Башня Богов: испытание человечества
— Хозяева, значит, — сказал я. Ровно, чуть насмешливо, чтобы не спугнуть. — Стояли, смотрели, попкорн жевали.
— Не смейся, — она даже не обиделась, только тише стала. — Я знаю, как это звучит. Может, привиделось. Стресс, туман, я себя плохо помню. Но оно было ярче, чем всё остальное. Ярче тварей. Ярче хаба. Я и тебя-то помню хуже, чем эти силуэты.
— А сколько их было? — спросил я. — Людей наверху.
Она задумалась. Слишком коротко для того, кто вспоминает бред.
— Несколько. Пять, может, шесть. Стояли группой.
— Лица видела?
— Нет, далеко. Но один был выше остальных. И вроде… — она осеклась. — Не знаю. Не важно.
«Вроде» она проглотила. А я запомнил.
— Ладно, — сказал я. — Хозяева так хозяева. Спросим у них при случае, где тут выход. Раз ты всё про выход спрашиваешь.
Я бросил это как шутку. И следил за её лицом.
Она не дёрнулась. Но и не улыбнулась.
— Так есть выход или нет? — спросила она снова. Третий раз за день, если считать поляну. — Ты же должен был что-то понять. Ты дольше здесь.
— Я здесь ровно столько же, сколько ты, — сказал я. — Час с небольшим. С чего ты взяла, что дольше?
Пауза. Короткая. Но была.
— Показалось, — сказала Аня. — Ты так уверенно себя ведёшь. Будто уже всё знаешь.
— Уверенно себя ведёт тот, кто хочет дожить до вечера, — ответил я. — А знаю я ровно одно: пока стоим — умрём. Пошли.
Я протянул руку. Она посмотрела на неё, потом на меня — и взялась. Ладонь была холодная, но хватка твёрдая. Слишком твёрдая для того, кто пять минут назад не мог отдышаться.
Я поднял её одним движением, легче, чем ожидал, — опять это дурацкое тело, — и она на секунду оказалась близко, лицом к лицу. Зарёванная, бледная, живая. И глаза — спокойные. Совсем не такие, какими им полагалось быть у человека, который час назад чудом уцелел в мясорубке.
Я списал это на шок. В третий или четвёртый раз за день. Уже даже не считал.
Но зерно, которое она обронила на поляне своим «мне — ничего», проросло и дало второй росток. Слишком много «сбоев» для одной перепуганной девочки. Слишком точные вопросы. Слишком быстро успокоилась. Видение, которого не было у меня. И это упрямое, из раза в раз, — где выход, где выход, где выход.
Я гнал сомнение, а оно возвращалось. Как всегда.
— Идём, — сказал я вслух. — Держись за мной. И если снова начнёшь видеть свою Башню в небе — сначала скажи мне, потом падай в обморок. Именно в таком порядке.
— Договорились, — сказала она.
И почти улыбнулась.
Мы вышли из тени трёх стволов обратно в лес. Я взял темп чуть мягче — не для себя, для неё, — и в этот раз болезнь позволила, значит, пяти минут ей хватило хоть немного выровняться. Синяя трава шелестела под ногами. Лиловое небо не давало тени. Два часа в этом мире, и я уже начал ненавидеть каждый его цвет.
Мы прошли шагов сто, может, полтораста. Лес пошёл гуще — стволы ближе, просветы уже, обзор хуже. Мне это не нравилось, но другого пути в ту сторону не было, а возвращаться на кровь и трупы было ещё хуже.
И тогда я услышал.
Не скуслиный звук. Я уже выучил, как они ходят: длинноногие, они двигались скользяще, но с этой их вечной жадной поспешностью, с лёгким подволакиванием, будто тело всегда чуть впереди намерения. Их шаг я слышал как охоту.
А это было другое.
