Сибирский мост. Вавилонская башня
— Кинетическое оружие, — она переключила раздел. — Рельсотроны на магнитной подвеске. У нас есть наземные прототипы, которые разгоняют снаряд до пяти километров в секунду. Космические варианты, с использованием вакуума и сверхпроводящих магнитов, теоретически могут дать до тридцати-сорока километров в секунду. Это уже серьёзно. Снаряд массой в килограмм на такой скорости несёт энергию, сопоставимую с малым ядерным зарядом. Но точность, наведение, время подлёта — на дистанциях в сотни тысяч километров снаряд летит минуты. Противник, даже не очень быстрый, может уклониться.
— Значит, нужны или очень быстрые снаряды, или очень много снарядов, — резюмировал Громов. — Рой.
— Гравитационное оружие, — продолжила Ли. — Это уже из области теории, но у нас есть первые рабочие образцы. Генератор, который создаёт локальное искажение пространства-времени. В точке искажения — градиент силы тяжести, который может разорвать любой материал. Проблема: дальность. Наш прототип создаёт эффект в радиусе ста метров от генератора. А сам генератор весит три тонны и потребляет энергию, как небольшой город. Но у нас есть задел. «Ковчег» дал нам принципы. Если мы научимся масштабировать, то сможем создавать мины-ловушки, поля, которые будут срабатывать при приближении противника.
— А что с ядерным оружием? — спросил Михалыч.
— Перерабатываем, — ответил Громов. — Старые боеголовки снимаются с ракет, переделываются в космические торпеды. Тяжёлые, маломаневренные, но с хорошей защитой и мощностью. Первая партия — триста единиц. Базируются на орбитальных платформах и на «Копьях» в качестве внешней подвески. Проблема — наведение. Торпеда идёт по инерции, корректировать курс сложно, а если включать двигатель — её засекут за тысячи километров.
— Значит, ядерное оружие — это оружие последнего шанса, — подытожил Пак Чоль.
— Согласен, — кивнул Громов. — Поэтому мы параллельно строим систему защитных мониторов.
На голограмме зажглись новые точки — не вокруг Земли, а по всей Солнечной системе, от орбиты Меркурия до пояса астероидов.
— Это наш «дальний глаз». Тридцать восемь автоматических станций с радарами, оптическими и гравитационными датчиками. Они следят за пространством. Первая линия — у Юпитера, вторая — у пояса астероидов, третья — на орбите Марса, четвёртая — у Земли. Система уже на 60% развёрнута. К концу года будет готова полностью. Если «Пожиратели» войдут в Солнечную систему, мы их увидим. По крайней мере, их тепловые и гравитационные сигнатуры.
— А если они умеют скрываться? — спросил Майкл с экрана.
— Тогда не увидим, — честно ответил Громов. — Но мы не можем сидеть и ждать. Система нужна.
Профессор Мюллер, молчавший всё это время, поднял руку.
— Есть ещё один вопрос, который мы пока не обсуждали. Поиск союзников.
В зале повисла тишина. Михалыч кивнул.
— Говорите, профессор.
— Мы знаем, что в Рукаве Ориона есть другие цивилизации. «Семнадцатый» номер — это не случайность. Мы не одни. И, возможно, не все они настроены враждебно. Но мы их не ищем. Мы строим флот, готовимся к войне, а могли бы попробовать найти тех, кто уже столкнулся с «Пожирателями» или готовится к ним. Обменяться знаниями, хотя бы предупреждением.
— И как вы предлагаете их искать? — спросил Чжан Вэй.
Мюллер включил свой планшет, и на голограмме появилась новая карта — Рукав Ориона с теми самыми семнадцатью зелёными точками.
— Мы знаем, что «Создатели» распространяли свои технологии через «Ковчеги». Эти технологии оставляют характерный отпечаток. Гравитационные аномалии определённого типа, спектр излучения, даже алгоритмы шифрования в сигналах. Если цивилизация развивалась, используя наследие «Создателей», её технологический след будет нам знаком. Мы сможем его распознать.
— И как это поможет? — спросила Прия Сингх.
— Мы запускаем программу «Добрый сосед», — сказал Мюллер, и на губах его появилась лёгкая, почти застенчивая улыбка. — Название предложили мои аспиранты. Суть проста: мы прочёсываем космос в поисках сигнатур, похожих на наши собственные. Гравитационные маяки, искусственные радиоисточники, характерные спектры энергопотребления. Если мы найдём такой — значит, есть цивилизация, которая, как и мы, получила наследие «Создателей». А значит, у нас есть общий язык.
