Башня Богов: испытание человечества
Красивый флип назад делают, чтобы уйти за спину или покрасоваться. Я не красовался. Тело выстрелило меня спиной вперёд, разворачивая в воздухе, и я влетел в незащищённое лицо броненосца выставленным локтем. Он попытался отдёрнуться, но броня на груди добавляла ему веса, а вес — это инерция, а инерцию не отменишь желанием. Локоть вошёл в скулу с тем самым звуком, от которого в зале все морщатся.
Меня отбросило дальше, мимо него. Но разрывать дистанцию я не собирался — с ножевиком дистанция это смерть. Падая, я вцепился в ремень его нагрудной пластины. Рывок развернул тварь боком, ноги её засеменили, ловя равновесие, а я спружинил на землю, мягко, и оказался вплотную. Там, где два длинных клинка бесполезны, а короткая рука человека — нет.
Блеск. Правый нож пошёл снизу мне в живот.
Я поймал запястье. Сжал и вывернул — не аккуратно, до хруста, чувствуя, как поддаются мелкие кости. Нож выпал, канул в синюю траву. Броненосец захрипел, попытался достать меня вторым — я вжался в него грудью, лишая замаха, и он ткнул мне коленом в бок.
Больно. Но лишь настолько, чтобы отметить: удар был, я его пережил, дальше. Раньше от такого меня бы согнуло. Сейчас боль пришла и ушла, как гость, которого не звали, — заглянул, не задержался.
— Да что за хрень с моим телом, — почти весело выдохнул я и врезал ему лбом в подбородок.
Голова твари дёрнулась. Я не дал ей вернуться — перехватил его вторую руку, ту, что ещё сжимала клинок, и вывернул к нему же. Рукоять под моими пальцами легла как влитая, будто её точили под человеческую кисть, а не под его лапу. Броненосец понял. Дёрнулся всем телом, пытаясь оторвать меня, разорвать этот смертельный клинч, где всё его преимущество превращалось в гирю на ногах.
Поздно.
Я вырвал клинок из его слабеющих пальцев и загнал ему под пластину, снизу вверх, туда, где кожа тонкая и нет ничего, кроме мяса. Лезвие вошло легко. Слишком легко — я аж замер на миг, не привыкший, что железо режет плоть с такой готовностью.
Кровь ударила из-под брони толчком. Артерия. Хорошо, если так, — артериальное убивает быстро.
Но и с этим он не сдох сразу. Рванулся, хрипя, потянулся скрюченными пальцами к моему горлу. Я провернул нож в ране, разрывая её изнутри, выдернул — и ударил ещё раз, в горло, где брони не было. И ещё. Потому что пока он стоял, вцепившись в меня, две остальные твари не смели напасть — боялись задеть своего. А как только он упадёт, страх кончится.
Значит, он должен упасть уже мёртвым.
Колени броненосца подкосились, когда он уже не дышал. Я оттолкнул тяжёлое тело плечом, и оно завалилось в траву, гулко звякнув пластиной.
В руке у меня остался его клинок. Второй так и лежал в синей траве, там, где выпал. Я шагнул, подхватил его свободной рукой — и впервые за день ощутил в ладонях сразу два чужих клинка, тяжёлых и злых. На поясе у трупа болтались двое опустевших ножен.
«Хочу такие», — вспомнил я собственную дурную мысль, мелькнувшую всего несколько минут назад. Ну вот. Накаркал.
Радоваться было некогда. Едва броненосец рухнул, обе оставшиеся твари сорвались — как я и знал. Одна, почти голая, тупая от ярости, неслась в лоб. Вторая — рваная куртка, та, что поумнее, — пошла в обход. Не на меня.
На людей.
— Вправо! — рявкнул я.
И тут парень с рюкзаком сломался.
Я не осуждаю. Правда. Он видел, как я не бросился спасать того мужика на поляне, и сделал единственный вывод, какой мог сделать перепуганный человек: этот псих держит нас щитом. И когда рваная куртка пошла на них, парень рванул не вправо, в чистый просвет, куда я гнал, а в противоположную сторону. В лес. Один.