Шаг ровный. Спокойный. Раз — и пауза, два — и пауза. Так ходит не тот, кто крадётся, и не тот, кто гонит добычу. Так ходит тот, кто идёт по своему лесу и знает, что здесь он хозяин. Тихо — но не пугливо. Уверенно. И, что хуже всего, этот кто-то не боялся, что его услышат. Он даже не старался. Он шёл в открытую, зная, что тишина работает на него, а не против.
Я встал. Аня врезалась в мою спину и застыла, поняв по мне, что что-то не так.
— Стой, — выдохнул я одними губами и потянул кинжалы из ножен. Оба легли в ладони знакомой уже тяжестью. Двадцать с лишним чужих зарубок на ремне. Плюс шесть моих. Плюс, похоже, сейчас будет ещё.
Шаги приблизились. Обошли ствол справа — не с той стороны, откуда я ждал, а грамотно, по дуге, отрезая мне лёгкий отход. Как броненосец на поляне. Только у броненосца в этом была тупая звериная хитрость, а здесь — что-то другое. Расчёт. Мысль.
Из-за красного ствола вышла фигура.
Замотанная в белое — не в тряпьё скуслов, не в чужое рваньё, а в настоящую ткань, обмотанную вокруг тела с толком, скрывающую лицо. Двигалась не как тварь. Не рвано, не жадно. Плавно, экономно, с той спокойной осознанностью, с какой двигаются те, кто убивал много и знает цену каждому лишнему движению. Ни страха. Ни спешки. Так не ходит добыча. Так ходит тот, кто добычу ищет.
Я перехватил кинжалы удобнее и развернулся всем корпусом, закрывая Аню, прикидывая дистанцию, замах, чем эта штука вооружена и как быстро окажется вплотную. Готовился к худшему. Худшее в этом лесу приходило регулярно и без стука.
Фигура сделала ещё шаг — в узкую полосу лилового света между стволами, — и белая ткань на плечах чуть сползла.
И я понял, кого вижу.
Это была женщина.
Не тварь, напялившая тряпьё с чужого плеча. Женщина — с плечами, с талией, с осанкой, которой не бывает у того, кто провёл жизнь в бегах и страхе. Она стояла в трёх шагах, спокойная, как будто это я забрёл к ней в гости, а не наоборот, и не спешила ни бить, ни говорить. Просто разглядывала нас — меня с двумя чужими кинжалами, Аню за моим плечом, — с ленивым, почти скучающим интересом. Так смотрит не жертва. И не хищник, который голоден. Так смотрит тот, кто уже поел и теперь выбирает, во что бы поиграть.
За её спиной, под белой тканью, что-то шевельнулось. Медленно. Крупно. Совсем не по-человечески.
И я вдруг очень пожалел, что во всём этом мёртвом лесу мне достался в собеседники не очередной длиннорукий дурак с дубиной, а вот это — что-то, что не боялось ни меня, ни моих ножей, ни тишины.
Кто, чёрт возьми, чувствует себя хозяином там, где хозяев не бывает?
Глава 9
Женщина в белом подняла руки — ладонями вперёд, показывая, что они пусты, — и я на всякий случай приготовился к тому, что сейчас эти пустые ладони сделают со мной что-нибудь нехорошее.
Не сделали. Вместо этого она заговорила. И то, что она сказала, вышибло из меня всю боевую собранность вернее любого удара.
— Вы не подскажете, — произнесла она мягко, почти светски, — как пройти в библиотеку?
Я стоял с двумя кинжалами наготове, заляпанный чужой кровью по локоть, посреди леса, который только что сожрал у меня на глазах половину пришедших со мной людей. И меня спрашивали про библиотеку.
Мозг сделал то, что делает любой мозг, когда абсурд превышает допустимую дозу, — на секунду завис. Просто перестал считать её угрозой, потому что угрозы про библиотеки не спрашивают. И в эту самую секунду я поймал себя на том, что почти опустил нож.
Почти.
— Смотря какая библиотека, — сказал я, возвращая клинок туда, где ему было положено быть. Голос вышел ровным, хотя внутри всё ещё звенела растяжка между «бей» и «а что это вообще было». — Пока я тут видел только лес. И трупы. Из книг — ни одной.
