Тысячи ли под чужим небом
Он нахмурился, его игривое выражение сменилось на мимолетную искреннюю озабоченность.
— Да уж, Лань Чжэ никогда не знала меры в рвении, — вздохнул он, почесывая затылок. — Думаешь, если немного ослабить, твои лисьи когти вдруг прорастут?
— Печать Суань Куна сильнее любой веревки, — возразила я, смотря ему прямо в глаза, вкладывая во взгляд всю возможную усталую покорность. — Вы же сами слышали. Я слабее обычной девушки. Куда я денусь от вас, опытных воинов, да еще в ночном лесу? Вы меня уже поймали. Просто… мне больно и холодно. Серебро в этих ремнях жжет кожу, будто крапива.
Я видела, как он колеблется. Разум говорил ему, что это плохая идея. Но в нем боролись другие инстинкты — галантного мужчины перед страдающей женщиной и человека, который подсознательно хочет ей понравиться, заслужить ее доверие или хотя бы благодарность. Он был тщеславен. И я играла на этой тщеславности.
— Ладно уж, — наконец буркнул он, оглядываясь в сторону, куда ушли остальные. — Но если попробуешь что-то… я буду очень огорчен, жесток и быстр.
В этом я не сомневалась. Нельзя недооценивать противника.
Он встал, подошел ко мне сзади. Я почувствовала его близость, запах кожи, конского пота и какой-то легкой пряной притирки. Его пальцы, удивительно ловкие и нежные для мужчины-воина, нашли узлы на моих запястьях. Он не стал их развязывать полностью, но ослабил несколько оборотов, и тут же прилив крови к онемевшим рукам вызвал мучительное, но желанное покалывание. Я тихо ахнула, на этот раз неподдельно.
— Спасибо, — прошептала я, и в голосе вложила всю теплоту, на какую была способна. — Ты… добрый. Не такой, как другие.
— О, не обманывайся насчет меня, красавица, — рассмеялся он, возвращаясь на свое место, но его глаза светились от комплимента. — Я куда хуже праведного Суань Куна и молчаливого Вэнь Чжэня. Я могу вскружить голову, а потом по мне страдают. Если так посмотреть, я чрезмерно для тебя опасен.
Ага, а еще чрезмерно эгоистичен и себялюбив.
Он продолжил болтать, рассказывая какие-то забавные истории из походов, явно стараясь развлечь и себя, и меня. Я кивала, улыбалась, вставляла легкие, безобидные реплики, всем видом показывая, что расслабилась. А внутри все было холодно и сосредоточено. Я оценивала расстояние до деревьев, прикидывала, куда бежать. Руки, хоть и все еще связанные за спиной, обрели некоторую подвижность. Этого могло хватить.
И тогда мой взгляд упал на край его пояса. Прямо за изящной рукоятью кинжала висел небольшой, тяжелый на вид предмет в кожаном чехле — похоже, точильный брусок в оправе или небольшой молоточек для кольев. Он лежал в пределах досягаемости, если резко рвануть.
Я крутила, вертела ладонями, так изгибала запястья, что из глаз искры могли посыпаться, но я выбралась.
— …и вот этот крестьянин говорит нашему грозному Суань Куню: "Ваша печать на моем заборе не держится, святой человек, у меня куры не несутся!" — Цзян Тан заливался смехом, откинув голову.
Это был момент. Я сделала вид, что тоже смеюсь, подалась вперед, будто не удержавшись от веселья, и потеряла равновесие. С легким вскриком я повалилась на бок, прямо в его сторону.
— Эй, осторожно, — он инстинктивно протянул руки, чтобы поддержать меня.
Но я уже была в движении. Проворно стянув его брусок, я изо всех силой ударила мужчину.
Удар пришелся не в висок, а выше, по теменной кости. Все же убивать я не планировала. Раздался глухой, неприятный стук. Цзян Тан ахнул, не от боли, а от шока. Его глаза на миг остекленели. Он потерял ориентацию, а через секунду сознание.