— Общий язык? — переспросил Рейн.
— В прямом смысле, — кивнул Мюллер. — Мы расшифровали значительную часть языка «Создателей». Это не просто набор символов, это логическая система, которая описывает фундаментальные законы. Любая цивилизация, которая пользовалась их технологиями, неизбежно усвоила хотя бы часть этой системы. Как мы, когда учили математику. Мы сможем общаться. Возможно, сначала коряво, но этого достаточно, чтобы понять: мы не враги. По крайней мере, потенциально.
Адмирал Гомес нахмурился.
— Профессор, у меня вопрос. Допустим, мы нашли кого-то. Как мы будем с ними связываться? Радиосигнал идёт со скоростью света. Даже до ближайшей звезды — четыре года в один конец. До Тау Кита — двенадцать лет. До Эпсилон Эридана — десять. Получится, что мы посылаем сообщение, а ответ ждём десятилетиями. К тому времени «Пожиратели» уже могут быть здесь. Какой смысл?
Мюллер улыбнулся, взглянув на Алину.
— Это вопрос к нашим физикам.
Алина отставила кружку, потянулась к планшету.
— Радиосвязь — да, скорость света. Но у нас есть другой вариант. — Она вывела на голограмму новую схему: сложную геометрическую фигуру, напоминающую спираль, сжатую в точку. — Мы работаем над проектом гипердвигателя. Варп-двигателя, если называть вещи своими именами.
В зале оживились. Даже невозмутимый Чжан Вэй подался вперёд.
— Не для полётов людей, пока нет, — продолжила Алина. — Установка получается размером с корвет, энергопотребление — как у небольшого города. Но по нашим расчётам, она способна пробить туннель в пространстве-времени — для разведывательного зонда. Зонд уходит к цели практически мгновенно. Сам он вернуться не может — установка остаётся здесь, и обратного туннеля не образуется. Но главное — след после прохода зонда не закрывается примерно сорок пять минут.
— И что это даёт? — спросил Ен Чжэ Хва.
— А то, что по этому следу, по этой деформации пространства, можно передавать сигнал. Не радиоволну — гравитационную модуляцию. Она распространяется с тойже скоростью, пока туннель не схлопнулся. Сорока пяти минут нам хватит, чтобы передать туда и принять обратно огромные объёмы данных. В реальном времени, с задержкой в секунды, а не в годы.
— То есть, — медленно проговорил Майкл Рейн, — мы сможем отправить зонд к Тау Кита, получить данные, связаться с кем-то там и получить ответ за один сеанс связи?
— Если там есть кому отвечать, и если они поймут наш сигнал, — кивнула Алина. — Да. Технология сырая, но принцип работает в симуляциях. Первый испытательный запуск — через два года. Если всё пройдёт, к тому времени, как мы найдём кандидатов по программе «Добрый сосед», у нас уже будет способ с ними поговорить.
— Два года, — повторил Гомес. — Это быстрее, чем я думал.
— Мы торопимся, адмирал, — усмехнулась Алина.
Профессор Мюллер снова поднял руку.
— Позвольте добавить. Даже если гиперсвязь будет готова не сразу, сама программа «Добрый сосед» уже даёт нам бесценную информацию. Мы узнаём, где есть жизнь, где есть технологии, где потенциальные союзники или враги. Мы не будем слепы. Это уже огромный шаг вперёд.
— А если нас найдут раньше, чем мы их? — спросил Пак Чоль.
— Тогда, полковник, — ответил Мюллер, — мы хотя бы будем знать, что нас ищут. И сможем подготовиться.
— Хорошо, — Михалыч кивнул. — Программу «Добрый сосед» утверждаю. Приоритет — высокий. Профессор Мюллер, вы лично отвечаете за координацию. Доклады — раз в месяц.
— Будет сделано, — ответил Мюллер, поправляя очки.
— Теперь о другом, — Чжан Вэй взял слово, переключая голограмму. — Вычислительные мощности. Наши старые компьютеры, даже самые мощные, не справляются с моделированием гравитационных матриц и квантовых процессов, которые требуются для гипердвигателя и для «Ковчега».
— Квантовые компьютеры, — вставила Алина. — Мы их проектируем. Проблема в кристаллах. Нужно вырастить идеальные кристаллы для кубитов, с определённой структурой. По прикидкам, промышленное производство таких кристаллов начнётся лет через десять.
— Десять лет — это долго, — заметил Громов.
