Сезонные страхи
Она садится (нужно скорей закрыть окно) и вдруг понимает, что еще кое-что неладно – дело гораздо серьезней открытого окна; может, именно потому оно и открыто, хотя Мелани всегда очень тщательно, скрупулезно заметает следы. В спальне кто-то есть.
Здесь, в ее комнате.
Кто-то сидит за ее письменным столом и листает альбом с набросками, и на мгновение Мелани охватывает страшная обида – без спроса трогают очень личную вещь, – и эта обида затмевает ужас от того, что кто-то забрался в ее личное пространство. Только на мгновение, но Мелани его хватает, чтобы рассмотреть незнакомца и понять, что сердце по-прежнему не бьется, не выпрыгивает из груди. Что-то неладно. Мелани это знает, знает, что нужно немедленно сказать отцу, но еще она знает, что, если б сердце действительно не билось, она бы умерла, поэтому, наверное, все в порядке. Наверное, это естественная реакция, тело наконец решило дать ей столь желанную передышку.
Наверное.
Незнакомец за письменным столом поднимает голову и улыбается, сверкнув в темноте белыми зубами. Улыбка помогает лучше разглядеть незваного гостя, заметить подробности, которые Мелани поначалу пропустила из-за нахлынувшего ужаса: перед ней ребенок, одиннадцати или двенадцати лет, в ярко-желтых вельветовых штанах и голубой футболке с блестящими серебристыми снежинками. Волосы у ребенка темные и кудрявые, собраны в два тугих хвостика, а кожа вся сплошь усыпана веснушками.
– Я девочка, если ты об этом задумалась, – говорит ребенок вполне будничным тоном. – В основном при встрече со мной все задаются именно этим вопросом. Если не считают себя самыми умными, конечно.
– Вопрос у меня на самом деле совершенно другой: что ты делаешь в моей спальне? А также как ты попала сюда и почему взяла мой альбом? В произвольном порядке.
– Он показался мне интересным – один-одинешенек в этой комнате, которую всю будто заблевали диснеевскими принцессами; попала я сюда тем же путем, каким, видимо, попадаешь и ты, девочка, у которой под окошком растет большой дуб с подозрительно гладкой корой в некоторых местах; а пришла я потому, что оказалась ближе всех, когда мы поняли, что происходит. – Девчонка снова улыбается, сверкнув в полутьме белыми зубами. – Нужно поговорить.
– Нужно выставить тебя из моей спальни, – возражает Мелани, слезая с кровати.
Она заснула в одежде (в лесу на ней было платье, которое она носит только во сне), так что вполне готова действовать.
Вот только Мелани совершенно не готова к нахлынувшему головокружению, от которого она едва не шлепается на пол. При этом сердце в груди не сбивается с ритма, нет вообще никаких привычных ощущений – просто головокружение, сотрясающее мир до самых основ. Мел хватается за столбик кровати и пережидает; волна отступает, она опять может стоять нормально.
Когда Мелани поднимает взгляд на девчонку, то видит у нее в глазах сочувствие. Незнакомка больше не улыбается.
– Будет только хуже, – говорит она. – Значит, кто-то продвинулся еще немного дальше. Может, кто-то все объяснил быстрее меня. Прости. Просто не хотела тебя будить.
Мелани хмурится.
– В смысле, будет только хуже? Кто продвинулся куда? И почему ты залезла ко мне в комнату?
– Я залезла к тебе в комнату, потому что все, кто хоть чуточку петрит в сезонах, знают, кто твой отец, и он бы точно не впустил меня через парадную дверь. Я совершила восхождение меньше года назад. И совсем не готова все бросить. Мне очень нужно поговорить с тобой, потому что ты ничегошеньки не знаешь, а оставлять тебя в неведении неправильно и нечестно.
Мелани в таком недоумении, что дальше просто некуда.
– В неведении насчет чего?
– Насчет всего.
Девчонка со вздохом закрывает альбом, аккуратно кладет его на письменный стол, опускает руки на коленки и внимательно смотрит на Мелани.
– Меня зовут Джек, – сообщает она. – Меня не всегда так звали, но теперь только это имя для меня и важно. Я дух Зимнего асцендента, а значит, мое место рядом с тобой, я принадлежу к твоему двору… если ты победишь. Если продвинешься как можно дальше и как можно быстрее.