Из необычной добычи, которую стоило бы изучить, он в одну секунду стал обычной. Бегущей.
Рваная куртка не стала спорить с такой удачей. Изменила дугу легко, без усилия, догнала его в три шага, поймала за лямку и дёрнула назад. Парень опрокинулся, приложился затылком о корень. Я услышал хрип.
И бросился — но не к нему. Спасти было уже нельзя: между ним и смертью оставалась одна занесённая рука. А вот убить того, кто занёс, — можно. Заодно.
Голого, летевшего на меня, я встретил, не глядя ему в глаза, — ушёл в сторону, пропуская мимо, и коротко полоснул ножом под коленом, где сухожилие. Нога сложилась, он с воем зарылся лицом в траву. Не добил — отложил. Потому что рваная куртка была опаснее, и она уже отпускала мёртвого парня, разворачиваясь ко мне.
И вот тут я впервые за день чуть не влип.
Кинжалы в руках были чужие. Баланс, длина, вес — всё не моё, не привычное, не разношенное годами. Я метнулся к твари так же, как только что к остальным, — вплотную, чтобы работать коротко. И промахнулся по расстоянию на какие-то полпальца. Мозг всё ещё считал, что у меня в руках голые кулаки, а не сталь, которая достаёт дальше.
Длинная рука хлестнула мне по лицу. Я успел отдёрнуться, и когти — или что там у них было на пальцах — прошли по щеке горячей полосой, распахав кожу. Не глубоко. Но кровь сразу залила глаз, и мир справа стал красным и мутным.
Твари это понравилось. Она поняла, что я тоже режусь. Что я не бог, а мясо, которое просто дороже дерётся.
Она пошла на меня всерьёз — размашисто, длинно, стараясь достать с той дистанции, где мои короткие клинки бесполезны, а её руки — как две плети с крючьями на концах. Раз, другой. Я уходил, приседал, разрывал угол, и злился — потому что уходить это не убивать, а каждая лишняя секунда работала на неё: где-то в лесу могли услышать, могли прийти ещё.
Хватит танцевать.
На третьем замахе я не стал уходить. Я шагнул внутрь удара — под руку, а не от неё, — и рука твари прошла у меня над плечом, впустую. А я оказался там, куда так рвался с самого начала: вплотную. Левым кинжалом снизу вверх — в подмышку, где у всего, похожего на человека, проходят сосуды. Правым — почти сразу — в бок, под рёбра.
Тварь взвыла, дёрнулась, попыталась обхватить меня руками и утащить за собой на землю. Я не дал. Провернул оба клинка, выдернул, отступил на полшага — и всадил снова, коротко, часто, туда и сюда. То, что в протоколах вскрытия называют «множественными, не совместимыми с жизнью».
Она осела. Медленно, будто из неё выпускали воздух.
А голый как раз дополз. На локтях, волоча испорченную ногу и ненависть в мутных глазах, он тянулся ко мне длинной рукой — из последних сил, тупо, упрямо.
Я развернулся и одним ударом в основание шеи закончил то, что начал под коленом.
Он затих.
Тишина упала на поляну разом, будто кто-то выключил звук. Только за спиной у меня плакала Аня — тихо, зажимая рот ладонью, честно стараясь не издать ни звука. Молодец. Даже сейчас — молодец.
Оставался один. Тот самый первый, разведчик, — что вышел на поляну раньше всех и одним движением свернул шею крикливой тётке. Всё это время он в драку не лез: стоял поодаль, над её телом, и смотрел, как я разбираю его свиту, с тем же ленивым интересом, с каким они все глядели на нас поначалу. Теперь этот интерес выходил ему боком. Он запоздало качнулся к просвету между стволами — уйти, привести ещё, — но я уже шёл к нему, и ноги мои оказались быстрее его расчёта. Он не успел ни отскочить, ни махнуть длинной рукой. Я поднырнул под неё и вогнал кинжал под челюсть, снизу вверх, до самой рукояти. Разведчик обмяк и осел рядом с той, кого убил, — рыжий хвост к рыжему хвосту.