— Но есть другой путь, — сказала доктор Ли Сяохуэй, откладывая чашку. — Мы подключили к этой задаче биологов и генетиков. Результат — проект «Биокомпьютер».
На голограмме появилось изображение, похожее на сложную сеть нейронов, но с элементами, напоминающими живые клетки.
— Мы научились выращивать нейронные сети, — продолжила Ли. — Не в чашке Петри, а в структурированных матрицах, где каждый нейрон — это модифицированная клетка, способная передавать не только химические, но и квантовые сигналы. Генетически мы встроили в них белки-сенсоры, реагирующие на квантовые состояния. По сути, мы создаём гибрид: живая ткань плюс кремниевый интерфейс.
— Живой компьютер? — переспросил Ен Чжэ Хва с сомнением в голосе.
— Биокомпьютер, — поправила Ли. — Он не «живой» в привычном смысле. У него нет сознания, нет самости. Это просто вычислительная среда, которая использует биологические механизмы для обработки квантовых данных. Скорость — на порядки выше, чем у кремниевых аналогов. Энергопотребление — минимальное. И, что самое важное, такие биоматрицы можно наращивать, как ткани растений.
— И когда первые образцы? — спросил Чжан Вэй.
— В этом году, — ответила Ли, и в её голосе прозвучала редкостная для неё эмоция — гордость. — Первые прототипы уже проходят тестирование в лаборатории Шанхая. Если всё пойдёт по плану, через полгода мы получим рабочий образец, способный моделировать гравитационные матрицы на уровне, недоступном нынешним суперкомпьютерам. А через год-два — начнём промышленное производство.
— Биокомпьютеры и гипердвигатель, — задумчиво произнёс Майкл Рейн. — Вы, ребята, собираетесь перепрыгнуть через несколько эволюционных ступеней за один прыжок.
— У нас нет выбора, — ответила Алина. — враг не будет ждать, пока мы созреем.
Михалыч поднялся, обвёл взглядом присутствующих.
— Тогда подведём итог. Флот строится. Корветы, эсминцы, крейсеры, линкоры и авианосцы — всё это будет. Вооружение разрабатывается. Система наблюдения развёртывается. Программа поиска союзников запущена. Гипердвигатель и биокомпьютеры — в работе. Людей учим. — Он взял свою кружку, поднял её. — За тех, кто строит. За тех, кто летает. За тех, кто будет сражаться. И за тех, кого мы, надеюсь, успеем защитить.
Все подняли свои чашки. Майкл Рейн, с экрана, поднял свой стакан с водой.
— За нас, — сказал он.
Чжан Вэй, отпив чай, добавил тихо: за космических воинов.
Потом Михалыч поставил кружку.
— Заседание объявляю закрытым. Всем спасибо. Работаем.
Он вышел первым, в коридор, где уже ждали адъютанты и новые сводки.
Глава 6. Судьба
2 года
Локация: Тренировочный комплекс, станция «Орбита-7» высота 600 км.
Центральное кольцо станции вращалось, создавая искусственную гравитацию, но в тренировочных модулях, вынесенных на спицах, её почти не чувствовалось. Только слабое, едва уловимое притяжение к внешней стенке.
Вадим стоял у пульта инструктора, наблюдая за шестью экранами. Шесть курсантов вели свои корабли через виртуальный астероидный пояс. Восьмая симуляция за день. Он знал каждого: по голосу, по характерным ошибкам, по манере полета.
— Третья группа, время вышло, — сказал он в микрофон. — Выходите.
Люк открылся с шипением. Курсанты, выбираясь из кабин, выглядели уставшими. Нигериец, Ифеаньи, поправил сбившийся шлем и направился к Вадиму. Остальные задержались у кофе-автомата в углу. У автомата не было привычных бумажных стаканчиков вместо этого кофе наливался в дой-пак с дозатором.
— Что по охлаждению? — спросил Вадим, не глядя на него, всё ещё изучая данные на экране.
— На четвёртой минуте перегрелась третья камера, — Ифеаньи говорил спокойно, без извинений. — Я сбросил нагрузку, но потом пришлось догонять группу. Потерял тридцать секунд.
— Видел. На перехвате ты вышел на полсекунды позже. Если бы цель была настоящая, ты бы её упустил.
— Знаю.
— Иди разбирайся с техниками, пусть посмотрят модель. Может, глюк, может, твоя манера пилотирования перегружает левый контур. Узнаешь — доложишь.
— Есть.
