Вольный лекарь. Ученик. Том 5
— Благодарствую за помощь, — мужчина вытер рукавом пот со лба и протянул мне большую мозолистую руку.
— Не за что, — отмахнулся я, но руку пожал. — Что в телеге?
Я взглянул на мешки, в которых угадывалось что-то угловое.
— Кирпичи удалось подешевле купить. Надо печь переложить, а то осыпалась вся. Сам знаешь, какая у нас зима.
— Да уж, без печи никак, — поддакнул я, хотя понятия не имел, что тут за зимы. — А чего сам телегу тащил? Где лошадь?
— Нету у нас лошади. Была, да в прошлом годе сдохла от какой-то болячки. Есть перестала, потом изо рта кровь пошла, и померла за двое суток.
— Что ж новую не купите?
Вместо ответа мужчина лишь хмыкнул и оглядел меня с ног до головы. Одет я был хорошо, дорого, поэтому он, наверное, решил, что я не пойму их проблем.
— Ладно, пойду выгружать. Еще один раз надо съездить, остатки привезти, — он открыл калитку и, взвалив на плечо мешок с кирпичами, на полусогнутых двинулся к сараю.
Мальчики раскрыли ворот одного из мешков и, прихватив по три кирпича, пошли за отцом. Я посмотрел им вслед, развернулся и двинулся обратно к постоялому двору. Ну вот и нашлись новые хозяева для Пепельной. Уж они-то будут ее холить и лелеять, ведь замены у них нет и, по-видимому, не предвидится.
Почистив бока и копыта лошади жесткой щеткой, накинул на ее спину новую подкладку из войлока, запряг и вывел из конюшни. Лошадь шла нехотя и опустив голову, чувствовала, что пришло время прощаться. Я как мог бодрился, чтобы не передумать, ведь даже уже подумывал взять Пепельную с собой в Тюмень. Однако этот поступок был бы безрассудным, ведь я не знал, что еще меня ждет в пути, кроме того, что своим ходом я больше ехать не буду.
Когда я добрался до крестьянского дома, мужчина уже заносил во двор последний мешок. Уставшие мальчики сидели на крыльце и пили молоко из глиняных кружек.
Мужчина запер сарай на навесной замок, повесил ключ на шею и двинулся к калитке, когда увидел меня.
— Еще решил помочь? — невесело усмехнулся он. — Но ведь мне платить нечем. Все деньги на кирпичи спустил.
— Да, решил помочь, но по-другому, — ответил я и подвел Пепельную к забору. — Сегодня в восемь вечера отплываю в Тюмень. Обратно не вернусь, поэтому хочу лошадь свою…
— Нет денег. Последний рубль детям на хлеб оставил, — перебил он и с сожалением посмотрел на меня.
— Деньги не нужны. Возьми просто так, за спасибо. Заботься о ней и не обижай. Пепельная мне очень дорога. Как родная, — я печально вздохнул и провел рукой по морде лошади, которая снова начала щипать губами мою одежду, таким образом проявляя нежность.
— Неужто правда отдаешь? — он все еще не мог поверить. — И даже пятерку не попросишь?
— Нисколько не попрошу. На, держи, здесь овес и кукуруза остались, — я протянул ему мешок, который на четверть был заполнен зерном.
Мужчина несмело забрал мешок, а я напоследок обнял Пепельную за шею и двинулся прочь, ни разу не оглянувшись. Тяжело мне было, будто с родным человеком попрощался, а не с лошадью.
Вернувшись в постоялый двор, перебрал свои вещи и выложил то, без чего могу обойтись, ведь теперь все нужно будет таскать самому. Оставил кое-что из одежды и всю еду в трактире на лавке, предупредив присутствующих, что те могут забрать, что пригодится. Через пять минут ничего не осталось. Нисколько не стесняясь, люди подходили, примеряли вещи и, если кому что подходило, забирали. Еду: сухофрукты, орешки, пастилу и сухари — смели тут же. Оно и понятно, в дороге может пригодиться. Я же решил прикупить только готовую еду на первое время, а потом питаться на пароходе, ведь наверняка за двадцать рублей должны кормить бесплатно.
Время шло мучительно медленно. Я то и дело смотрел на часы, но стрелки будто нарочно двигались еле-еле. После того как отдал Пепельную, мне хотелось как можно быстрее покинуть этот город. Он больше не казался мне дружелюбным.