Не из жестокости. Из арифметики: живой разведчик за спиной — это гонец, который приведёт остальных. Теперь не приведёт. Я вернулся к броненосцу.
Стащил ножны — двое, кожаные, потёртые чужими руками. Пристроил на пояс. Обтёр оба лезвия — трава под клинками стала грязно-фиолетовой — и загнал их по местам. Кинжалы. Не ножи. Короткие, тяжёлые, злые, с формой, которую придумывали не для красоты, а для дела.
Мои первые.
Разглядывая ремень с ножнами, я заметил на коже, у самой пряжки, ряд насечек. Мелких, аккуратных, нанесённых ножом — одна к одной. Я насчитал не сразу. Больше двадцати. И понял, что это такое, потому что сам однажды видел похожее — на прикладе у одного человека, с которым лучше бы не встречаться.
Счёт. Броненосец вёл счёт. Тем, кого убил.
Двадцать с лишним зарубок. Двадцать с лишним таких, как мы, — до нас. Двадцать с лишним хабов, полян, испуганных людей, которые тоже кого-то за собой оставили дома. От этой мысли по спине пробежал холод, куда более честный, чем от самой драки. Мы тут не первые. И, если верить зарубкам, обычно всё кончалось иначе.
Я провёл большим пальцем по свежему, ещё не тронутому участку кожи рядом с последней насечкой. Места на новую хватало.
Ну уж нет, ушастый. Это уже мой ремень. И счёт теперь мой.
Щека горела. Я тронул её тыльной стороной ладони — кровь уже не текла, только стягивала кожу подсохшей коркой. Быстро. Слишком быстро для такого пореза. Ещё одна мелочь, которую тело провернуло за моей спиной, не спросив.
А ещё я, наконец, заметил то, чего не должно было быть.
Я не устал.
После всего — после прыжков, ударов, флипа со ствола, после того, как я вложился в эту драку так, что нормальный человек уже лежал бы рядом с трупами, хватая ртом воздух, — сердце стучало ровно. Мышцы не ныли. Наоборот. Внутри кипела та жадная, злая энергия, которая требовала ещё. Ещё движения, ещё темпа, ещё работы. Знакомая до тошноты. Это была не бодрость победителя. Это была моя болезнь — та самая, что всю жизнь гнала меня вперёд под угрозой развалиться, если остановлюсь. Только теперь и она стала другой. Больше. Голоднее.
Башня починила мне колено. Дала тело без потолка. А вот поводок оставила прежний. Двигайся — или сгниёшь. Просто теперь и цена движения, и цена остановки выросли вместе с силой.
Отдыхать было нельзя. В прямом, физиологическом смысле. Даже если бы вокруг не валялись свежие трупы, на запах которых уже наверняка кто-то шёл.
И странно: в тот миг, когда сталь легла на пояс, я почувствовал не облегчение даже, а какую-то тихую, звериную удовлетворённость. Будто в этом безумном лесу мне впервые что-то принадлежало по праву. Отнял — значит, моё.
Я обернулся. Из всей поляны нас осталось двое.
Парень с рюкзаком лежал на спине и смотрел в лиловое небо глазами, в которых застыл вопрос — почему всё кончилось не в старости, не в своей постели, не под руками внуков, а здесь, в синей траве чужого мира. Имени его я так и не узнал. Поодаль остывали мужики. Ещё дальше — бобриха, и её рыжий хвост неожиданно гармонично лежал на синем.
А передо мной стояла Аня. Живая. Целая. Ни царапины.
Она смотрела на меня, прижав ладони к губам, и в глазах у неё был страх — тот самый, правильный, здоровый страх человека, который своими глазами увидел, что я делаю с теми, кто мешает. Такой страх я понимал. Ждал. Он был честным.