Ифеаньи кивнул и ушёл к остальным. Вадим остался у пульта. С экрана уже исчезли данные по симуляции, теперь там была карта Солнечной системы с пульсирующими точками флота. Он смотрел на неё и думал о том, что эти шестеро, наверное, никогда не увидят настоящего боя. Они будут командирами корветов, офицерами штабов, капитанами эсминцев. А может, как он, инструкторами. Тех, кто будет драться, сейчас ещё в школе.
Он вышел в коридор. Здесь было тихо — основные смены уже закончились, и станция погружалась в режим экономии энергии. Только редкие техники в комбинезонах проходили мимо, кивая на ходу.
Линь Мэй ждала его у иллюминатора. Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на Землю. Он подошёл, встал рядом.
— Передала отчёт по биоматрицам, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра улетаю на Луну.
— Знаю.
— Ты не спрашиваешь, надолго?
— Месяц. Может, два.
— Откуда
— Ты вчера сказала, — он улыбнулся. — Ты всегда говоришь такие вещи.
Она фыркнула, но улыбнулась. Некоторое время они молчали, глядя вниз. Там, на земле, горели огни. «Небесный Мост» уже поднимался выше облаков, и его очертания были видны даже отсюда.
— Как твои курсанты? — спросила Линь Мэй.
— Нормально. Ифеаньи. Потерял ногу в автокатастрофе за год до того, как всё началось. Теперь хочет летать. Я его отобрал лично.
— Они понимают, что не будут участвовать в бою на передовой?
Вадим помолчал.
— Знают. Я сказал, сказал, что они — первопроходцы. Что их дело — наработать тактику, чтобы через десять лет учить тех, кто будет драться.
— И что они сказали?
— Сказали: «Значит, будем учить».
Линь Мэй взяла его за руку.
— А ты сам? Ты понял?
— Что?
— Что ты не полетишь. Что твоя война — не там.
Он смотрел на Землю, на огни стройки, на тонкую нить моста, уходящую в небо.
— Понял. Давно. Ещё в госпитале, когда встал. Я тогда думал: вот сейчас вернусь в строй, и всё. А потом увидел, как ты смотришь на меня. И понял, что больше не какой опасной работы, ты ведь за мной пойдёшь. А я не хочу, чтобы ты шла.
— Я бы пошла, — сказала она. — Ты же знаешь.
— Знаю. Поэтому я здесь.
Они ещё постояли, глядя на Землю. Потом Линь Мэй отпустила его руку.
— Завтра рано вставать. Пойду собираться.
— Я провожу.
— Не надо, — она улыбнулась. — Твоя четвёртая группа в восемь утра. Выспись.
Она пошла по коридору, и он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом. Потом вернулся к иллюминатору. Внизу горели огни. Там, в тайге, Вадим никогда не был на этой стройке, но ему казалось, что он знает этих людей. Такие же, как его курсанты. Такие же, как он сам. Просто делают свою работу.
Утром четвёртая группа — самая новая, только с Земли — уже сидела в креслах, когда он вошёл в тренажёрный модуль. Шесть человек. Самому младшему, канадцу, было двадцать. Он смотрел на приборы с таким выражением, будто видел их впервые, хотя симуляторы в училище были те же.
— Сегодня, — сказал Вадим, усаживаясь в кресло инструктора, — мы будем учиться проигрывать.
Канадец поднял руку.
— Проигрывать?
— Да. Потому что в реальном бою вы будете проигрывать чаще, чем выигрывать. Вопрос не в том, как победить. Вопрос в том, как выжить и сохранить флот, чтобы бой мог продолжить кто-то другой.
Он включил симуляцию. На экранах зажглись звёзды.
— Ваша задача — пройти пояс астероидов, не потеряв больше трёх машин. Цели условные, огонь открывать по команде. Поехали.
Они летали сорок минут. Первые две попытки провалились — потеряли по пять истребителей. На третьей сработались лучше. Когда время вышло, канадец вылез из кабины мокрый от пота.
— Как ощущения? — спросил Вадим.
— Ничего не понял, — честно признался парень. — В училище учили другому. Там говорили: цель — победить.
— В училище вас учили управлять космолетом. Здесь готовят тех, кто будет учить пилотов. Разницу чувствуешь?
Канадец посмотрел на него, потом на своих товарищей.
— То есть мы не будем?
— Будете. Но не здесь и не сейчас. Сколько вам будет через сорок пять лет? — группа промолчала.
Сейчас ваша задача — наработать тактику. Проверить, что работает, а что нет. Ошибиться. Потому что если ошибёмся мы, ошибку смогут исправить те, кто придёт после. Если ошибутся они — исправлять будет некому.