В семь вечера, взвалив на себя вещи, я вышел со двора своего временного пристанища и, поймав извозчика, поехал к пристани. Совсем скоро начнется новая глава моей жизни. Не знаю, что меня ждет, но чувствую — будет интересно.
***
Народ уже толпился на пристани, куда пришвартовалась «Графиня», когда я подошел к нужному месту. Длинный пароход был сделан из железа. По бокам возвышались огромные гребные колеса, которые приводили судно в движение. Над палубой виднелись капитанский мостик и несколько надстроек с каютами. Из высокой дымовой трубы вился еле заметный дымок.
— Быстрей бы уже сажали, а то от этой сажи у меня вся шляпка в черных крапинках, — пожаловалась стройная девушка в белом платье и в такой же светлой шляпке дородной матроне, которая, скорее всего, была сопровождающей или служанкой.
— И то верно. Вечно тянут. Нет бы сразу сажать, — пробурчала та и исподлобья посмотрела в сторону судна.
Я оглядел толпу и заметил, что пассажиры не из простых: мужчины в дорогих дорожных костюмах, дамы в изящных платьях и накидках с оборками. Часто рядом с хорошо одетым человеком стоял щуплый мужичок с тяжелым чемоданом в руках или служанка.
Вдруг издали услышал крик «Строимся!», и толпа пришла в движение. Мужчины великодушно уступали первенство дамам, а те в свою очередь благодарили и одаривали их либо кокетливым взглядом, либо изучающим.
Я не стал вставать в общую очередь, решая пропустить вперед всех и взойти на судно последним. Заодно присмотрюсь, ведь именно с ними мне предстоит плыть… Интересно, сколько дней плыть до Тюмени?
— Послушался моего совета, — ко мне подошел тот самый мужчина, который рассказал про графиню.
— Да, спасибо. Не подскажете, сколько плыть до Тюмени?
— До Тюмени? — задумался он, что-то прикидывая в уме. — Недели две.
— Две недели? — разочарованно протянул я, ведь намеревался прибыть в Москву гораздо раньше.
— Это еще быстро. На грузовом пароходе с их длительными остановками для погрузки и разгрузки ты бы месяц плавал по нашим рекам, — усмехнулся он, увидев мою реакцию.
— Ну ладно, ничего не поделаешь, — выдохнул я в надежде, что это последний отрезок пути, на который я трачу столько времени.
— Кстати, позволь представиться — Воронцов Андрей, купец второй гильдии, — он протянул мне руку.
— Степан Устинов, знахарь, — я пожал протянутую руку.
— Знахарь? — заинтересовался Воронцов. — Неужто лечить умеешь?
— Умею, — кивнул я. — А что такое? Болезнь какая-то одолела?
— Кто ж в моем возрасте здоровый? — усмехнулся он. — А не больно ли ты молод для знахаря?
— Нет, в самый раз, — я старался сохранять спокойствие, хотя такие вопросы меня напрягали. Все видели не меня настоящего — взрослого сильного мужчину, а щуплого паренька, которому больше пятнадцати и не дашь. Иногда я забывал об этом и вел себя так, как привык в прошлой жизни.
— Ну ладно, еще пообщаемся. Дорога-то длинная, а я очень люблю заводить знакомства с необычными людьми, — он кивнул и двинулся к очереди, сжимая в одной руке свою трость, а в другой — кожаный саквояж.
Очередь продвигалась быстро, поэтому вскоре уже я протягивал мужчине в бескозырке и синей фланелевой рубашке билет и паспорт. Тот сверился со списком, просмотрел мои документы и, ни разу не взглянув на меня, отвернулся, ожидая следующего, но больше никого не было.
Я прошел по деревянному настилу с пристани на пароход и огляделся. Куда идти?
— Не подскажете, где первая каюта? — обратился я к матросу, который оттирал со стены надстройки черные пятна.
Мужчина повернулся ко мне, мельком взглянул и, вернувшись к своему делу, бросил через плечо:
— В трюме. Неужто отбился от хозяина?
— Ага, — ответил я и пошел на поиски трюма. Пусть думает, что хочет. Не буду же я каждому встречному объяснять, что купил самый дорогой билет.
Лестницу в трюм нашел быстро и удивился тому, как здесь хорошо все устроено: на полу — мягкий ковер, на стенах — светильники, где под плафонами горел огонь, на двери каждой каюты — медный номер. Каюта под номером один располагалась в самом конце коридора, в носовой части парохода.
Я потянул дверь на себя и чуть нос к носу не столкнулся с моим новым знакомым Андреем Воронцовым.