— Жаль, — сказала она без всякого сожаления. — Хорошая библиотека многое бы тебе объяснила.
И скинула балахон.
Белая ткань стекла с плеч и осела на синюю траву, как сброшенная кожа. А под ней оказалось то, к чему меня не подготовил бы никакой лес.
Рога. Два, у висков, изгибались назад, и у оснований их охватывали гладкие металлические кольца — не украшение, слишком плотно, слишком по-рабочему они сидели, будто вросли. Волосы — рыжие, но не как у бобрихи из супермаркетовой краски, а настоящим, злым огнём, который в лиловом свете горел ещё ярче. Кожа, ремни, пластины чёрной кожи, собранные в нечто среднее между доспехом и издевательством над самим понятием доспеха, — оно закрывало ровно столько, чтобы взгляд цеплялся за всё, что не закрыто, и путался.
А за спиной, неспешно, с тихим кожаным шорохом, развернулись крылья. Перепончатые, тёмные, с прожилками, они поймали свет между синих листьев — и на секунду вся эта чушь с красными стволами и лиловым небом показалась мне даже уместной. Потому что к чему ещё прилагаются такие крылья, если не к сумасшедшему миру.
Демоница. Иначе не назвать.
За моей спиной Аня втянула воздух — резко, коротко. Я, не оборачиваясь, чуть двинул локтем назад: тихо. Она поняла, замерла.
— Ну вот, — удовлетворённо сказала демоница, разглядывая наши лица. — Теперь смотрите как надо. С уважением.
— С осторожностью, — поправил я.
— Это одно и то же. — Она улыбнулась, и в улыбке мелькнули клыки — аккуратные, но настоящие. — У умных.
Я не убрал кинжалы. Но и не бросился. Она стояла в трёх шагах, с пустыми руками, крылья держала расправленными не для атаки — для баланса, как держат руки, когда готовы в любую секунду сорваться с места. Всё в ней говорило, что дерётся она давно и хорошо. И всё говорило, что прямо сейчас драться она не собирается.
— Кто ты? — спросил я.
— А вот это, — она подняла палец, — правильный первый вопрос. Не «что тебе надо» и не «пожалуйста, не убивай». Сразу — «кто ты». — Она склонила голову набок, разглядывая меня заново, уже с чем-то вроде интереса. — Мне нравится. Отвечу так: я — та, кто в этом лесу живёт дольше, чем ваш вид помнит собственные сказки про таких, как я.
— Это не ответ.
— Это ровно столько ответа, сколько тебе сейчас полезно. — Она сделала шаг — не к нам, а вбок, обходя, и я поворачивался за ней, не давая зайти сбоку. Она это отметила и одобрительно хмыкнула. — Зови Каристой. Имя как имя. Тебе всё равно не выговорить то, которым меня звали дома.
— Женя, — сказал я. И не стал добавлять, что «дома» у меня тоже осталось за наглухо запертой дверью.
— Женя, — повторила она, будто пробуя слово на вкус. — Коротко. Мне подходит.
— Зачем ты вышла? — Я не собирался играть в её загадки дольше, чем нужно. — Не за библиотекой же.
— Затем, что вы очень шумные, — сказала она просто. — И очень живые. В этом лесу такое сочетание долго не живёт. Мне стало любопытно, кто из вас двоих виноват в том, что вы до сих пор дышите. — Её взгляд скользнул по кинжалам на моём поясе, по крови на руках, по тому, как я стоял. И остановился на мне. — Теперь вижу. Виноват ты.
— А библиотека тогда зачем?
Кариста улыбнулась шире — довольная, будто я наконец задал вопрос, которого она ждала.
— А это была проверка, дурень. — Она произнесла «дурень» почти ласково. — Я вышла к человеку с двумя ножами и полным лесом свежих трупов за спиной. Если бы в тебе командовали рефлексы, ты бы уже бросился. Или сбежал. А ты — завис. На одну секунду перестал держать нож так, будто собираешься им работать. Абсурд сбил тебе прицел. Значит, в этой симпатичной злой голове рулит не только зверь. Есть кто-то, кто умеет удивляться. — Она пожала плечами, и крылья при этом качнулись. — С теми, у кого рулит только зверь, я не разговариваю. Их я обхожу стороной. Или ем.