Вот только под ним, глубже, пряталось что-то ещё. И это «что-то» на страх не походило.
Я подошёл — медленно, чтобы не спугнуть, не сломать так же, как сломались мужики и парень.
— Посмотри на меня, — сказал я.
Она подняла глаза. Слёзы потекли сильнее.
— Дыши. Вдох. Выдох. Вот так.
Она послушалась. Плохо, рвано, но послушалась. Значит, ещё держится. Значит, с ней можно идти дальше.
— Шестеро их было, — сказал я, скорее себе, оглядывая тела. — Пятеро тут, на поляне. Шестого я снял ещё до вас, час назад, в другом конце леса. И на всех — одни доспехи да двое ножей на всю компанию. Остальное — тряпьё с чужого плеча.
— И что это значит? — прошептала Аня.
— Что эти твари не местные. — Я кивнул на кинжалы у себя на поясе. — Они это добыли. Забрали у кого-то, кого убили до нас. Как я — у него. Значит, они такие же, как мы. Игроки. Только вошли раньше и уже успели пограбить.
Я говорил — и смотрел на неё. На то, как она слушает. Слишком собранно для человека, у которого пять минут назад на глазах раздавили полдюжины людей. Она кивала в нужных местах. Уточняла. Складывала.
Я списал это на шок. Второй раз за день. Уже почти привычно.
— Слушай, — тихо сказала она вдруг. — А тебе… там, вначале, в белом… система что-нибудь давала? Ну, кроме экрана.
Вопрос был лёгкий. Между делом. Так спрашивают о ерунде, чтобы отвлечься. Но что-то в нём мне не понравилось. Может, то, что она задала его сейчас — стоя посреди остывающих тел, в чужой крови, не спросив ни как меня зовут, ни куда мы идём. Сразу — про то, что дала система.
— Показала пару фокусов, — ответил я ровно. И не добавил ни слова про колено, ни про дополнительную жизнь, ни про строчку «первый участник». — А тебе?
— Мне — ничего, — она пожала плечами и отвела глаза. — Только время на экране. И всё.
— Понятно, — сказал я.
И подумал: врёшь. Не знаю зачем, не знаю о чём, но врёшь. Потому что «ничего» так не отводят взгляд.
Вслух, конечно, ничего не сказал.
— Пойдём. Стоять нельзя. На кровь и тела сюда потянется всякое.
— Куда?
— Пока — подальше отсюда. Там разберёмся.
Она кивнула, ещё раз оглянулась на мёртвых — и пошла за мной.
Я взял темп сразу — быстрый, злой, тот, который тело просило и который заглушал в мышцах начинающийся зуд. Аня почти сразу начала отставать, потом подстроилась, дыша через раз. Я слышал по её шагам, что она на пределе. Обычный человек после такого стресса шёл бы, спотыкаясь. Она — шла. Держалась. Снова слишком хорошо для той, кем притворялась.
— Не части дыханием, — не оборачиваясь, бросил я. — Носом вдох, ртом выдох. И считай про себя. Отвлекает и от усталости, и от страха.
— Откуда ты… — она сглотнула, — откуда ты всё это знаешь? Как дышать, как стоять, куда бить. Как будто всю жизнь этим занимался.
— Почти всю, — сказал я. — Спорт. Потом… не спорт.
— И теперь вот это. — Не вопрос. Она смотрела мне в спину, я чувствовал этот взгляд лопатками. — Ты как будто не удивляешься. Совсем. Ни лесу, ни тварям, ни себе. Как будто знал заранее.
Я чуть сбавил шаг и посмотрел на неё через плечо. А это, Аня, уже интересный поворот. Обычно перепуганные люди не разбирают, кто как реагирует. Им бы со своим ужасом справиться. А ты вон — подмечаешь. Кто удивляется, кто нет.
— Я много чему удивляюсь, — ровно ответил я. — Просто молча. Так дольше живёшь.