Мелани понимает, что ошиблась: теперь она в еще большем недоумении, чем секунду назад, но от этого осознания ничуть не легче. Трещит голова, и из-за головной боли Мелани вспоминает, что только что совершила самый страшный грех, какой только можно совершить в ее коротенькой жизни, – не приняла лекарство, когда прозвонил будильник.
– Погоди! – говорит девчонка – говорит Джек, – когда Мелани тянется к флакону с таблетками. Голос у нее встревоженный, будто Мел вот-вот допустит ужасную ошибку. – Погоди, ладно?
– А что такое? – рука Мелани замирает. – Нужно выпить лекарство, иначе сердце остановится, а я должна встретиться в школе со своим парнем, там танцы в честь Дня святого Валентина. Прости уж, странная девочка, вломившаяся ко мне в комнату, но Гарри для меня гораздо важнее твоих нелепых объяснений.
– Твое сердце не может остановиться, ведь оно уже остановилось. Ты мертва вот уже много часов, но все еще двигаешься.
Мелани изумленно смотрит на нее.
– Ладно, все круто, просто я еще не проснулась.
– Нет, все происходит на самом деле. И ты, как и я, совершенно точно не спишь.
– Во-первых, я вообще не уверена, что ты существуешь, прими это, пожалуйста, к сведению. Во-вторых, ты утверждаешь, что я умерла… Ты про то, как я упала на футбольном поле? Про что еще… Но я по-прежнему в сознании и хожу, получается, я зомби. Не пора ли тебе делать ноги, пока я не нацелилась тебя сожрать?
– Никакая ты не зомби, – отвечает Джек. – Зомби не существуют. Ты воплощение Зимы, ну или можешь им стать, если продвинешься быстрее соперников. Если что, я болею за тебя. Остальные претенденты в основном не очень.
Мелани удивленно хлопает глазами.
– Ты вроде говорила, что ты сама и есть Зима или кто там еще.
– Я Зимний асцендент. А ты воплощение Зимы. Это вовсе не одно и то же; прости, мне следовало рассказать тебе об этом раньше, как только я явилась служить короне, но мне это место досталось потому, что последний Ледяной Джек в здешних краях пытался попасть к вам в дом, и твой отец от него избавился. За последние лет десять он избавился от многих, а мы не всегда успеваем сообщить друг дружке, что происходит. Предполагается, что можно служить лет сто, но мой предшественник продержался меньше полугода. Ты его хоть помнишь?
Мелани, нахмурившись, качает головой. Если уж не удается проснуться, вполне можно и подыграть.
– Не знаю никого по имени Джек, уж извини.
Но правда ли это?
В седьмом классе у одного учителя был помощник. Этот помощник ее хвалил, после его подсказки она попробовала работать пастелью, ему нравились ее рисунки, он называл ее умницей. Раз Мелани пришла в школу очень усталой, потому что все выходные провела в больнице, и помощник что-то такое сказал, мол, заглянет к ней домой и побеседует с отцом о том, как лучше сочетать ее состояние и учебу, а после этого в школе его больше не видели.
Остальные ученики про него словно позабыли. Да и Мелани уже много лет его не вспоминала. Она медленно моргает и ничего не говорит.
Лицо у Джек становится довольное.
– Как же давно я хотела это сделать, – говорит она. – Когда я стала асцендентом, мне было всего двенадцать, и случилось это отчасти потому, что твой отец порешил столько наших. Я для этой должности еще не годилась. Но получила ее и твердо намерена за нее держаться, и я не позволю какой-то напичканной таблетками чирлидерше всего меня лишить.
Джек с вызовом смотрит на Мелани. Мелани понятия не имеет, что здесь такое творится, она так запуталась, что до сих пор не понимает, спит она или нет, поэтому просто молча садится на краешек кровати.
– Чепуха какая-то, – говорит она. – Что значит «Зимний асцендент»?
– Ладно, объяснение получится странное.
– Куда уж страннее, – возражает Мелани.
– Твоя правда, – беспечно отвечает Джек. Голос у нее довольный. – Чтобы наш мир крутился, люди ему на самом деле не нужны. Он их даже не особенно-то и хочет. Мы – это такой побочный продукт, который получается, когда вселенная упорядочивает самое себя, такие себе помехи, возникающие при передаче сигнала. Маленькие частички времени и материи, достаточно упорядоченные, чтобы мыслить и чего-то хотеть, а миру это очень неудобно, ведь ему нужно как-то существовать, пока мы в нем ходим-бродим со всеми своими желаниями, чувствами и стремлениями. Ему надо нас как-то встраивать, учиться с нами жить.