— А со мной, значит, поговоришь.
— С тобой, значит, поговорю. Немного. — Она подняла палец. — Ровно немного. Дальше слушай внимательно, потому что повторять я не люблю, а времени у нас меньше, чем тебе кажется.
Она опустилась — не села, а как-то плавно сложилась на одно колено, и это движение вышло у неё до того естественным и до того нечеловеческим одновременно, что у меня по коже прошёл холод. Крылья она собрала за спиной. И заговорила — уже без насмешки, ровно и быстро, как говорят, когда каждое слово на счету.
— Этот лес — не лес. Это этаж. Первый. И он живёт по одному-единственному закону, который тебе надо вбить себе под череп прямо сейчас, если хочешь с него уйти. — Она смотрела мне в глаза. — Он не выпустит вас, пока на нём жива хотя бы одна из двух сторон.
— Двух сторон, — повторил я.
— Люди — раз. — Она загнула палец. — Твари, которых вы так изящно тут раскладываете, — два. Пока жив хотя бы один человек и хотя бы один из них, этаж закрыт. Наглухо. Он будет гонять вас кругами. Будет подбрасывать вам встречи. Будет ждать, пока кто-то кого-то дорежет. А если вы затянете и заскучаете — подкинет новых. Свежих. И не факт, что таких же простых, как эти длиннорукие.
— То есть выход, — медленно сказал я, и краем глаза поймал, как за моей спиной напряглась Аня при этом слове, — это добить их всех.
— Или сдохнуть самим, и тогда выйдут они. — Кариста развела руками. — Башня не любит ничьих. Она любит, когда точка поставлена. Любой ценой и любой стороной.
Вот, значит, как. Не квест, не лабиринт, не «дойди до двери». Королевская битва в декорациях детского сна. Победил, забрал, пошёл дальше — я почти так и сформулировал сам, когда снимал кинжалы с броненосца. Теперь мне это подтвердили вслух, буднично, как расписание автобусов.
— А ты тогда кто в этом раскладе? — спросил я. — Ты не человек. И не эти. Третья сторона?
— Я — зритель, — сказала Кариста. — В первом ряду. Мне повезло — или не повезло — оказаться на этом этаже не по расписанию. Я должна была быть выше. Сильно выше. Но об этом потом, если доживёшь. — Она поднялась одним движением. — Моё дело — смотреть. Башня обожает спектакли, Женя. Она собирает их из таких, как ты, — испуганных, вырванных, ничего не понимающих. И у неё есть одно железное правило для тех, кто смотрит из зала.
— Какое?
— Не подсказывать актёрам. — Она произнесла это тихо, и в голосе впервые мелькнуло что-то похожее на осторожность. Почти на страх. — Я могу идти рядом. Могу болтать. Могу даже шуметь, сколько влезет, — шум мне не запрещён. Но я не могу пройти этаж за тебя. Не могу сказать, куда идти. Не могу назвать ответ, даже если он вертится у меня на языке и я вижу, как ты тычешься в него лбом. За подсказку из зала со мной сделают то, после чего я буду завидовать вот этим. — Она кивнула туда, где остались трупы. — Так что не жди, что я разложу тебе всё по полочкам. Я дорожу и местом, и языком.
— Тогда какой от тебя толк, — сказал я. Не грубо. По факту.
Она рассмеялась — коротко, с удовольствием.
— О, ты мне нравишься. — И вдруг, без перехода, вскинула ладонь: — Тихо.
Я услышал на долю секунды позже неё. Скользящий шорох слева, за стволами. Знакомый, жадный, с подволакиванием. Скусл. Один, может, два. Шли на наши голоса — мы тут стояли и трепались, как на остановке, а лес слушал.