— О-о, так мы еще и соседи? — обрадовался он.
— Получается, что так, — я зашел в каюту и осмотрелся.
Слева — двухъярусная кровать, справа — два мягких диванчика и стол, прибитый к полу. В углу — сундук для вещей, а рядом умывальник и два полотенца. Еще никогда я не был в таком комфорте. Вот что значит — первый класс.
— Ты какую кровать выберешь: на первом или втором ярусе? — Андрей закрыл за мной дверь.
— Мне все равно, — я опустил свою поклажу на пол.
— Тогда я бы выбрал первый, а то высоты боюсь, — усмехнулся Андрей и вдруг вытаращил глаза. — Как хорошо, что ты здесь. У меня к тебе важное дело. Только об этом никому ни слова. Обещаешь?
— Обещаю.
— Значит, слушай…
Глава 3
Пароход будто немного дернулся. Ровный гул парового двигателя усилился, послышался мерный стук колес, касающихся воды. Снаружи раздались выкрики командира корабля, какой-то скрежет, и я почувствовал легкую качку. Пароход отплывал от берега.
Мой новый знакомый понизил голос и продолжил:
— Я здесь инкогнито. Для всех я всего лишь купец второй гильдии, но это не совсем так, и я считаю, раз мы будем жить вместе, то ты должен об этом знать.
— И кто же ты такой на самом деле?
— Засланец, — усмехнулся он. — По всем документам я владею лишь фабрикой по производству краски, но в действительности я вложился в одно дело и хочу, чтобы оно процветало. Понял?
— Не совсем, — признался я.
— Я вложился в пароходство Вадима Лукьяненко. Судостроитель такой. Мы будем перевозить пассажиров не только по рекам нашей империи, но и планируем организовывать туры в Болгарию, Египет, Китай и даже в Австралию. Я нарочно плаваю на самых дорогих пароходах, чтобы использовать понравившиеся идеи в своих. Теперь понял?
— Понял, — кивнул я и опустился на довольно мягкий диванчик. — Только зачем ты мне об этом рассказал?
— Чтобы ты ничему не удивлялся, — подмигнул он мне. — Вот здесь мне, например, нравится, что умывальник прямо в каюте, а не в общем коридоре. Это очень удобно. Но я бы еще дальше пошел и гальюн тоже сделал в каждой каюте. По крайней мере, для первого и второго класса.
Он вытащил из внутреннего кармана дорожной куртки небольшую книженцию в кожаной обложке, развернул ее и сделал приписку карандашом.
— Про гальюн записал? — улыбнулся я.
— Верно. Этот блокнотик — просто кладезь ценнейших наблюдений, — он взглянул на круглые часы, висящие на стене, и предложил: — пойдем в салон и выпьем чего-нибудь?
— Куда пойдем? — не понял я.
— В первый раз на таком пароходе, как «Графиня»?
— Я вообще ни разу на пароходах не плавал, только на лодке.
— А-а-а, ну тогда тем более мне нужно тебе все здесь показать. Переодевайся и пошли, — он открыл свой саквояж и вытащил аккуратно сложенную белую рубашку, сюртук, жилет, брюки темно-синего цвета и кожаные туфли.
Разложив все на своей кровати, критичным взглядом осмотрел и уже начал раздеваться, как удивленно воззрился на меня.
— Ты чего не переодеваешься?
— На мне и так все самое лучшее, — пожал я плечами.
Брови Андрея удивленно поползли вверх.
— Как же ты смог купить билет в первый класс?
— Накопил. Я уже много дней в пути, еду из Иркутска, поэтому с собой у меня нет никаких дорогих костюмов. Зачем лишний груз на себе тащить? — развел я руками, хотя, если честно, стало немного не по себе.
Только сейчас я понял, что попал в совсем другое общество и принимают здесь по-другому. Одежда здесь является визиткой, которую ты предъявляешь при первой встрече. Если одет неподобающим образом, то даже здороваться не станут.
На мне был хороший кафтан и мягкие кожаные сапоги, но обычно так одевались ремесленники или торговцы, но никак не интеллигенция или аристократы.
— Хм… Так на ужины выходить нельзя — засмеют, — задумчиво сказал Андрей, застегивая жилет. — Подожди, я попробую найти тебе что-нибудь.
Он справился с пуговицами и двинулся к выходу.
— Не надо, я как-нибудь…
— Жди, — прервал он меня и скрылся за дверью.