В модуле стало тихо. Вадим смотрел на их лица — растерянные, немного разочарованные, но уже начинающие понимать.
— Вопросы есть?
Вопросов не было. Они вернулись в кабины, и симуляция пошла снова. На этот раз они летели осторожнее, больше слушали друг друга, меньше пытались выпендриться. На четвёртой попытке потеряли только одну машину. На пятой — ни одной.
Вадим сидел у пульта и смотрел, как зелёные метки на экране расходятся по чёрному полю, сходятся, расходятся снова. Они учились. Медленно, с ошибками, но учились.
Когда симуляция закончилась, он отключил систему.
— На сегодня хватит, — сказал он. — Завтра в девять. Будем отрабатывать сбитый строй.
Курсанты вылезали из кабин, переговариваясь. Канадец задержался, подошёл ближе.
— Капитан Сэр а вы бы сами смогли сейчас летать? В бою?
Вадим посмотрел на него. Парень покраснел, видимо, понял, что вопрос глупый.
— Смог бы, — сказал Вадим. — И ты смог бы — Но мы здесь не для этого.
Он похлопал парня по плечу и вышел.
Вечером, перед отлётом Линь Мэй, они сидели в её модуле. Чемодан был собран, на столе стояли две кружки с остывшим чаем.
— Ты мог бы летать, — сказала она. — На «Копье». Я знаю.
— Мог бы.
Она посмотрела на него долгим взглядом.
Он взял её за руку, и они сидели так, глядя в иллюминатор на уходящую Землю. Завтра она улетит на Луну. Через месяц вернётся. Или через два. А он будет здесь, с этими ребятами, которые учатся проигрывать, чтобы когда-нибудь научить побеждать других.
— Знаешь, — сказал он, — я иногда думаю: а что, если их никто никогда не победит? Или что, если мы зря строим флот, а «Пожиратели» так и не прилетят?
— Тогда, — ответила она, — мы построим флот, который сможет летать к другим звёздам. И твои курсанты станут капитанами, которые поведут туда людей. Это не зря, Вадим.
Глава 7. Правоголоса.
День 1000
Локация: Дворец наций, Женева. Зал пленарных заседаний Совета Земли.
Тысяча дней. Почти три года с того дня, как инопланетный объект приземлился в сибирскую тайгу. Тысяча дней, за которые человечество успело поссориться, подраться, объединиться, построить мост в космос и начать войну, которой ещё не было, но которая уже определила всё.
Зал пленарных заседаний Совета Земли был построен на месте старого Дворца наций, но выглядел иначе. Исчезли национальные флаги, исчезли таблички с названиями стран в алфавитном порядке. Вместо этого — круглый стол из чёрного композита, сто двадцать три места для глав государств и правительств, объединённых не географией, а общим решением выживать вместе. Над столом — голографическая карта Земли, вращающаяся медленно, без границ, без названий. Только океаны, континенты, и тонкая светящаяся нить «Небесного Моста», уходящая вверх, за пределы кадра.
За столом — сто двадцать три человека. Не все. Некоторые прислали представителей. Но большинство приехали лично. Слишком важным был этот день. Слишком многое стояло на кону.
В центре, на месте председателя, — Нарендра Сингх, премьер-министр Индии. Ему было шестьдесят три, но выглядел он моложе — подтянутый, в традиционном шервани цвета слоновой кости, с твёрдым взглядом человека, который привык управлять сложными системами. Индия стала третьим по значимости игроком в Совете Земли, и её лидер получил право вести это заседание не как почётную церемонию, а как реальную ответственность.
Справа от него — президент Бразилии Ана Паула Коррейя, пятьдесят один год, экономист, бывший министр планирования. Слева — президент ЮАР Темба Мбеки, шестьдесят восемь, старейшина африканской дипломатии. Остальные места распределялись не по алфавиту и не по силе, а по времени прибытия в Женеву — так решили сами лидеры, чтобы подчеркнуть: здесь нет первых и последних.
Среди присутствующих были те, кто поддерживал полную интеграцию с первого дня. Были те, кто согласился, но с оговорками. И были те, кто приехал, чтобы в последний раз попытаться вернуть часть того, что потерял его народ.
Андерс Хольм, премьер-министр Швеции, сидел напротив председателя. Его лицо было спокойным, но пальцы, лежащие на столе, были сжаты в замок. Рядом с ним — премьер Нидерландов, премьер Дании, президент Финляндии, премьер Канады. Их называли «Группой двенадцати». Неформальный альянс стран, которые не хотели выходить из Совета, но требовали пересмотра правил.