Фух, мне немножко жаль. Цзян Тан — самый приятный человек из этой компании.
Откатившись от него, я с трудом встала на ноги и бросилась бежать. Не в чащу, где меня сразу найдут, а вдоль ручья, чей журчащий звук доносился слева. Вода скроет следы, собьет с толку собак, если они их используют.
Я бежала, пока в боку не закололо, а легкие не стали рваться на части. Ручей впереди разливался в небольшую, но быструю речку, огибающую скальный выступ. Я уже было собралась свернуть, углубиться в лес по другому берегу, как вдруг мои уши, все еще острые, даже будучи запечатанными, уловили странные звуки. Не птицы, не звери. Металлический лязг. Приглушенные крики. И странный, леденящий душу всплеск, похожий на хлопок огромного мокрого полотна.
Любопытство — мой старый порок и проклятие. Оно заставило меня замедлиться, прислушаться. Потом скрепя сердце, я поползла на брюхе к краю невысокого обрыва, под которым шумела река.
Картина, открывшаяся внизу, заставила меня застыть. Река здесь образовывала небольшой омут. На отмели метались две лошади, бешено ржавшие и брыкавшиеся, будто их что-то схватило за ноги. И это "что-то" было… водой. Из глубины омута тянулись толстые, прозрачные, как жидкое стекло, щупальца, обвивая ноги животных и втаскивая их на середину. А рядом, по грудь в воде, билась Лань Чжэ. Она не кричала, не могла, потому что захлебывалась. Ее лицо было искажено ужасом и нехваткой воздуха. Какая-то невидимая сила тянула ее ко дну.
На берегу по колено в воде стоял Вэнь Чжэнь. Он размахивал своим серебряным мечом, нанося удары по щупальцам, но от этого становилось только хуже. Меч проходил сквозь водяную плоть, лишь на миг рассекая ее, но та тут же смыкалась, становясь еще плотнее и яростнее. Каждый удар, казалось, лишь злил духа. А Суань Кун, стоя на берегу, в отчаянии листал свои свитки, пробуя одну печать за другой, но вода ьудто бы питалась его магией, казалось, что она пожирала магические знаки быстрее, чем он их создавал.
Внутри меня все оборвалось. Сцена была настолько ясной и настолько глупой.
Идиоты! Они сражались с водой мечом! Они пытались прижечь печатями реку! Это же был не демон-агрессор. Это была обида, застрявшая в мире живых. Шуйгуй. Призрак утопленника. И его не победить силой. Даже не прогнать. Его нужно было понять, успокоить.
Мысль о том, чтобы просто развернуться и исчезнуть в лесу, была сладкой и логичной. Это были мои враги, мои похитители. Пусть разбираются со своими проблемами сами.
Но… я, видно, и сама идиотка, не могла. Не из-за сострадания к людям, а из-за этого духа. Рано или поздно до них дойдет, что это не демон, а призрак. Они вместо серебра используют железо, выберут подходящие амулеты и печати.
Видеть такое неправильное, грубое обращение с тоскующей душой, с застрявшей между мирами болью… это резало меня по живому, как скрежет лезвия по кости. Это было против моей природы, против всех негласных законов, в которых я, как хулицзин, разбиралась.
С пустым проклятием вырвалось ругательство. Я сползла с обрыва, цепляясь за камни и корни, и побежала к берегу.
— Прекратите, — закричала я, срываясь на хрип. — Перестаньте размахивать своим дурацким мечом.
Вэнь Чжэнь на мгновение замер, увидев меня. Мгновенно разозлился. Суань Кун тоже поднял взгляд, и в его обычно бесстрастных глазах читалось отчаяние.
— Она сбежала? — успел выкрикнуть вопросительно Вэнь Чжэнь.
Какие пленители, такие и пленники.
Я, не раздумывая, вошла в воду. Ледяная струя обожгла ноги, налипла тяжелой тряпкой на одежду. Печати Суань Куна давили на грудь, пытаясь подавить даже мой природный дух, но я проигнорировала это. Я прошла мимо Вэнь Чжэня, толкнув его плечом в сторону.