– Понятно, – говорит Мелани, хотя ей совершенно ничего не понятно.
– И вот реальность начала привязывать людей к своим основным функциям. Чтобы нас чем-то занять, чтоб не слишком балагурили. Но дело вот в чем: стоит какой-нибудь функции реальности получить человеческое лицо, как она больше не может правильно работать без воплощения. Для всего, что в наши дни регулярно воплощается, когда-то был избран первый человек; все эти функции прекрасненько себе жили-поживали, пока не научились быть людьми. Как только функция осознает саму концепцию воплощения, она на нее подсаживается. Стоит после этого убрать человека, придется убирать из вселенной и само понятие. Улавливаешь?
– Нет. Совсем не улавливаю.
– Хотела бы я сказать, что дальше будет проще, но вряд ли, – Джек пожимает плечами. – Извини, мне очень жаль.
– Ни капельки тебе не жаль.
– Да, ни капельки. Мне жаль, что именно я тебе это пытаюсь растолковать, ведь я сама не так давно обо всем узнала, но чего уж тут. Меня обучала одна дама, Кукурузная Дженни, вот она бы отлично все разложила по полочкам. Плохо, что она не годится. Но у меня есть ее номер, – Джек оживляется. – Наверняка она сейчас толкует с твоим парнем, раз уж вы полыхнули одновременно. И наверняка у нее получается гораздо лучше, а он потом растолкует тебе. Здорово, да? Тебе же наверняка проще воспринимать кого-то из близких. Я тоже когда-нибудь стану к тебе ближе, если победишь. Но пока я всего-навсего странный ребенок, без приглашения забравшийся в твое окно.
– Я уже совсем потерялась, – хмурится Мелани.
– И никогда не найдешься, если не победишь, – Джек подается вперед, уперев локти в колени, взгляд ее серьезен. – Смотри, пока на службу не призвали первого Скупого Джека, осень распрекрасно себе наступала безо всякого человеческого лица, но стоило привязать ее к человеческому облику, стоило ей понять, каково это – дышать, ходить среди людей, – она подсела, и теперь, если убрать Джека, придется убрать и всю осень. Лето будет переходить сразу в зиму, и нарушится баланс.
Мелани молчит. И просто таращится на Джек.
– Асценденты сезонов появлялись один за другим, когда год научился разделять сам себя. Джек в зеленом направляет весну. Кукурузная, или Пшеничная, Дженни хранит лето. Скупой Джек – осень. А твоя покорная слуга, расчудесный и распрекрасный Ледяной Джек, заботится о зиме. Но чем дольше мы служили, тем тяжелее становился год, и в конце концов мы утратили над ним власть. Два самых сильных сезона срослись в две короны. Зима и лето. И у них появились не только асценденты, но и воплощения.
– И?..
– И ты всегда выходила зимой на улицу без пальто, даже когда не вылезала из болячек. И вечно забывала надеть носки и перчатки. И ты совершенно не знаешь, каково это – когда холодом прихватило. И пока отец не подобрал специальные лекарства, чтобы отделить тебя от зимы, снежинки не таяли у тебя в руках. – Джек улыбается. – Я тоже от рождения обладаю задатками, позволяющими служить зиме, но у тебя зима в крови. А теперь старый Зимний король умер, и у тебя появился шанс заявить права на корону. Нужно действовать быстро, потому что в состязании участвуешь не ты одна, но если окажешься первой, то проживешь столько, сколько зима тебя стерпит. А если нет, умрешь.
– Чудненько, и это все?
– А тебе мало?
– Для дурдома в самый раз. – Мелани снова ложится на кровать и закрывает глаза. – Я посплю, пока не придет время вставать.
Что совсем неудивительно, Джек не спорит, и мир снова куда-то ускользает.
В лесу
ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.Мелани открывает глаза в лесу, на том самом месте, где стояла, когда проснулась. Перед ней на земле лежит Гарри. Примятый при падении снег тает от тепла его тела. Мелани тянется к нему, хочет растолкать, но отдергивает руки. Гарри такой горячий, что она обожглась.