Она поняла, что перегнула, и опустила глаза.
— Извини. Я не то хотела.
— Всё ты хотела, — сказал я, но беззлобно, и снова отвернулся.
И, делая следующий шаг прочь с поляны, поймал себя на глупой, неуместной мысли: из двадцати пяти человек, стоявших час назад в хабе, рядом со мной уцелела именно она. Единственная.
Очень удачливая девушка.
Или очень неслучайная.
Я гнал эту мысль от себя всю дорогу, пока мы уходили от поляны в глубину синего леса. Гнал — а она возвращалась, как та самая заноза, которую вроде вытащил, а палец всё равно ноет. Слишком собранная. Слишком любопытная. Слишком живая там, где живых не осталось. И это её «мне — ничего», сказанное в чужую кровь, с отведёнными глазами.
Может, я просто параноик, которого только что впервые в жизни попытались убить полдюжины раз за один час. Имею право.
А может, и нет.
Тогда я ещё не знал, какой из двух вариантов верный. И, если честно, зря.
Глава 8
— Быстрее, — сказал я, и Аня чуть не влетела мне в спину, потому что «быстрее» у меня получалось уже почти бегом.
Не потому, что за нами шли. За нами пока никто не шёл. Просто мышцы в бёдрах горели тем тянущим, злым зудом, который я знал двадцать лет и который сейчас, после драки, вместо того чтобы утихнуть, только раскочегарился. Тело, распробовав кровь, требовало ещё темпа. Остановишься на минуту — застой. Застой — это боль, а потом хуже боли. Так что я гнал. А Аня платила за мою болезнь своими лёгкими.
— Я… не могу так, — выдохнула она и вцепилась в красный ствол. Ладонь скользнула по коре, оставив тёмную полосу — не то её пот, не то чужая кровь, которой мы оба были заляпаны по локоть. — Дай… секунду.
Секунды у меня не было. Но и тащить её волоком — тоже не выход. Я огляделся.
Впереди слева три ствола сошлись близко — почти шалаш, красная колонна к красной колонне, а между ними тень и просвет наружу, откуда видно два прохода в лесу. Место, где можно сесть спиной к дереву и смотреть, кто идёт. Лучшее, что предлагал этот лес, а он не расщедривался.
— Туда, — я кивнул. — Пять минут. Больше не проси.
Она не спорила. Дошла до стволов, почти упала между ними, обхватила колени. Я остался на входе — вполоборота, так, чтобы держать оба прохода и краем глаза её. Садиться сам не стал. Мне садиться было нельзя.
Синий лес молчал. Тот самый нехороший вид тишины, когда кажется, что она тебя слушает.
— Дыши, — сказал я, не глядя. — Носом. Считай до четырёх на вдохе.
— Ты это уже говорил.
— Значит, работает.
Она коротко, нервно то ли фыркнула, то ли всхлипнула. Хороший знак. Кто способен на насмешку, тот ещё не сломался окончательно.
Минуту мы молчали. Я смотрел в проходы. Она смотрела на меня — я чувствовал это лопатками, как весь последний час, — и наконец не выдержала:
— Ты вообще устаёшь?
Вопрос упал точно в то место, куда я сам старался не смотреть.
— Устаю, — соврал я.
— Врёшь. — Голос у неё был тихий и уже почти ровный. Слишком ровный. — Ты бежал так, будто мог бежать до вечера. И сейчас не сел. Все садятся, когда можно. А ты стоишь.
Я обернулся. Она сидела, прижав к груди колени, бледная, зарёванная, в чужих кровавых разводах — жалкая, если смотреть глазами. И глаза внимательные. Слишком.
Можно было отмолчаться. Я так и делал последние часы — глотал вопросы, кивал в никуда, держал всё при себе. Проверенная тактика: чем меньше о тебе знают, тем меньше на тебя ставят. Но мы теперь одни. Двое на весь этот мёртвый лес. И если она пойдёт со мной дальше — а другого варианта у неё не было, — то будет спотыкаться о мои странности на каждом шагу. А человек, который спотыкается и не понимает обо что, начинает бояться сильнее, чем нужно. Или начинает додумывать. Мне не годилось ни то, ни другое.