— Не мешай, господин. Ты только злишь его понапрасну.
Я направилась к Лань Чжэ. Вода уже сомкнулась над ее головой, виднелись лишь взметающиеся руки. Щупальца из воды потянулись и ко мне, обвивая лодыжки холодной, липкой хваткой. Я замерла, закрыла глаза на секунду. Не силой, а намерением, обращалась к тому, что осталось от души в этой воде.
— Я не твой враг, — шептала Шуйгую. — Я вижу твою боль. Покажи мне, чего ты хочешь?
Мелькнул образ: молодая женщина в доспехах, упавшая с коня в бурный поток. Ее меч, красивый клинок с гравировкой в виде плывущих облаков, выскользнул из ножен и утонул в темной воде, а ее саму унесло течением. Тоска не по жизни, а по оружию. По частице себя, оставшейся на дне. Ей нужен был не человек. Ей нужен был меч.
Я открыла глаза. Лань Чжэ была уже почти без сознания. Я рванулась к ней, с трудом преодолевая хватку воды, и обхватила ее за грудь, вытаскивая на поверхность. Она тяжело, судорожно вдохнула, ее тело обмякло.
— Ох, Лань Чжэ, буду надеяться, ты за это меня не прирежешь, — шептала я. — Раздевайся.
Впрочем, воительница была в таком состоянии, что не смогла бы сопротивляться. Я попросту стащила с нее ремень, на котором держались ножны.
Ремень отплыл на небольшое расстояние, под весом оружия погрузился на дно, и...
Бурлящие волны моментально успокоились. Щупальца, сжимавшие меня, Лань Чжэ и лошадей, ослабли. Затем вода в центре омута опять забурлила и начала подниматься, образуя фигуру. Это была та самая женщина-воин, молодая и печальная, в развевающихся одеждах из водорослей и пены. Ее пустые и темные глаза смотрели на меня. Она протянула прозрачную руку и коснулась рукояти полученного меча. В тот же миг меч растворился, превратившись в легкое сияние, которое впиталось в ее форму.
Она склонила голову в почтительном поклоне, обращаясь ко мне. Потом ее образ задрожал, стал терять очертания. Вместо него из воды поднялись мириады серебристо-голубых искр, похожих на светлячков. Они потанцевали в воздухе над рекой, осветив на миг все вокруг призрачным сиянием, и медленно, одна за другой, погасли, растворившись в ночном воздухе.
Лошади, почувствовав свободу, выскочили на берег, фыркая и дрожа. Наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Вэнь Чжэня и моим собственным.
Я, еле держась на ногах от напряжения и холода, вытащила Лань Чжэ, но не отпускала со своих рук. Не такая я и слабая, с наложенными печатями.
Внезапно по берегу кто-то побежал и заголосил:
— Она сбежала! Проклятая лис… — крик Цзян Тана оборвался, когда он увидел меня с их воительницей на руках. Он обвел всех недоумевающим взглядом. — Демоница сбежала. А что… что здесь произошло?
— Сбежала? — раскатисто зарычал Вэнь Чжэнь.
— Упс, — выронила я их соратницу
— Эй, — очнулась Лань Чжэ. Увидев меня над собой, она кашлянула и заворчала. — Надеюсь, мне это снится.
Она-то потом отрубилась, не совладав с впечатлениями, а мне следовало придумать достойный ответ.
— Это недоразумение, господин, — нервно сглотнула я.— Я не сбегала. Господин Цзян Тан не понял меня. Я, обладая слухом лисиц, поняла, что вам нужна помощь, вот и помогла.
Глава 2. Линь Юэ
Мой блестящий, как мне казалось, аргумент о "недоразумении" повис в воздухе, встреченный ледяным молчанием. Надо быть полным дураком, чтобы в него поверить. Увы, Вэнь Чжэнь — не полный дурак. Так, местами...
