футляр оставался на полу — приманка или ошибка. Селин стояла рядом и ждала.

— Рейнфорд, — сказала она.

Я ещё не называла имени.

Вода стекала с волос за ворот. Левая рука онемела до локтя. Мальчик кашлял за моей спиной.

— Мы знакомы? — спросила я.

— Пока нет.

Селин вынула узкое лезвие. На металле проступил красный знак.

Я подняла щит. Селин не стала пробивать его силой. Она кивнула человеку у ворот. Тот дёрнул цепь, и тяжёлая грузовая сеть рухнула сверху.

Я толкнула мальчика под стол и перерезала тень, связывавшую сеть с подъёмным крюком. Канат ослаб, но край всё же задел меня по плечу. Я прокатилась по мокрым доскам, оставляя футляр на расстоянии вытянутой руки.

Один культист бросился к нему. Я захлестнула его лодыжки теневой нитью. Он упал лицом вперёд, а футляр отлетел к пролому. Селин даже не посмотрела на своего человека.

Другой культист ударил сбоку, и опилки вспыхнули. Огонь побежал по полу, отрезая выход к грузовым воротам.

Селин двигалась прямо сквозь дым. Спокойно. Точно. Будто заранее знала, куда я отступлю.

Я пустила нить к её запястью. Тень обвилась вокруг руки, но красные линии под кожей вспухли, и нить обожгло. Я отдёрнула ладонь. Этого мгновения ей хватило.

Лезвие чиркнуло меня по предплечью.

Боль была неглубокой, почти смешной. Затем вокруг пореза сомкнулось что-то чужое. Тонкая красная нить потянулась от моей крови к клинку.

Метка.

Я увидела её начало и конец.

Тень под моими ногами метнулась вверх. Я перерезала внешнюю связь между лезвием и раной. Красная нить лопнула, но знак под кожей не исчез. Он успел закрепиться на живом ядре — туда я добраться не могла.

Селин опустила взгляд на клинок, словно тот её подвёл.

— Быстро учишься.

— Плохие учителя экономят мне время.

Я швырнула в огонь масляную лампу. Пламя взметнулось стеной. Культисты отступили, прикрывая лица.

Я схватила футляр здоровой рукой. Мальчик вылез из-под стола, прижимая к груди отцовскую шапку — когда успел подобрать, я не заметила. Я толкнула его к боковой двери.

— Беги к улице. Не останавливайся, пока не увидишь людей Департамента.

— А папа?

За его плечом торговец лежал неподвижно. Я не стала придумывать утешение, которое рассыпалось бы через два шага.

— Сейчас — к улице.

Он посмотрел на отца ещё раз и побежал.

Я двинулась следом, но Селин произнесла одно слово на незнакомом языке. Метка на руке сжалась.

Колени подогнулись. Перед глазами потемнело. Живая печать не подчинила меня — только выдала болью и направлением, где я находилась.

Селин поняла это одновременно со мной.

— Теперь мы тебя найдём.

Я опёрлась о дверь и заставила ноги двигаться.

— Тогда постарайтесь приходить по одному.

За дверью мальчик споткнулся, но удержался на ногах. Я дождалась, пока он добежит до поворота. Только тогда позволила себе отвернуться.

На улице уже звенели сигнальные колокола. В конце переулка вспыхнул ровный белый свет кристаллов порядка. Департамент перекрывал портовый квартал. Позади горел склад, впереди шли люди, которым я не собиралась объяснять, почему держу запрещённый военный артефакт.

Выбор был невелик, зато весь принадлежал мне.

Я свернула к воде.

Под причалами тянулся узкий служебный настил. Я спустилась по скользкой лестнице и прижала футляр к груди. Руку било мелкой дрожью. Мокрая рубашка липла к спине, дыхание выходило короткими рывками.

За стеной склада Селин отдавала приказы. С улицы доносились голоса служащих Департамента. Белый свет скользнул по воде совсем рядом.

Я открыла футляр.

Внутри лежал кусок чёрного стекла размером с два пальца. Ни оправы, ни знака мастера. Поверхность не отражала свет. Она удерживала тень даже там, где её не должно было быть.

Стоило мне коснуться осколка, как гавань исчезла.

Перед глазами возникла комната с заколоченными окнами. Мужская рука чертила карту на столе. На пальце блестело знакомое кольцо — простое серебряное, с трещиной у края.

Я знала это кольцо.