Так что я решил дать ей кусок правды. Настоящий. Просто не весь.
— Я не сажусь, — сказал я, — потому что мне нельзя.
— В смысле — опасно? Из-за тварей?
— В смысле — мне физически нельзя останавливаться. — Я снова отвернулся к проходам, так проще говорить о таком. — У меня болезнь. Врождённая. Очень редкая — врачи мне как-то сказали, один на миллион, что-то около. Может, привирали, чтоб я гордился.
— Какая болезнь?
— Мышцы. — Я подбирал слова, как всегда подбирал, когда приходилось это объяснять чужому человеку. Их было немного, объяснений. — У нормального человека мышца растёт медленно и уходит медленно. Не тренируешься месяц — ну, чуть сдал, потом наверстал. У меня всё то же самое, только на сумасшедшей скорости. Даёшь нагрузку — тело отвечает так, что любой качок удавится от зависти. За неделю — то, на что другим нужны годы. Но стоит остановиться…
Я замолчал на секунду, потому что эту часть всегда произносить было противно.
— Стоит остановиться — и оно так же быстро жрёт само себя. Не за годы. За недели. Мышцы уходят, за ними суставы, и человек из спортсмена превращается в лежачего. Быстро. Показательно.
Аня молчала. Я слышал, как она перестала часто дышать — заслушалась.
— Поэтому я всю жизнь двигался, — сказал я. — С детства. Не «занимался спортом» — жил в спорте, потому что иначе развалился бы. Другие бегали за медалью. Я бегал, чтоб ходить. Пропустишь режим на пару недель — и всё, ищи трость. Такая награда от природы: тело чемпиона в аренду, с условием — не сметь останавливаться.
— Это же… — она запнулась. — Это же ад.
— Это привычка, — поправил я. — К аду тоже привыкаешь, если в нём родился. — Я усмехнулся, скорее в проходы, чем ей. — Знаешь, что смешнее всего? У меня даже вотпуск толком не получалось. Все на пляж лежать, а мне лежать нельзя. Я на том пляже наматывал круги, пока люди загорали. Дети думали, что я тренер.
Она издала звук — короткий, влажный, но всё-таки почти смех. Уже лучше.
— А колено? — вдруг спросила она. — Ты вначале хромал. Я видела, в хабе. А теперь — вон как прыгаешь.
Внимательная. Опять.
— Колено я сломал, — сказал я. — Давно. Не в спорте. В спорте меня к тому времени уже не было — с такой биографией в большой спорт не берут, чуть что не так с анализами, и до свидания. Оказался там, где деньги платят за то, чтоб ты бил и терпел. И однажды доигрался. Колено всмятку. А мне, сама понимаешь, нельзя было ни лечь, ни залечь. Так и таскался. Работал курьером. Хромой курьер — это, я тебе скажу, отдельный жанр комедии.
— А в Башне?
Вот тут я на секунду завис. Не потому, что не знал ответа. Потому что знал слишком хорошо, а говорить всё не собирался.
— В Башне мне колено починили, — сказал я ровно. — Тело… подлатали. Здорово подлатали, врать не буду. Я так давно не двигался без боли, что уже забыл, как это.
— А болезнь?
— А болезнь оставили, — сказал я.
И замолчал. Потому что вслух дальше идти было не нужно, а про себя я это додумывал уже второй час.
Они меня чинили. Колено, суставы, всё, что за годы боёв и курьерства превратилось в труху. Кто-то там, в белом, прошёлся по мне и убрал поломки, как убирают опечатки в тексте. И этот кто-то не мог не увидеть болезнь. Она у меня в самой основе, в том, как мышца растёт и умирает, — её не пропустишь, если умеешь чинить колени. Значит, увидели. И оставили. Осознанно.