Не знаю, что он задумал, но, кажется, этот человек знает, что делает. Ожидая его возвращения, расстелил свою кровать, сложил вещи в сундук и вытащил одну из книг, что взял с собой. Это было произведение писателя по фамилии Тургенев. Помнится, Полина его очень хвалила.
Кстати, как она поживает? Как справляется с Алевтиной? А может, они с Сергеем уже выехали в Москву? Надо было отправить телеграмму из Томска, но да ладно, прибуду в Москву и уже оттуда напишу Базарову, а также Илье, Семену и Феде. Обещал ведь.
Едва перевернул первую страницу книги, как дверь каюты открылась, и вошел Андрей со свертком в руках.
— На, примерь. Сходил к капитану, и тот предложил. Один из пассажиров забыл в постирочной.
Он развернул сверток, и оказалось, что это черный сюртук, штаны и белая рубашка. Даже на первый взгляд было понятно, что одежда мне великовата, но Андрей настоял на том, чтобы я примерил.
— Ну вот, сейчас здесь немного булавкой подцепим, и не будет болтаться, — сказал он, когда я переоделся и покрутился перед ним.
Вытащив из саквояжа коробочку, в которой оказались швейные принадлежности, он выбрал подходящую булавку и приколол ее сзади к сюртуку с внутренней стороны.
— Да, так лучше, — признал я, ведь теперь сюртук был мне впору по талии.
— Я ведь не всегда купцом был. Отец мой, Марк Иосифович, гувернером при барчонке служил, а матушка из хорошей, но обедневшей помещичьей семьи. Денег у нас всегда было в обрез, поэтому часто за родней донашивал и многое перешивал своими руками, чтобы не показать, в каком бедственном положении находится моя семья. Жаль, родители не дожили до моего богатства и не знают, кем я стал, — печально вздохнул он, но тут же вскинул голову и улыбнулся. — Ну что ж, пошли. Выведу тебя в светское общество.
Мы вышли из каюты, и Андрей запер дверь. Поднявшись на палубу, я увидел, что огни Томска остались далеко позади. С двух сторон в полутьме виднелись черные силуэты деревьев, над рекой поднимался туман, а на поверхности воды отражались огни парохода. Со стороны кормы с надстройки слышались разговоры, смех и бренчание балалайки.
— В третьем классе всегда веселее, чем у нас, — сказал Андрей. — Простой народ всегда умел веселиться, не то что чопорная интеллигенция. Но и у нас есть развлечения. Пошли.
Мы двинулись в сторону носа корабля до еще одной надстройки, которая даже в полутьме выглядела очень даже презентабельно: в высоких стеклянных окнах виднелись хрустальные люстры и пышные прически дам. Я еще раз окинул себя взглядом. Если не сильно присматриваться, то незаметно, что на мне одежда с чужого плеча. Правда, вместо туфель пришлось надеть сапоги, но голенища хорошо спрятались в брючины, поэтому выглядело вполне сносно. Андрей перед выходом дал мне какой-то крем, после нанесения которого кожа обуви заблестела так, будто была лакирована.
Мы поднялись по лестнице, зашли в двустворчатые двери и оказались в большом зале, поделенном на зоны. Впереди вдоль окон стояли мягкие диваны, кресла с журнальными столиками и черный рояль, на котором наигрывал ненавязчивую мелодию пожилой мужчина с зачесанными назад смоляно-черными волосами. Справа в укромном уголке располагались полки с книгами и кресла. А слева за барной стойкой слуга разливал в бокалы белое вино.
К нам подошел крупный мужчина и, чуть склонив голову, поздоровался:
— Добрый вечер, господа. Позвольте узнать номер вашей каюты.
— К счастью, нам досталась самая лучшая каюта «Графини» под номером один, — улыбнулся Андрей, взял с барной стойки бокал с вином и двинулся вглубь салона к мягким диванам, где уже собрались человек десять.
Я уже хотел последовать его примеру, но мужчина преградил мне дорогу и вытащил из кармана лист бумаги.
— Имя свое назовите, — от былой вежливости и учтивости не осталось и следа.
— Степан Устинов. А что такое? — в моем голосе послышался металл.
Я понимал, что от опытного взгляда не ускользнет то, что я одет как попало, но это не значит, что меня можно принижать.
— Третьему классу сюда проход закрыт, — буркнул он, разворачивая свою бумагу.
Прищурившись, он пробежался взглядом по тексту, с раздражением выдохнул и отошел в сторону.
— Прошу, проходите.