— Это был не демон, — добавила я уже без всякой надежды, просто чтобы разрядить тишину. — Это Шуйгуй, призрак. Конкретнее, призрак воительницы, которая мечтала уйти в загробный мир со своим мечом в руках. Так принято среди вашего брата, разве нет? — развела я руками и чуть пнула валяющуюся Лань Чжэ. — Умереть с оружием. Ей было все равно, чей это меч. Главное — чтобы он был оружием воина. А ваша госпожа Лань Чжэ так яростно за него цеплялась, будто это ее дитя, а не кусок закаленного железа.
Лань Чжэ, придя в себя и услышав это, попыталась приподняться на локте, ее лицо исказила новая волна ярости.
— Ты… ты посмела… мой клинок…
— Твой клинок теперь успокоил душу, которая тосковала тридцать зим, — холодно отрезала я, внезапно устав от всей этой кутерьмы. — Можешь считать это подношением или платой за твою жизнь. Выбирай.
Именно в этот момент Вэнь Чжэнь взорвался.
Он не впал в ярость, и слава богам за это, не закричал. Напротив, его голос стал таким низким, густым, как расплавленный свинец, и каждое слово падало с такой силой, что, казалось, оставляет вмятины в земле.
— Замолчите. Обе. — Он повернулся сначала к Лань Чжэ, и его взгляд, полный разочарования и холодной ярости, заставил ее съежиться. — Ты, Лань Чжэ, твой долг — наблюдать, оценивать угрозу, а не бросаться в бой с каждым всплеском воды. Ты видела, что обычное оружие не работает. Видела, что печати Суань Куна не действуют. И что? Твой анализ? Твое решение? Упереться и тонуть, не выпуская меча? Гордыня — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Иногда перед силой, будь то высший дух или демон, нужно отступить. Покориться обстоятельствам, чтобы выжить и найти слабость. Ты забыла основы.
Так ее.
Потом его взгляд, словно клинок, перевелся на Цзян Тана, который стоял, потирая шишку на голове и виновато ухмыляясь.
— Цзян Тан, я и спрашивать не хочу, как демоница оказалась на свободе. Догадываюсь. Твоя бдительность уснула под сладкими речами. Она сыграла на твоем тщеславии, как на дешевой флейте. Игра стоила нам почти двух коней и жизни нашего товарища. Если ты не можешь отличить игру от реальности, то твое место не в разведке, а в борделе приграничного городка, где такие таланты ценятся.
Цзян Тан перестал улыбаться. Его лицо стало каменным, лишь в глазах мелькнула вспышка ярости и глубочайшего унижения. Он ничего не сказал, но очень проникновенно посмотрел на меня.
Если он полагал, что мне станет стыдно, то он ошибся. Его просчет. Сейчас я жалела об одном, что не успела вовремя уйти.
По поводу Суань Куна генерал расходиться не стал. Это глупо. Бывают такие ситуации, где сила светлого культиватора бесполезна. Не хочу быть прорицательницей, но когда-нибудь они сами поймут, что подобная сила почти всегда бесполезна.
И после праведной отповеди Вэнь Чжэнь обратил на меня свой взор.
— Почему не ушла? — сверлил он меня глазами.
— Имела причины, — признала я.
— Зря не ушла, я не доверял тебе раньше, а теперь стану доверять еще меньше.
— Я не удивлена.
Он не продолжил расспрашивать, подозвал Суань Куна.
— Наложи ей новые путы, — бросил Вэнь Чжэнь, отворачиваясь. — И печать-маяк, чтобы не могла отойти дальше, чем на пятьдесят шагов. Лань Чжэ, если сделаешь хоть одно лишнее движение в ее сторону, следующую неделю пойдешь пешком, привязанная к седлу. Цзян Тан, займись лошадьми. Двух недосчитались, остальные наглотались воды. На первой же деревне меняем или лечим. Всем ясно?