— Господа, — начал Нарендра Сингх, его голос был ровным, без лишних эмоций. — Тысяча дней. Мы пережили больше, чем любое поколение до нас. Мы строим мост, который поднимает грузы на орбиту без единой ракеты. Мы создали флот, которого ещё год назад не существовало. Мы открыли архивы «Ковчега» и начали программу «Добрый сосед». Всё это — результат нашей общей работы. Но сегодня мы собрались не для того, чтобы хвалить друг друга. Мы собрались потому, что единство, которое мы построили, начинает трещать по швам.
Он обвёл взглядом зал.
— Я даю слово премьер-министру Швеции.
Хольм поднялся. Он говорил без бумажки, глядя прямо в камеры, которые транслировали заседание на весь мир.
— Господин председатель, коллеги. Тысяча дней — это много. За это время моя страна потеряла национальную валюту, национальную авиацию, национальную банковскую систему. Наши инженеры, наши врачи, наши учителя — лучшие из лучших — были перераспределены по объектам Совета Земли. Мы не жалуемся. Мы понимаем: угроза реальна, и время не ждёт. Но мы хотим, чтобы наши голоса были услышаны не как голоса просителей, а как голоса равных. Сегодня решения принимаются в Москве и Пекине. Нам остаётся только выполнять. Мы просим не ресурсов. Мы просим права голоса. Права участвовать в формировании политики, которая определяет судьбу наших народов.
Он сел. В зале зашумели. Слово попросил президент Казахстана, но Сингх жестом остановил его.
— Президент ЮАР, — сказал он.
Темба Мбеки поднялся медленно. Он был старше всех в этом зале, и его голос звучал тихо, но его слушали.
— Я помню, как мы, страны Африки, десятилетиями требовали от старого мира права голоса. Нам говорили: «Вы не готовы. Ваши экономики слабы. Ваши институты незрелы». Мы ждали. Мы строили. И когда Совет Земли объявил о новой системе, мы сказали: «Мы готовы». Мы отдали свои ресурсы, своих людей, свои заводы. Мы не торговались. Потому что мы знали: в мире, где угроза общая, нет места той политике которая была. И теперь, — он посмотрел на Хольма, — я слышу те же слова, которые когда-то говорили нам. «Наши инженеры лучше». «Наши традиции богаче». «Нас должно быть больше слышно». Это те же песни, господин Хольм. Только поёте их теперь вы.
В зале стало тихо. Хольм хотел ответить, но Сингх снова поднял руку.
— Слово предоставляется президенту Бразилии.
Ана Паула Коррейя говорила быстро, энергично, с лёгким акцентом, который не мешал понимать все слова.
— Моя страна потеряла не меньше, чем ваша, господин Хольм. Мы потеряли часть суверенитета, мы перестроили экономику, мы отправили наших лучших специалистов на орбиту. Но мы приобрели будущее. Наши дети не будут жить в мире, где Бразилия — вечный поставщик сырья, а решения принимаются в Вашингтоне и Лондоне. Теперь решения принимаются здесь, за этим столом. И мы имеем голос, который весит столько же, сколько голос Швеции или Канады. Это ли не прогресс? Это ли не то, за что мы боролись?
Она села. Хольм снова поднялся, но на этот раз его голос звучал жёстче.
— Мы не просим особого статуса. Мы просим механизм, который позволит учитывать интересы стран с высоким уровнем развития. Механизм, который не сводит всё к численности населения или объёму ресурсов. Потому что если мы будем измерять вклад только тоннами стали и количеством рабочих рук, мы потеряем то, что делает нас сильными. Инновации, качество, опыт. Это тоже ресурсы. И их нельзя списывать со счетов.
Слово взял президент Франции, Лоран Дюбуа, который до последнего колебался с полной интеграцией, но в итоге присоединился.
— Господин Хольм прав в одном: опыт и качество важны. Но он забывает, что Совет Земли — это не торговая ассоциация. Это военный союз, созданный перед лицом экзистенциальной угрозы. В военном союзе не торгуются о квотах. В военном союзе каждый даёт столько, сколько может, и получает столько, сколько нужно для защиты. Если мы начнём делить голоса по уровню ВВП или научным публикациям, мы вернёмся к старому миру. А старый мир, — он посмотрел на Хольма, — привёл нас к грани самоуничтожения задолго до того, как «Пожиратели» стали угрозой.