Не по недосмотру. Как ошейник собаке, с которой сняли поводок, — я эту мысль уже думал днём и теперь думал снова, злее. Тело без потолка мне выдали. А болезнь — двигатель, который гонит меня вперёд под страхом сгнить, — оставили при мне нарочно. Чтобы я не мог сесть. Не мог отсидеться, отлежаться, переждать. Чтобы шёл. Всегда шёл, куда им надо, потому что стоять для меня — смерть медленнее, но вернее любой твари.
Отличный кнут. Вживлённый. Курьерская контора и та до такого не додумалась, а мечтала.
Вслух я, конечно, ничего этого не сказал. Аня и так смотрела на меня так, будто впервые увидела не машину для убийства, а человека. Пусть побудет.
— Значит, тебе нельзя отдыхать, — тихо сказала она. — Совсем.
— Мало, — уточнил я. — Пять минут — можно. Час — уже плохо. Так что твои пять почти вышли.
— А ночью? Спать-то надо.
— Надо. — Я и сам об этом думал, без радости. — Буду спать вполглаза. И недолго. Как-нибудь.
Она помолчала. А потом сказала совсем другое — и вот тут у меня внутри что-то тихо щёлкнуло.
— Мне бы твою болезнь, — сказала она. — Хоть двигаться заставляет. А то я в том белом чуть не осталась навсегда.
— В каком белом? — я обернулся.
— Ну… в самом начале. — Она смотрела не на меня — куда-то в проход, в лес, будто снова там оказалась. — Когда отсчёт закончился. У тебя же был отсчёт? Экран, цифры вниз.
— Был.
— И у меня. А потом, когда добежало до нуля… — Она свела брови, вспоминая, и говорила медленно, аккуратно, словно боялась расплескать. — Меня не сразу сюда кинуло. Сначала было белое. Пусто. Как будто я стою в тумане, и он без конца, во все стороны. И тихо. Совсем.
Я слушал очень внимательно и старался, чтобы это не читалось на лице.
Потому что у меня такого не было.
У меня отсчёт добежал до нуля — и всё. Ноль, темнота на долю секунды, и вот он, этот лес, синяя трава под подошвами. Никакого тумана. Никакого белого «после». Меня выплюнуло сюда сразу, как посылку в люк.
— И что там, в белом? — спросил я как можно ровнее.
— Я стояла, — сказала она. — И вдалеке… — Она сглотнула. — Вдалеке в этом тумане была Башня. Прямо в небе висела. Огромная. Я её видела снаружи, до всего, когда нас туда затягивало, — такую же. И вот она стояла там, в белом, далеко, и я на неё смотрела.
— И всё?
— Нет. — Аня подняла на меня глаза, и в них было что-то, чего я не сумел сразу назвать. Не страх. Не бред. Уверенность. — Рядом с ней были люди. Наверху. Маленькие, как точки, но люди — руки, головы, силуэты. Они стояли высоко, у самой Башни, и смотрели вниз. На нас. На всё это. — Она обвела рукой лес, кровь, тишину. — Я тогда подумала: это они. Хозяева. Те, кто всё это устроил. Они где-то там, наверху, и смотрят, как мы тут.
В шалаше из трёх стволов стало очень тихо.
Я стоял, держал взглядом два прохода и чужой мёртвый лес и очень старался, чтобы лицо оставалось скучным.
Хозяева. Люди наверху, у самой Башни. Она их видела. А я — нет. У меня не было ни тумана, ни Башни в небе, ни силуэтов. Меня система провела мимо всего этого коридором, коротким и глухим, и высыпала сразу в траву.
Почему у неё было видение, которого не было у меня?
Можно было списать на что угодно. На то, что у каждого свой вход, свой ролик на загрузке — у меня один, у неё другой. На шок, который дорисовывает картинки. На то, что она бухгалтер с богатым воображением, а я тупой бегун, которому система решила не показывать кино. Логичных объяснений — вагон.
Только все они мне почему-то не нравились.