Команда ответила молчаливым, напряженным рвением. Суань Кун подошел ко мне с новым свитком и холодным, безличным выражением лица. На этот раз он не только крепко связал мне руки за спиной новой, еще более грубой веревкой, но и обвел лодыжки цепью с мелкими звеньями — не серебряной, но тяжелой и неудобной. Потом он приложил к моему запястью небольшую костяную табличку, на которой вырезал иглой быстрый иероглиф. Чернилами послужила собственная кровь. Я почувствовала, как от таблички в кожу впивается тончайшая, невидимая нить энергии, привязывающая меня к нему. Печать-маяк. Попытка отдалиться дальше положенного вызвала бы жгучую боль, а у них сигнал.
Меня расположили на прежнее место у скалы, как тюк с поклажей. Команда, подавленная и злая, быстро разошлась по лагерю. Лань Чжэ не смотрела ни на кого, ее плечи были напряжены до дрожи. Цзян Тан делал вид, что все в порядке, но его обычная легкость исчезла без следа. Только Суань Кун оставался неизменным — молчаливым.
Они устали, потому что были людьми, а я, хоть и утомилась, но уже знала, что не сомкну глаз. Я не человек, во мне больше сил, чем в каждом члене этой команды.
Не сказать, что меня это не удручало. Я бы предпочла забыться, чем думать о том, что принесет следующий день.
Луна стояла высоко, заливая поляну призрачным серебристым светом. У потухшего костра лежали неподвижные фигуры Суань Куна, Лань Чжэ и Цзян Тана. А передо мной уселся Вэнь Чжэнь.
Ночью его лицо казалось еще бледнее, а тени под глазами еще глубже. Пока он молчал, через секунду неожиданно вытащил короткий, охотничий нож, наклонился и несколькими точными движениями перерезал веревки на моих запястьях, а потом отщелкнул несложный замок на цепи у лодыжек. Боль от прилива крови к онемевшим рукам заставила меня сдержанно застонать. Он отступил на шаг, дав мне пространство.
— Вставай, — тихо сказал он. — И не пытайся бежать. Маяк еще действует. И я не такой, как Цзян Тан.
— Да, менее красивый, — ощерилась я, растирая затекшие мышцы на ногах.
Генерал не отреагировал.
Он подозвал к себе поближе, расстелив на камне свой плащ.
— Садись.
Я села, недоумевая, с чего бы он стал так вежлив. Все-таки решился меня убить?
— Почему? — спросил он. Интонация была странная, наполненная задумчивостью, болью и усталостью.
— Почему я вернулась? — переспросила я, потирая запястья.
— Да.
Я пожала плечами, хотя жест вышел скованным.
— Вы бы сами разобрались, рано или поздно. Возможно, Лань Чжэ пошла бы ко дну, но вы бы поняли, что это не демон, взяли бы железо вместо серебра, нашли бы правильные печати, или просто ушли бы, оставив Шуйгую лошадей. Она бы успокоилась.
— Это не ответ.
Я вздохнула, глядя куда-то поверх его плеча, на серебрящиеся верхушки деревьев.
— Так хочется разбередить душу демоницы? Я не ради вас старалась, уж тем более не ради твоей подчиненной, господин Вэнь. Мне противно было смотреть, как вы без уважения относитесь к духу. Сражаться с тоской мечом… это как пытаться остановить половодье, вычерпывая воду ложкой. Это глупо. И… противно моей природе.
— Твоей природе демона? — в его голосе прозвучал едва уловимый вызов.
— Моей природе существа, которое сочувствует, — резко парировала я, впервые за день позволив себе прямоту. — Я жила среди людей, Вэнь Чжэнь. Долго жила, гораздо дольше, чем ты живешь на этом свете. С моей точки зрения, я была… нейтральна. Была мирной. А потом пришли вы, со своими мечами, своими печатями, своей священной ненавистью. Схватили меня, связали. Обозвали тварью и демоницей. И готовы были зарубить у первого же дуба. Для вас демоны плохие. Но с моей точки зрения плохие вы. Беспричинные агрессоры.