Я качнулся, разворачиваясь на звук, кинжалы уже в руках. Аня за спиной сжалась. А Кариста…
Кариста сделала шаг в сторону — небрежно, будто разминая ноги, — и вдруг с силой топнула, а следом хлёстко ударила крылом по ближайшему стволу. Треск разнёсся по лесу гулко, зло, совсем в другой стороне от нас — там, куда она была повёрнута. Раз. Другой. Сухой хруст ломающихся веток, будто сквозь чащу пёр кто-то большой и наглый.
Шорох за стволами замер. Потом двинулся — прочь от нас. На новый, громкий, куда более заманчивый звук.
Через несколько секунд лес снова стал тихим.
— Вот тебе и толк, — сказала Кариста, поворачиваясь ко мне. В её глазах плясало холодное веселье. — Я не сказала тебе, куда идти. Не подсказала ответ. Я просто пошумела. Шуметь мне можно. А куда пойдёт голодная тварь, услышав громкий звук, — это уже не моя забота и не моя подсказка. Это, дорогой, её собственный выбор.
Лазейка. Она нашла в правилах щель и просунула туда крыло. И показала мне это нарочно — чтобы я понял, чем она может быть полезна, не нарушив ни буквы своих законов.
Умная. Опасно умная.
— Складно, — сказал я. — А если бы я не понял и полез на тот звук сам?
— Тогда я бы ошиблась в тебе, — спокойно ответила она. — И пошла бы искать зрелище поинтереснее.
За моей спиной шевельнулась Аня. До сих пор она молчала, вжавшись между стволов, но теперь, когда опасность отступила, к ней вернулся голос — и, судя по тому, каким он был, вернулся не в лучшем виде.
— А чего это ты, — сказала она с вызовом, из-за которого пробивалась дрожь, — сразу «дорогой» да «дорогой»? Мы вообще-то только что чуть не сдохли. Все. И ещё непонятно, кто ты такая и на чьей стороне.
Кариста повернула к ней голову. Медленно, с ленцой хищной птицы, которая заметила, что под кустом кто-то запищал.
— О, — протянула она. — А мышка-то умеет пищать.
— Я не мышка.
— Тогда перестань пищать, — всё так же ласково посоветовала Кариста. — Или хотя бы научись делать это красиво. — Она оглядела Аню — сверху вниз, неспешно, оценивающе, — и что-то в этом взгляде мне не понравилось. Не пренебрежение. Пренебрежение я бы понял. Это было другое — так осматривают не соперницу и не жертву, а вещь, в которой что-то не сходится. Загвоздку. Несоответствие в накладной, из-за которого не бьётся весь баланс. — Странная ты, — сказала Кариста тихо, будто самой себе. — Слишком спокойная для мышки. Мышки так не смотрят.
Аня вскинула подбородок и открыла рот.
Я успел раньше — коротко, несильно ткнул её локтем в бок. Она вздрогнула, поймала мой взгляд, и то, что готово было сорваться, проглотила.
Но я запомнил. Потому что Кариста, эта тварь, прожившая тут дольше наших сказок, за одну минуту разглядела в Ане ровно то же, обо что я спотыкался уже полдня. Странность. Несходящийся баланс. И назвала это вслух раньше меня.
— Хватит, — сказал я обеим. — Свои разборки отложите. На этаже полно тех, кто с радостью разберётся с нами всеми быстрее, чем вы друг с другом.
— Как скажешь, дорогой. — Кариста улыбнулась и отвернулась первой, будто теряя к Ане всякий интерес. Но я видел, что интерес она не потеряла. Спрятала.
Она пошла — не оглядываясь, уверенно, выбирая путь между стволами так, словно шла тут тысячу раз. И ни разу не обернулась проверить, идём ли мы следом. Это, пожалуй, задело меня сильнее всего. Она не сомневалась, что пойдём.
А куда нам было деваться. Она — единственное существо в этом лесу, которое знало больше меня и до сих пор не попыталось меня убить. За такое в моём нынешнем положении держатся обеими руками.