Вероятно, здесь кроется глубокий символизм, но прямо здесь и сейчас Мелани хочет лишь одного – чтобы он очнулся и утешил ее. Хочет убедиться, что все это не взаправду, что она не умерла, что она не какое-то там время года или другая похожая дичь. Она просто спит.
Но все, что говорила девочка Джек, кажется правильным, кажется правдой, будто Мелани объяснили, как устроен мир, о существовании которого она сама всегда словно подозревала, тот мир, который существовал совсем рядом с ее миром, где есть доктора и таблетки, где она постепенно умирает. Мелани это не нравится. Она спит, просто спит, все совершенно нормально, все прекрасно.
Просто спит, а над ухом звонит будильник.
Мелани Косгроув открывает глаза, и на этот раз в комнате никого нет; пора собираться на танцы в честь Дня святого Валентина, все совершенно нормально.
Правда.
Оба полетели вниз. Девочка-ворона кубарем покатилась за ними и едва не рухнула прямо на Циб. Вскрикнув, она выплюнула воду, а потом превратилась в ребенка и спросила:
– Это вы меня за собой утащили?
– Нет, – выдохнула Циб, голос у нее весь пропитался водой, как губка во время большой уборки. – По-моему, тебя схватило растение.
Она показала на кучу извивающихся зеленых побегов внизу. Больше они никого не хватали, не тащили, не пытались сожрать. Уже хорошо, и Циб совсем не хотелось об этом думать, нет уж.
Нив подползла к валяющемуся возле поломанной бадьи Эйвери. Когда он спускался, веревка лопнула, и растрепанный конец теперь лежал у него на груди, словно оборвавшаяся привязь. Нив опасливо потрясла его за плечо.
– Ну же, Эйвери, – сказала она. – Я знаю, каково это, когда тонут, – ты не утонул. Открывай глаза и возвращайся на место.
Еще несколько секунд Эйвери лежал тихо и неподвижно, а потом закашлялся, изо рта у него полилась вода, он сел, и его стошнило прямо в поломанную бадью. Судорожно вдохнув, мальчик нагнулся над бадьей, и его опять стошнило.
– Удивительно, какой ты чистюля, – восхитилась Нив. – Тошнишь только на тех, кому тебя успели представить. Я бы еще посоветовала не сидеть на тех, кому тебя не успели представить, но уже слишком поздно, и, поскольку это дивное создание пыталось нас всех утопить, сиди уж – око за око.
– Создание? – осоловело переспросил Эйвери.
Несколько ближайших к ним зеленых побегов приподнялись и весело помахали, точь-в-точь пальцы на огромной руке. Эйвери закричал.
Циб развернулась к нему и тоже завопила, гораздо громче и пронзительней. Девочка-ворона распалась на птиц, которые с громким и суматошным карканьем разлетелись по пещере. Эйвери все кричал, Циб тоже. Нив закатила глаза.
– Вопли никак не помогут и ничего не изменят, – сказала она. – Хоть извопитесь, факт остается фактом. Никогда еще не встречались мне факты, которые можно было бы извести шумом, хоть, полагаю, где-то такие и должны водиться. Если кого-то мучает головная боль, а вы завопите бедняге прямо в ухо, факт состоит в следующем: головная боль может усилиться, а вы можете схлопотать по носу, притом со всей силы.
А. Дебора Бейкер, «Вдоль Солистого моря»Книга IV
Весна справедливая
Надежды на приход весны кому угодно хватит, чтобы пережить жестокую зиму.
Джен СелинскиВедь миф изменяется, в то время как обычай остается неизменным, и люди следуют обычаям своих предков, хотя причины, по которым предки эти обычаи соблюдали, давным-давно пришли в забвение.
В истории религии неизменно присутствует стремление примирить древний обычай с его современным истолкованием, то есть создать здравую теорию, объясняющую абсурдную практику.
Сэр Джеймс Джордж Фрэзер, «Золотая ветвь: Исследование магии и религии»Пробуждение
ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.Не так далеко от Мелани – по меркам старшеклассника, который только в прошлом году получил первую машину (а эта мерка весьма отличается от велосипедных исчислений подростка помладше, подсчетов ребенка, который повсюду ходит пешком, или взрослого, который уже привык ездить на большие расстояния), – Гарри Марч собирается на танцы.