Я хмыкнул, взял бокал и подошел к Андрею, который как раз здоровался с присутствующими.
— Дамы и господа, позвольте представить вам моего соседа по каюте — Степана Устинова, — сказал Андрей, с улыбкой посмотрел на меня и добавил: — Этот парень не так прост, как может показаться.
— А что такое? Я не могу припомнить никого по фамилии Устинов, — заинтересовалась барышня в лиловом платье и с перьями в прическе.
— Любезная Клавдия Петровна, перед вами настоящий сибирский знахарь, — он горделиво задрал нос, глядя на меня.
Семеро мужчин и три женщины, которые до этого не обратили на меня особого внимания, теперь с интересом приглядывались.
— Какие методы лечения используете? — спросил взрослый мужчина в клетчатом костюме и с аккуратно подстриженной бородой.
— С помощью способности духогляда я могу найти болезнь, а вот лечу рунами, — ответил я и отпил кислый слабоалкогольный напиток.
— Погодите-ка, кажется, я в какой-то статье читал нечто подобное, — вступил в разговор молодой человек, одетый с иголочки. Даже перстни на пальцах имеются, и на манжетах вместо пуговиц сверкают прозрачные камни. Драгоценные, наверное. — Но так и не понял, что значит: лечить рунами. Объясните, как это? Что за технология?
Все снова уставились на меня, ожидая ответа. Я почувствовал себя зверем в клетке, на которого все приходят посмотреть.
— Руны состоят из магических знаков, которые имеют свою силу и свойство. Я просто подбираю их и насыщаю своей энергией, — как можно более доступным языком объяснил я.
В моем прошлом мире руномагия была достаточно распространенной и не надо было объяснять, что это такое. В этой же я пока не слышал ни про одного руномага и, судя по тому, как удивлялись все встречные мне люди, они тоже ничего не знали о таких магах.
— Звучит так легко, но, если честно, мне даже трудно это вообразить, — молодой человек протянул мне руку. — Сигизмунд Вебер, литературовед и преподаватель Московской гимназии искусств.
— Степан, — я пожал протянутую руку и, чтобы перевести разговор в другое русло, сразу же спросил: — Вы знаете писателя по фамилии Тургенев?
— Еще бы! Я с ним лично знаком. Иван Сергеевич — талантливейший человек. Умный и тонко чувствующий. Его поэма «Параша» произвела на меня приятное впечатление. Он хорошо знает душу русского человека и просто отменно вплетает в произведение иронию…
Он еще что-то говорил, но уже не мне, а дамам, которые вмиг заинтересовались писателем. Я был этому только рад.
Мы с Андреем опустились на диван рядом с двумя пожилыми мужчинами, которые неспешно вели беседу, попивая вино.
— Вы слышали последние новости из Петербурга? — спросил седовласый мужчина, который так прямо держал спину, что даже мне захотелось выпрямиться.
— Вы про реформу образования? — уточнил второй и стряхнул пепел с сигары в пепельницу. — Если все доведут до конца, то это решение может значительно изменить положение дел в губерниях.
— Согласен. Остается надеяться, что реформа пойдет на пользу стране, а не вызовет лишние волнения.
В это время рядом со мной опустилась та самая дама с перьями.
— Скажите, Степан, а вы часто путешествуете?
— Нет, в первый раз, но уже месяц в пути.
— И как вам виды? Вы согласны с тем, что нет ничего прекраснее родной земли?
— Согласен, — выдавил я, ведь только сейчас почувствовал тяжелый парфюм этой женщины. Таким я бы даже конюшню не прыскал, не то что себя. От нее исходил сильный мускусный запах, будто я того самого волка, что подбросили к нашей двери, понюхал.
— А я в прошлое лето каталась по Волге до Казани. Великолепные виды, и местные очень гостеприимны, но дорога достаточно утомительна.
— О чем речь? — к нам подсел Сигизмунд.
— Мы разговариваем о путешествиях, — ответила она.
— Ясно, но этим сейчас никого не удивишь. В наше время никто не хочет сидеть по домам, и все только и норовят попробовать что-то новое, — он откинулся на спинку дивана. — А вы знали, что «Графиня» оснащена самыми последними изобретениями? — он окинул нас внимательным взглядом, но ни мне, ни даме нечего было ответить. — Паровые машины теперь работают гораздо эффективнее благодаря новой конструкции котлов.
— Ну-ка, ну-ка, — к нам повернулся Андрей, который до этого беседовал с пожилыми мужчинами о реформе. — Расскажите-ка об этом поподробнее.