— Идём, — тихо сказал я Ане.
Мы двинулись. Я — в двух шагах за рыжей демоницей, ловя ритм её шага. Аня — за мной, и я чувствовал, как она сверлит взглядом спину Каристы, и как в этом взгляде закипает что-то, что при других обстоятельствах я бы назвал обычной женской неприязнью.
При других. Не в этих.
Какое-то время мы шли молча. Кариста читала лес — то клала ладонь на кору, то чуть склоняла голову, будто слушала не ушами, а всей кожей, — и вела нас между стволами уверенно, как по знакомому коридору. Я запоминал маршрут по-своему: где просветы, где тесно, где можно упереться спиной. Старая привычка не доверять чужому провожатому целиком.
А потом я решил проверить одну вещь.
— Кариста, — сказал я негромко. — А те, кто смотрит спектакль, — они где сидят? Ну, зрители. Ты сказала — первый ряд. А есть ложа?
Она не сбилась с шага. Но пауза была — короткая, на полвздоха дольше, чем нужно.
— Есть, — сказала она.
— Наверху?
— Почему ты спрашиваешь про «наверху»? — Вот теперь она обернулась. Быстро, остро, без прежней ленивой насмешки. Крылья за спиной чуть подобрались. — Ты видел белое преддверие? Башню в тумане? Тех, кто у неё стоит?
Я почувствовал, как за моей спиной окаменела Аня.
— Слышал, — сказал я ровно, не оборачиваясь. — Краем уха. От тех, кого уже нет.
Кариста смотрела на меня ещё секунду — так, будто взвешивала, не соврал ли. Потом отвернулась и снова пошла, но голос её стал другим. Тише. Осторожнее.
— Есть те, кто наверху, — сказала она. — Выше этажей. Выше меня. Настолько выше, что я про них говорю шёпотом даже там, где меня некому услышать. Их немного. Они смотрят. Иногда — выбирают. И если ты попал к ним на заметку… — Она качнула головой. — Это не награда, дорогой. Это как когда очень большой и очень скучающий ребёнок вдруг выделяет из муравейника одного муравья и решает: а вот за этим я послежу. Иногда таким везёт. Чаще — их разбирают на лапки, просто чтобы посмотреть, как устроено.
— И часто они кого-то выделяют?
— Почти никогда. — Она бросила это через плечо. — Так что моли своих богов, если они у тебя есть, чтобы ты для тех, наверху, остался безымянным муравьём. Серым. Как все. Понял?
— Понял, — сказал я.
И не сказал того, что первое, самое первое сообщение, которое мне выдал экран в белом ничто, начиналось со слов «Вы — первый участник».
Про муравья, за которым решили последить, — это было будто про меня. И мне это очень, очень не понравилось.
Кариста, не оборачиваясь, вдруг подала голос — легко, будто мы и не сворачивали на скользкую тему:
— Кстати, дорогой. Совет бесплатный, за подсказку не считается. — Она чуть повернула голову, и я увидел край её усмешки. — Убивай быстрее. Ты слишком чистый.
— В смысле?
— В прямом. — Крылья за её спиной качнулись. — Пока на этаже есть живые с обеих сторон, он вас не выпустит. А чем дольше вы тут топчетесь, тем интереснее становится ему самому. Он ведь скучает. И когда заскучает всерьёз — бросит на этаж что-нибудь, рядом с чем эти длиннорукие покажутся тебе милыми ребятами из соседнего двора. — Она снова отвернулась вперёд. — Так что не тяни. Дорежь тех, что остались, и уходи. Пока лес не решил, что с тобой пора играть по-взрослому.
Я посмотрел ей в спину, на сложенные крылья, на кольца, впаянные в рога.
И впервые с той минуты, как провалился в белое ничто, поймал себя на мысли, что бой с полудюжиной тварей на поляне был, кажется, самой лёгкой частью этого дня.
А самое интересное — если верить рыжей — лес приберёг на потом.