Иногда Гарри очень рад, что он не девочка. Тому есть множество причин, но главная связана как раз с такими вот моментами, когда нужно привести себя в приличный вид перед каким-нибудь событием и Мелани рассчитывает, что они будут достаточно презентабельной парой. Гарри знает, что Мел купила новое платье, которое пока ему не показывала, и потратит по крайней мере час, накладывая разнообразные тональники и хайлайтеры, чтобы меньше походить на ходячий труп и больше – на ту девочку, которой Гарри должен любоваться на школьных снимках в общежитии в колледже. Она будет причесываться, завиваться, укладываться, пройдет свою тысячу шажков к царству социально одобряемой женской красоты, где Гарри никогда не бывал и куда совершенно не рвется. Сам-то он одевается точно так же, как и на зимний бал, а до того на празднование после школьного матча, проводит расческой по волосам – и сойдет. Это нечестно. Но это так.
Гарри уже не раз говорил Мел, что ей не обязательно ради него румянить щеки, он знает, как обескровила их болезнь, и ему все равно, он считал и всегда будет считать ее самой красивой девушкой на свете. Мелани с улыбкой называет его зайчиком и снова принимается чиркать по руке помадой, подбирая цвет, будто ей предстоит участвовать в неведомом грандиозном конкурсе красоты, куда Гарри никогда не допустят.
Другие девчонки иногда бывают довольно злобными, хотя в последнее время в основном приберегают злобные шпильки друг для друга. Раньше и Мелани шпыняли точно так же, как и всех остальных, но в один прекрасный день ученица, чья мать работала в приемной кардиолога, принесла в школу новости о том, что Мелани привезли где-то за полночь и непонятно, выпишут ли теперь вообще. Ее выписали в конце недели, но с тех пор ничего и никогда уже не было как прежде. Ни для кого из них.
Гарри видел, как подобное происходит с другими детьми – например, больными раком или жертвами страшных аварий. Про таких никогда не знаешь, дотянут ли они до выпускного. Такое вот напоминание о том, что ничто не вечно, будто сдирает налет повседневной жестокости, которым покрывают себя подростки, срывает пелену желчного безразличия и снова превращает их в детишек, готовых поделиться пакетиком с соком и вместе подурачиться на площадке. Дети тоже могут быть жестокими, Гарри об этом известно (у него наверняка еще остались по этому поводу какие-то иллюзии, но меньше, чем у других, потому что он всю жизнь дружит с больной девчонкой), но подростки гораздо, гораздо хуже, ведь они гораздо лучше знают, как устроено сердце.
Им всем на четырнадцатилетие словно вручают острые бритвы и объясняют, что старшая школа – это что-то вроде «Голодных игр».
Но Мелани удалось высвободиться из всего этого – просто потому, что она буквально стоит на краю могилы, – а вместе с ней высвободился и Гарри, почти ненароком. Никому не хочется задирать парня умирающей девчонки. Такая вот интересная обратная дискриминация инвалидов: например, иногда кто-то думает, будто Мелани не в состоянии сделать домашку, потому что пьет слишком много лекарств, или ей нельзя в следующем году пробоваться в команду чирлидеров, раз она может стать обузой.
И хотя Гарри прекрасно знает, и Мелани знает, и Мелани знает, что Гарри знает: никто не будет открыто осуждать ее сегодняшний наряд, – Гарри также знает, что она изо всех сил постарается сделать этот вечер как можно более нормальным, потому что хочет, чтобы у Гарри был нормальный вечер. Наверное, Мел – самый добрый человек из всех, кого он знает, и иногда ему так хочется, чтобы она меньше внимания уделяла ему и больше – самой себе.
Ему от Мел нужно лишь одно, и именно этого, как он хорошо понимает, она дать ему не может; глядя в зеркало и поправляя галстук, Гарри желает этого больше всего на свете. Желает и всегда желал лишь одного – чтобы Мелани его не покидала.
Уже февраль, но в комнате жарко, как в сауне, хочется снять пиджак, и Гарри снимает его, перекидывает через плечо и внимательно изучает себя в зеркале. Вид вполне обыденный. Как у мальчишки, который совершенно не переживает из-за того, что его девушка грохнулась на землю прямо у него на глазах (когда у нее закатились глаза, Гарри решил, что на этот раз все, ощутил, как разбилось сердце, ощутил в глубине души стыд, потому что, пока она падала, испытал облегчение), или из-за того, что медики из скорой не отпускали его, пока за ним не приехали родители.