Я замолчала, переводя дух.
— Разве хулицзин не похищают человеческую печень? — нахмурился генерал. — Разве вы не накладываете иллюзию, чтобы в вас влюбился какой-нибудь простофиля.
— Ммм, — задумалась я. — А в наших поверьях человек забирает маленьких детишек, чтобы их съесть, это близко к правде?
— Естественно, нет, — возразил Вэнь Чжэнь.
— Верно, есть плохие люди и хорошие, но почему-то, — продолжила я с горькой иронией, — когда дело доходит до людей, такая логика не работает. Если человек убивает, грабит, предает — это "сложная судьба", "тяжелое детство", "обстоятельства". Его пытаются понять, ему дают шанс. Его судят, а потом выносят приговор. А для нас, для духов, для демонов, для всего, что не укладывается в вашу узкую картину мира, есть только один ярлык — "нечисть". И один приговор — смерть. Вы даже не пытаетесь понять. Вы не спрашиваете: "Почему этот дух тоскует? Что ему нужно?" Вы сразу хватаетесь за меч. И это… — я снова вздохнула, и в этот раз в голосе прозвучала неподдельная усталость, — это очень, очень глупо. И очень по-человечески жестоко.
Он долго молчал. В его глазах, отражавших лунный свет, что—то двигалось. Не тьма. Мысли. Тяжелые, неприятные мысли.
— Ты сказала, что не бывает плохих или злых людей, — наконец произнес он. — Но я видел зло. Я видел, что творят демоны с деревнями.
— А я видела, что творят люди с другими людьми, — парировала я. — И с духами. И с моим родом. Зло — это не вид, господин Вэнь Чжэнь. Это поступок и выбор. И его могут делать все. И демон, и человек, и небожитель. И добро тоже выбор. Его тоже могут делать все. Вот сегодня я сделала выбор. Могла сбежать, позволить духу страдать, а вам всем позволить глупо погибнуть. Вы бы, оказавшись на моем месте, сделали такой же выбор? Или все, что вы можете выбрать в отношении моего рода — это острота меча?
Он не ответил. Отвернулся, глядя в лесную чащу. Его спина, обычно такая прямая, казалась ссутулившейся под невидимой тяжестью.
— Получается, ты рисковала, чтобы помочь духу, — сказал он, больше не глядя на меня. — Зная, что тебя снова свяжут. Зачем?
Я рассмеялась.
— А вы рискуете, ведя за собой людей, которые вас подводят. Зная, что проклятие съедает вас. Зачем? Долг? Честь? Глупость? У всех свои тараканы в голове, генерал. У меня — невозможность пройти мимо, когда душа страдает из-за чьего-то невежества. Это мой долг или моя глупость. Решайте сами.
Он снова повернулся ко мне. Не знаю, что на него нашло. Приступ сумасшествия, или он проникся моими речами, но он разрешил:
— Маяк останется, — сказал он тихо, но твердо. — Но пут больше не будет. Лань Чжэ получит приказ не трогать тебя без причины. Взамен ты обещаешь, что больше не сделаешь попыток сбежать.
— Какая щедрость, — подавилась я, чувствуя, как комок горькой иронии застревает в горле. Весь этот разговор, вся эта показная усталость и мудрость — а в итоге все свелось к новой форме клетки. Маяк вместо пут. Невидимый поводок вместо кожаного. Прогресс, не поспоришь.
Вэнь Чжэнь смотрел на меня, ожидая ответа. Его лицо в лунном свете было похоже на маску ритуального духа — неподвижное, вырезанное из слоновой кости, с двумя темными провалами глаз. В этих провалах все еще клубилась его личная тьма, но теперь в ней, казалось, плавали осколки только что услышанного. Он ждал обещания. Слова. Еще одной нити, чтобы опутать меня.
Я открыла рот, чтобы выдать что-нибудь едкое и уклончивое, как вдруг его взгляд, острый как бритва, метнулся в сторону, за мою спину, к груде общих вещей. Его тело напряглось с тихой, смертоносной готовностью. Я даже не успела обернуться.