Глава 10
Первым неправильный звук услышала не Кариста. И не я.
Услышала Аня.
— Стойте, — шепнула она и сама вцепилась мне в рукав, останавливая. — Там. Справа. Слышите?
Я замер. Кариста — тоже, и по тому, как резко дёрнулось у неё крыло, я понял, что демоница этот звук уловила на долю секунды раньше, но сказать не успела — её опередила девочка-бухгалтер, которая ещё утром падала в обморок от одного вида крови.
А звук был. Тихий, ровный, назойливый. Шкряб. Шкряб. Шкряб. Будто кто-то мерно тёр обломком коры по стволу. Не крик, не шорох охоты. Что-то методичное, терпеливое, рассчитанное на то, что его услышат и заинтересуются.
— Вот же, — тихо, с досадой, сказала Кариста. — Быстро учатся, паршивцы.
— Кто? — не понял я.
— Твои длиннорукие. — Она смотрела туда, откуда шёл звук, и в её голосе впервые не было насмешки. — Ты им устроил урок на поляне. Показал, что молчаливая добыча кусается. Они не тупые, дорогой. Они посмотрели, как ты убиваешь, — и кое-что переняли.
— Что именно?
— Приманку. — Она повела подбородком на звук. — Раньше они шли на шум сами. Теперь научились шум делать. Слышишь? Ровно, спокойно, интересно. Это не тварь скребёт от нечего делать. Это крючок с наживкой. Они хотят, чтобы ты пошёл посмотреть. А как подойдёшь на голос и на любопытство — тут тебя и встретят.
Загонная охота. Только теперь загоняли меня.
Я слушал этот шкряб-шкряб и чувствовал, как внутри поднимается злая, холодная весёлость — та самая, что приходила ко мне за секунду до того, как противник открывался. Они решили сыграть в мою игру. Тихо, расчётливо, из засады.
Ладно. Давайте сыграем. Только правила теперь пишу я.
— Аня, — сказал я одними губами. — Сколько их? По звуку?
Она моргнула, не ожидав вопроса. Прислушалась — и я снова отметил, как быстро, как естественно она это сделала. Ни страха, ни паники. Наклон головы, сощуренные глаза. Как будто всю жизнь так слушала лес.
— Один скребёт, — прошептала она. — Но… там ещё. Тише. Двое? Трое. По бокам от того, который шумит. Не двигаются. Ждут.
Она была права. Я это тоже слышал — но у меня за плечами были годы, когда чужое движение решало, буду я завтра ходить или нет. А у неё?
Не время.
— Хорошо, — сказал я. — Значит, идём не на приманку.
— А куда? — шепнула Аня.
— В обход. К тем, кто ждёт тихо. — Я перехватил кинжалы. — Приманка рассчитывает, что жертва пойдёт на звук и на свет, шумно и в лоб. А мы зайдём с той стороны, откуда меня не ждут. Первым уберу того, кто ближе. Пока остальные поймут, что охотник вдруг оказался у них за спиной, — их станет меньше.
Кариста хмыкнула — одобрительно.
— А ты и правда учишься быстрее их. — Она качнула крылом. — Шуметь буду?
— Будешь. — Я показал ей направо, на источник шкрябанья. — Когда я двинусь — ударь погромче вон там, у приманки. Пусть те, кто ждёт, решат, что жертва клюнула и идёт прямо на них. Пусть смотрят туда. А я приду оттуда.
— М-м, — протянула она с непонятным удовольствием. — Люблю, когда мужчина точно знает, чего хочет от женщины. Даже если это всего лишь пошуметь в кустах.
— Кариста.
— Молчу, молчу. Иду шуметь.
Она скользнула в сторону — беззвучно, несмотря на весь свой боевой хлам из ремней, — и растворилась между стволов, будто её и не было. Я повернулся к Ане.
— Ты остаёшься здесь. За этим стволом. Садишься, руки на кору, глаза на лес. Увидишь движение не от меня — не кричи. Стучи по стволу. Костяшкой, дважды. Поняла?