В детстве отец позволял мне крутить его на цепочке, когда работал по ночам. Я сидела под его столом, считала трещины на серебре и делала вид, что не засыпаю. Он всегда снимал кольцо перед тем, как рисовать карты. Говорил, металл мешает линиям слушаться.

После пожара кольца не нашли.

Чужое воспоминание ударило запахом мокрой золы и чернил. Я попыталась отпустить осколок, но пальцы не разжались.

— Эмбер, — сказал отец.

Голос был старше, чем я помнила, и всё равно его невозможно было спутать.

Грудь словно вычистили изнутри. Для боли я была слишком ошеломлена.

Тень на стекле дрогнула. Комната исчезала.

— Не отдавай его командиру, — успел сказать отец.

Осколок погас.

Сверху, на причале, остановились шаги.

Метка под порезом снова сжалась, отвечая кому-то в темноте.

Я закрыла футляр и поднялась.

Глава 2

Шаги над головой остановились точно напротив меня.

Я прижала футляр к боку и отступила под причал, туда, где настил опускался почти к воде. Метка на предплечье стянулась ещё раз. Боль прошла по руке до плеча, будто кто-то дёрнул за вбитый в кость крючок.

Селин была близко.

Белый свет Департамента скользнул по сваям. Служащие шли вдоль набережной двумя цепочками, проверяя лестницы и люки. Где-то наверху один из них крикнул, что мальчик найден живым и передан целителю. С другой стороны склада уже спускались люди культа. Я слышала, как один из них ругнулся, поскользнувшись на мокрой доске.

Между законом и ритуальными убийцами оставалось меньше тридцати шагов. Я оказалась ровно посередине, мокрая, онемевшая и с запрещённым артефактом под плащом. В обычный вечер это считалось плохой позицией. Сегодня она была почти уютной: по крайней мере, никто пока не пытался читать мне наставления.

Тень под дальним настилом шевельнулась.

Я выбросила нить прежде, чем человек успел выйти на свет. Она обвилась вокруг его запястья и рванула руку к свае. Мужчина не сопротивлялся. Только остановился, позволяя тени натянуться между нами.

— Если дёрнешь сильнее, порежешь себе ладонь, — сказал он.

Голос был низким и спокойным. Не тот, который я слышала в осколке.

— Это моя ладонь.

— Именно поэтому предупреждаю.

Он шагнул вперёд. Высокий, тёмный плащ без знаков, волосы влажные от дождя. На правой руке — простое серебряное кольцо с чёрной вставкой. Не отцовское. Другой рисунок, но осколок под моим плащом отозвался едва заметной дрожью.

Я отпустила нить и подняла щит.

— Назовись.

— Люк Сильвестр.

Имя было знакомым. Его не печатали в газетах и не называли на площадях. Оно встречалось в полустёртых донесениях, на полях закрытых списков и в разговорах людей, которые после первого вопроса внезапно вспоминали о срочных делах. Глава «Теней».

Отец сказал не отдавать осколок командиру.

— Прекрасно, — произнесла я. — Осталось решить, кто из нас уйдёт первым.

Люк посмотрел на мою руку.

— Метка Дорн закрепилась глубоко.

— Я заметила.

— Через минуту она укажет ей точное направление.

— А через две сюда придёт Департамент. Тебе тоже стоит волноваться.

— Я волнуюсь редко и заранее.

Сверху раздался приказ:

— Проверить нижний настил! Никого не выпускать к воде!

Люк не повернул головы.

— Я видел, как ты вернулась за ребёнком.

— Департамент выдаёт за это грамоты?

— Департамент обычно выдаёт протоколы. Я говорю о другом. У тебя был товар, выход и причина уйти. Ты вернулась.

— Хотел убедиться, что я подхожу для набора?

В его лице ничего не изменилось, но пауза оказалась длиннее предыдущих.

— Хотел убедиться, что культ не получил осколок.

Честный ответ, только неполный.

Метка снова сжалась. Я удержалась на ногах, вцепившись пальцами в мокрую сваю. Люк сделал движение ко мне и остановился до того, как пересёк расстояние.

— Я могу ослабить сигнал.

— Кровью?

— Да.

— Нет.

— Тогда останется только увести метку под землю. Камень и старые защитные слои собьют направление.

— В твоё убежище.

— Временно.

— Как удобно.

С лестницы показалась белая полоса света. У меня оставались секунды. Я могла нырнуть и попытаться пройти под настилом до следующего причала. Вода уже отняла у меня чувствительность в ногах, а левая кисть почти не сгибалась. Второй раз гавань могла оказаться менее гостеприимной.