Папа с мамой просили его сегодня остаться дома. И разрешили пойти на танцы, лишь когда Гарри пустил в ход свой козырь – умирающую подружку. Он поправляет бутоньерку и хмурится. Когда он ее приколол, она выглядела прекрасно – бутоны едва раскрылись, а теперь цветы полностью распустились и роза уже почти размером с ладонь.
У них с Мелани должны быть одинаковые бутоньерки, но они будут совсем не похожи, разве что оба пакетика с подкормкой, которые ему дал флорист в цветочном, сработали как-то не так. Бутоньерка Мел ждет своего часа в холодильнике на первом этаже – бутоны и плотно свернутые листочки должны продержаться весь вечер. Гарри понятия не имеет, как объяснить столь бурное цветение; может, виновата царящая в комнате жара.
Ему жара всегда была нипочем. Он знает, что Мел больше по душе холод, она никогда не дрожит в кинотеатре, когда кондиционер работает на полную, даже если Гарри и хотелось бы, чтоб дрожала, ведь, когда твоя девушка дрожит, она к тебе льнет, а какой смысл торчать вдвоем в социально одобряемом темном местечке, если даже не пообниматься? Сам Гарри никогда особенно не потеет и ни разу в жизни летом не обгорел, даже если расхаживал без солнцезащитного крема и буквально на это напрашивался. Будто солнце его любит. И так было всегда.
Он загорает, но не обгорает, а Мелани всегда прохладная, но не мерзнет, и так было всегда; пусть Гарри и собирается попросить папу проверить регулятор температуры в комнате, ему на самом деле плевать, что тут жарища. Лишь бы не испортилась бутоньерка.
Мел не рассердится. Она никогда не сердится, если видит, что он старался. Она сердится, когда Гарри ведет себя глупо и гадко, но он изо всех сил пытается так не делать и ради нее, и ради себя самого.
В конце концов Гарри Марчу неизбежно суждено превратиться в бедного мальчугана, у которого умерла любимая девушка, как грустно, какая трагедия, что бы он ни делал, как бы ни желал, чтобы все сложилось иначе. Меньшее, что он может, так это делать Мел счастливой, пока этого не произошло.
Так, с пиджаком, беззаботно перекинутым через плечо, Гарри выходит из комнаты, бросает ключи от машины в карман и вприпрыжку спускается на первый этаж.
Если бы не вся эта тягомотина – моя девушка умирает, и никто ничего не может с этим поделать, – Гарри можно было бы назвать счастливчиком. Его родители весьма состоятельны: он в жизни не голодал дольше нескольких часов, ему всегда было на что купить бензин для машины и где найти крышу над головой. Отец Мел сражается с трудностями в одиночку, и Гарри догадывается, как тяжело ему оплачивать бесконечные медицинские счета. Мелани храбрится, но Гарри всегда платит за нее, когда они идут куда-нибудь вместе, жест галантный и уместный.
Родители ждут в гостиной. Мама тут же принимается над ним ворковать: какой уже взрослый мальчик, какой красавец; отец стоит позади, засунув руки в карманы. Гарри ему кивает. Отец кивает в ответ. Всем понятно, что будет дальше: Гарри заберет Мелани и привезет ее сюда, чтобы родители их пофотографировали; мать настаивает, что нужно делать фотографии при любом удобном случае.
Гарри и хотел бы возразить, пожаловаться, что они напрасно тратят время и разводят суету. Но никогда не возражает. Он знает, почему для них это так важно, почему это еще важнее для него, важнее, чем он может объяснить. Времени мало.
Может, Гарри слишком часто об этом думает, но чем дальше, тем очевиднее, что времени не просто мало, оно почти вышло. И вот Гарри достает бутоньерку Мел из холодильника (красная роза и ирис, лиловый, будто синяк), целует маму в щеку на прощание, отец хлопает его по плечу, Гарри выходит из дома и шагает к машине, в ночь, в свое будущее.
Будущее – неведомый край, Гарри не хочется туда отправляться, но они все туда отправятся, в свое время. В его паспорте уже поставлен штамп. Единственный способ не ехать – как у Мел, но и она тоже отправится в будущее, просто другой дорогой. Ужасной холодной дорогой, по которой он не сможет за ней пойти.