Он двинулся так быстро, что его рука превратилась в смазанное серебром движение в лунном свете. Из рукава со свистом выскользнул короткий метательный нож и умчался в темноту, туда, где у ствола старой березы лежала котомка с провизией. Котомка, кстати, очень прытко двигалась к чаще.
Удар был точен и безжалостен. Раздался не крик, а странный, пронзительный визг, больше похожий на скрежет железа по стеклу, чем на голос живого существа. Сумка дернулась, будто в ней забилась крупная рыба.
— К оружию, — рявкнул Вэнь Чжэнь, уже на ногах, его меч, казалось, материализовался в его руке из ночного воздуха.
Лагерь взорвался хаосом. Суань Кун моментально вскочил одним движением, его пальцы уже лепили в воздухе светящиеся иероглифы защитной печати. Лань Чжэ, забыв про сон и прошлые унижения и обиды, выхватила кинжал, встала спиной к спине с Цзян Таном, который, потирая глаза, тем не менее успел натянуть тетиву небольшого арбалета. Все произошло за считаные сердечные удары.
Я лениво зевала. В такой компании смерть от демонов или призраков мне точно не грозит. Ну и бандитам я бы советовала не соваться.
Вэнь Чжэнь, не сводя глаз с котомки, медленно подошел к ней. Он не стал поднимать ее. Он резко, одним движением, перерубил мечом кожаные завязки и брезгливо отшвырнул верхнюю часть ногой.
И там, среди лепешек и вяленого мяса, извивалось Оно.
Сначала я подумала, что это большой, исхудалый лесной кот. Но потом лунный свет упал на него правильно, и я разглядела существо, которое давилось вяленым мясом.
Шерсти у существа не было, один бок был "пустым", в котором явно проглядывались кости. Уши были слишком большими, с кисточками, трясущимися от ярости. А глаза… Глаза горели ядовито-зеленым, не отраженным, а внутренним светом, как два крошечных болотных огонька. Из бока у него торчала рукоять ножа, брошенного Вэнь Чжэнем, но едва ли этот нож приносил ему хоть какую-то боль.
Вэнь Чжэнь никогда не встречался с подобными, он, не колеблясь, занес меч для решающего удара. Дух, казалось, понял это. Он выгнул спину, его остатки редкой шерсти встали дыбом. Из горла вырвался хриплый, скрипучий, но абсолютно членораздельный поток слов на человеческом языке — вернее, на самой его грязной, таверной ипостаси.
— Кто напал? Кто этот стервец, — шипело животное, больше всего похожее на лысого кота. — Подойди, пасть порву, моргала выколю.
— Чего? — изумился Цзян Тан, убирая свой арбалет. — Что это за кожаная грелка?
— Жалкий двухножный мешок с костями! — верещало существо, его голос звучал так, будто кто-то пилит ржавую цепь. — Ткнул железкой, да? Думаешь, это больно? Я тебя сейчас так порешу, что твои прабабки в пятнадцатом колене ахнут. Кишки выпущу, печень на закуску, а глаза выколю и в шары для благородных дам подарю. Всех вас, вонючих, шумных, тупых, как валенки! Спать нельзя из-за вас, жрать нельзя! Краду тихо, как полагается благородному разбойнику, а вы — бац, ножом. Нецивилизованно.
Последнее слово он выкрикнул с таким презрением, что даже у меня бровь поползла вверх. Ругался "кот" отменно. Лагерь застыл в немом шоке. Даже Лань Чжэ опустила кинжал, ошеломленная потоком брани из пасти животного.
Вэнь Чжэнь лишь стиснул зубы, и тьма в его глазах вспыхнула в такт ярости. Меч продолжил движение.
И тут я встала. Не знаю, что на меня нашло. Возможно, усталость от всей этой бесконечной резни. .Или просто чистое, необъяснимое сочувствие, вырвавшееся из самой глубины.