Я посмотрела на Люка.

— Ты идёшь впереди. Руки держишь на виду. К моей крови и осколку не прикасаешься.

— Согласен.

— Я ещё не закончила.

— Не сомневался.

Он сказал это без улыбки, но угол рта едва заметно дрогнул.

— Если маршрут выводит к запертой комнате, я разворачиваюсь. Если твои люди пытаются меня разоружить, договор заканчивается. Если врёшь о выходе — я делаю шум, который услышит весь порт.

— Это не договор. Пока только угроза.

— Договор будет письменным.

Теперь он действительно посмотрел на меня внимательнее.

— Посреди погони?

— После погони. До любых разговоров.

Сверху спрыгнул служащий Департамента. Свет его кристалла ударил по воде.

Люк шагнул к стене и приложил кольцо к ржавой скобе, которую я приняла за часть крепления. На камне проступила тонкая красная линия. Отсек кладки беззвучно ушёл внутрь.

Я подняла бровь.

— Редкая тревога и заранее подготовленная дверь?

— Я же сказал: волнуюсь заранее.

Он вошёл первым.

Я задержалась у проёма. Сзади по настилу уже бежали культисты. Впереди тянулся узкий каменный ход, пахнущий сыростью и старым железом. Люк стоял в десяти шагах, не торопя меня.

Свободой выбора это не было. Но возможность отказаться ещё оставалась моей.

Я вошла.

Каменная створка закрылась за спиной. Шум гавани сразу стал глухим. Люк поднял закрытый фонарь и повёл меня по коридору. Он действительно шёл впереди и не пытался говорить. Через несколько поворотов метка ослабла: боль осталась, но перестала тянуть меня в сторону склада.

— Здесь старые военные туннели? — спросила я.

— Часть сети снабжения.

— «Теням» досталось много имущества после войны.

— Нам досталось много обязанностей. И имущество, которое позволило их выполнять.

— Как удобно сформулировано.

— У нас есть юристы.

Туннель вывел в низкую комнату с кирпичным сводом. За столом стоял широкоплечий мужчина в сером мундире без знаков. На столе лежали два арбалета, стопка бумаг и раскрытая аптечная сумка. Увидев меня, он сперва посмотрел на Люка, потом на футляр под моим плащом.

— Нет, — сказал он.

— Ивар Корд, — представил Люк. — Старший оперативник.

— Я сказал нет.

— Я слышал.

Ивар обошёл стол. Двигался он экономно, без показной угрозы. Шрам у виска белел на смуглой коже.

— Весь порт закрыт. За ней идёт культ, на улице Кейлин со своими людьми, а ты приводишь её к служебному входу.

— Не сюда, — уточнил Люк. — В промежуточную комнату.

— Как будто каменная стена умеет хранить секреты лучше человека.

— Эта умеет.

Ивар остановился в двух шагах от меня.

— Оружие на стол.

— Нет.

— Тогда обратно.

— Отлично. Открой дверь.

Он посмотрел на Люка. Тот не вмешался.

Я сняла мокрый плащ, положила его на край стола и оставила ножи при себе. Футляр держала правой рукой. Левая повисла вдоль тела, пальцы уже не слушались.

— У неё метка, — сказал Люк.

— Тем более.

— Она закреплена на живом ядре. Если выбросим её на улицу, Дорн получит и осколок, и носительницу.

Ивар перевёл взгляд на порез.

— Носительницу чего?

— Пока не знаю.

— Но привёл сюда.

— Потому что хочу узнать раньше Тессы.

Мне понравилось, что Люк не пытался назвать заботой обычный расчёт. Это не делало его безопаснее, зато избавляло от лишней лжи.

— Бумага, чернила и свидетель, — сказала я.

Ивар хмыкнул.

— Для чего?

— Для письменного договора.

— Ты пришла в тайную службу и хочешь расписку?

— Я пришла в подземную комнату через дверь под причалом. Тайной службой вы пока назвали себя сами.

Люк снял перчатки и сел за стол.

— Записывай условия.

Ивар медленно повернулся к нему.

— Ты серьёзно?

— Да.

— Она может быть отмечена культом глубже, чем мы видим.

— Поэтому не будет допущена к людям и архивам без проверки.

— Я не соглашалась на проверку, — сказала я.

Люк взял чистый лист.