Ну ясно, хочет сделать очередную запись в свой блокнот. Мне же были неинтересны эти разговоры, поэтому я быстро допил вино, встал и двинулся к барной стойке.
Пить больше не хотел, ведь даже после одного бокала почувствовал легкое головокружение и нарушение координации.
— Есть что-нибудь безалкогольное? — спросил я.
— Квас, сбитень, вода, — предложил слуга, натирая бокал белым полотенцем.
— Дай воду.
Получив стакан с водой, я оперся спиной о стену и обвел присутствующих вторым зрением. Болезни некоторых увидел сразу: воспаленное ухо, больные суставы, у некоторых — проблемы со зрением, но ничего серьезного. Оно и понятно, ведь люди, которых мучили боли, узнав, что я знахарь, тут же просили им помочь и убрать недуг.
В салоне было душно, поэтому я вышел на улицу, чтобы подышать прохладным ночным воздухом. Спустившись с надстройки на палубу, медленно подошел к перилам, когда вдруг со стороны кают для третьего класса услышал горестный крик, вырывающийся сквозь рыдания:
— Леня, сынок, живи!
Ноги сами понесли меня в сторону крика. Я вбежал в узкий темный коридор и остановился, пытаясь понять, откуда он доносился.
Песен и музыки больше не было слышно, только тревожные разговоры за тонкими дощатыми стенами.
— Леня, попробуй вдохнуть. Ну же! Ты не можешь просто сдаться! — раздался тот же самый женский голос с надрывом прямо за дверью, находящейся слева.
Я взялся за ручку и рванул дверь на себя. Маленькая каюта была до отказа набита людьми. На стене в канделябре горели три свечи, разгоняющие темноту. Все на мгновение уставились на меня, но тут же перевели взгляды на человека, лежащего на узкой деревянной полке-кровати. Я силился разглядеть, что там происходит, но, сколько ни выглядывал через толпу, ничего не мог разглядеть. Только чувствовал тяжелый гнилостный запах. Знакомый запах разлагающейся плоти.
— Пропустите! Я — знахарь! Пришел помочь! — крикнул я и принялся проталкиваться сквозь толпу.
Люди нехотя отходили в сторону, что-то недовольно бормотали, но я не слушал: все мое внимание было приковано к кровати, на которой лежал юноша примерно моего возраста. Он был бледный как полотно, безучастно смотрел перед собой и хрипло дышал.
— Пропустите! — выкрикнул я и довольно грубо отодвинул в сторону тучного мужика в зеленом мундире почтальона, который стоял прямо у кровати и преграждал мне путь.
— Эй! Куда прешь?! — возмутился он, но я даже не взглянул на него.
То, что я увидел, заставило меня остановиться. У юноши были задраны штанины до колена, поэтому я сразу заметил его почерневшие от гангрены стопы. Вот откуда разносился этот тяжелый запах — юноша гнил заживо.
Рядом с ним на коленях стояла пожилая женщина, держала его за руку и, рыдая, говорила:
— Потерпи, внучок. Скоро все закончится. Ты, главное, дыши.
Не говоря ни слова, я склонился над ногой юноши и на голени нарисовал руну «Облегчения боли», а затем руну «Исцеления». Он задышал ровнее и перевел взгляд на меня.
— Кто ты? — еле слышно спросил он.
В это время женщина тоже повернулась ко мне и недоуменно уставилась красными от слез глазами.
— Я — знахарь Устинов, — представился я. — Тебе стало лучше?
— Да, стало. Но… все бесполезно, — еле слышно, одними губами произнес он.
— Не говори так, Ленечка, — женщина поднялась на ноги, повернулась ко мне и молитвенно сложила руки. — Если можете — помогите. Умоляю. Если надо — мою жизнь возьмите, но внуку помогите. Родители уже рукой на него махнули, а я не могу. Вот везу в Тюмень к тамошним докторам, но ему все хуже.
Прежде чем ответить, я переключил зрение и увидел на обеих ногах черные сущности, раздувшиеся до размеров стоп. Болезнь почти на самой грани своего предела, еще чуть-чуть, и процесс будет необратим.
— Я попробую, но ничего не обещаю.
— Спасибо, спасибо, миленький. По гроб жизни буду тебе обязана. Сделаю все, что скажешь. Отдам все, что попросишь, — протараторила она.
— Погодите благодарить. Позже, — махнул я рукой и повернулся к зевакам, которые с интересом наблюдали за мной. — Все на выход!