— Тогда внесём процедуру отдельно.

Он писал своей рукой, не отдавая распоряжений Ивару. Я диктовала.

Срок — до рассвета пятого дня или до завершения совместной проверки осколка, смотря что наступит раньше. Ограниченный доступ к сведениям, связанным с семьёй Рейнфорд и происхождением артефакта. Никаких приказов, обязательной присяги и удержания силой, кроме прямой угрозы чужой жизни. Магия крови — только после отдельного устного согласия на каждое применение. Осколок остаётся у меня. Я сообщаю всё, что узнаю из его эхо, кроме личных воспоминаний, не относящихся к делу. Покинуть убежище могу по собственному решению, если не выдаю его расположение культу или Департаменту.

Ивар вмешался на последнем пункте.

— Она не знает расположения.

— Я пришла с гавани, спустилась под третий причал и прошла примерно двести шагов к северо-западу, — ответила я. — С двумя подъёмами и поворотом вокруг старой цистерны.

Он замолчал.

— Примерно, — добавила я.

Люк записал условие без комментария.

— Теперь твоё, — сказала я.

— Ты не применяешь магию к сотрудникам без прямой угрозы. Не пытаешься открыть защищённые двери. Не передаёшь осколок. При признаках активации метки сообщаешь немедленно.

— И получаю копию договора.

— Разумеется.

— Независимого свидетеля у вас нет.

— Есть человек, не подчинённый мне медицинской присягой. Но она не здесь.

Ивар кашлянул.

— Я свидетель того, что считаю плохим решением.

— Подойдёт, — сказала я.

Он посмотрел так, будто пожалел о каждом слове, сказанном с моего появления.

Мы подписали два экземпляра. Люк не использовал кровь для закрепления — обычные чернила, обычная бумага, две подписи и имя свидетеля. Это почти успокаивало. Почти.

После этого Ивар позволил мне сесть. Не из гостеприимства: левая рука начала дрожать так сильно, что футляр постукивал о край стола.

— Сухая одежда будет в комнате дальше, — сказал Люк. — Дверь не запирается снаружи.

— Проверю.

— Рассчитывал.

Комната оказалась бывшей караульной. Узкая койка, таз с тёплой водой, сложенные на стуле штаны и рубашка. Окна не было, зато имелись две двери. Та, через которую я вошла, открывалась изнутри обычной ручкой. Вторая вела в пустой коридор и упиралась в решётку через двадцать шагов. Решётка тоже открывалась с моей стороны.

Я не стала считать это доказательством добрых намерений. Люди, привыкшие держать других взаперти, обычно знали, что клетка бывает убедительнее без видимого замка.

Переодевалась я одной рукой. Мокрая ткань цеплялась за онемевшие пальцы, порез на предплечье снова начал кровить. Под кожей темнел знак из трёх кривых лепестков. Он не двигался, пока я не касалась осколка. Тогда линии чуть тянулись к футляру.

Селин искала не только меня. Метка искала вещь.

Я спрятала футляр под сухую рубашку, привязав ремнём к телу, и оставила теневую нить поперёк обеих дверей. Если кто-нибудь вошёл бы без стука, я узнала бы прежде, чем он увидел койку.

В тазу вода быстро стала серой от портовой грязи и копоти. Я смыла кровь с пореза, но знак не побледнел. От тепла рука заболела сильнее. Хороший признак: боль означала, что пальцы ещё принадлежали мне.

За стеной Ивар говорил тихо, но камень переносил голоса лучше, чем хозяева комнаты рассчитывали.

— Ты не знаешь, что она принесла внутрь.

— Знаю достаточно, — ответил Люк.

— В прошлый раз тебе тоже казалось, что достаточно.

Наступила тишина.

Я вернулась прежде, чем они продолжили. Люк посмотрел на сухую одежду, потом на тонкую теневую линию, всё ещё тянувшуюся к двери. Ничего не сказал.

Он поднялся, но я остановила его:

— Ты знал моего отца.

Люк замер.

Осколок под ладонью потеплел, хотя всё остальное тело продолжало мёрзнуть.

— Я знал его имя раньше, чем встретил тебя, — ответил он.

— Это не ответ.

— Другого пока не будет.

Я развернула свой экземпляр договора и постучала пальцем по строке об ограниченном доступе к сведениям семьи.

— Ты уже нарушаешь первый пункт.

— Нет. Он касается доступа к архиву. Не обязанности отвечать без проверки.