Сезонные страхи
К одной стене прислонено зеркало. Как только сидящая в неглубоком бассейне девочка его замечает, ей сразу смертельно хочется в него заглянуть; так цветок тянется к солнцу. Она встает, но ноги, которые никогда раньше этого не делали, в ответ на такую гнусность немедленно подламываются, и она, взмахнув руками, падает на пол, словно куль.
С мгновение девочка лежит, раскинув руки-ноги, и пытается отдышаться, ее одолевает ненависть к непонятной силе, которая сотворила с ней такое. Мысль о том, что ненавидеть силу тяготения не слишком разумно, придет не сразу, а когда все-таки придет, девочка укрепится в своей ненависти, потому что, кроме ненависти, у нее ничего и нет.
При падении выдернулись трубочки, подсоединенные к ее рукам и спине, и теперь на пол капает не только темная солоноватая жидкость. Девочка не испытывает боли ни из-за трубочек, ни из-за падения. Боль настигнет ее позже, когда она лучше осознает свои собственные границы. Многое настигнет ее позже. А здесь и сейчас она отталкивается руками от бетонного пола, смазывая начерченные мелом и углем линии (большой узор под ними не размазывается, ведь он нарисован краской, а эти временные пометки не были рассчитаны на подобное надругательство), и встает наконец на ноги, ноги дрожат, грозя снова ее уронить.
Но девочка им не позволит. Впервые в жизни она стоит прямо и твердо, являя собой живое доказательство алхимического искусства. Но не всякое доказательство во благо. Не всем памятникам предназначено стоять.
Она делает один неверный шажок, другой, подходит к зеркалу и впервые в жизни видит себя.
Она высокая и красивая; кожу можно было бы счесть абсолютно белой, если бы не контраст с липнущими к плечам и спине волосами, мокрыми и перепачканными в зеленых водорослях, – вот они-то точно абсолютно белые. Белые, словно кость, словно отбеливатель, словно свежевыпавший снег. На бледном лице жутко выделяются красные губы, глаза голубые-преголубые, девочку можно было бы назвать красавицей, не будь она такой ужасной. Это призрак девочки, а вовсе не девочка.
Ей семнадцать, и она лежала мертвой с самого своего рождения, и вот теперь смотрит в зеркало на собственное отражение и понимает вот что:
Во-первых, быть живой чудесно, она желает быть живой. И желала всегда, хотя вплоть до настоящего момента не подозревала, что вообще чего-то желает.
Во-вторых, когда-то у нее была сестра, с которой они вместе обитали в утробе, в покойной тишине, когда не было еще ничего. И каким-то образом сестре удалось в силу случайности, стечения обстоятельств или какой-то гораздо более жуткой причины освободиться и жить в этом мире, как настоящему человеку. Будто у нее было право жить, когда ее сестра, сестра, умерла.
И в этот миг девочка в подвале понимает, что ненавидит не только силу тяготения, но и девочку, чьего имени не знает, девочку, представление о которой может составить лишь по ее отсутствию.
Она не знает, где находится, не знает собственного имени, не знает, как будет выбираться отсюда, зато знает, что умеет стоять и ненавидеть, знает, что в эту самую секунду этого ей вполне достаточно.
У нее будет жизнь. Даже если придется забрать ее у кого-то другого.
Девочка поворачивается кругом, оглядывается, пытаясь понять то, что для нее не имеет смысла, что ей никогда не суждено было узнать. И тут раздается щелчок, что-то (только сейчас она понимает, что это дверь) отворяется, и появляется юноша.
На вид он старше нее, высокий, сухопарый, но смуглый. Он видел солнце, этот мужчина, этот мальчик, и она ненавидит его за это. С каждым разом ненависть испытывать все проще, только эту эмоцию она пока и осознает, медленно разбираясь в том, кто и что она такое. У нее есть границы, это девочка знает, ограничения, но ей также свойственен невинный детский солипсизм, простодушная неспособность смотреть хоть на что-нибудь без оглядки на себя.
Девочку можно было бы назвать чудовищем, если бы она знала, что такое чудовище. Прямо здесь и сейчас она едва знает, что она есть, и знает точно, что она ненавидит.
– Привет, – говорит мальчик. – Ты, видимо, Авен.
Это имя ей не знакомо – она никогда его раньше не слышала, но все равно его знает, где-то глубоко внутри, потому что как только мальчик его произносит, сразу становится ясно: он прав, она действительно Авен и, значит, должна быть Авен, должна быть той, кто она есть. Других вариантов нет. И ненависть к мальчику усиливается, ведь он отнял у нее тот миг, когда она могла быть кем угодно, превратил ее в кого-то определенного, в человека, для которого действуют правила и ограничения. Авен стала более вещественной, чем мгновение назад, и это нечестно. Совсем нечестно.
– Я Тревор, – он делает несколько шагов к ней, по всей видимости, не осознавая, какая ему грозит опасность. Демонстрирует пустые ладони. Авен не знает, почему это важно, но это важно. – Я твой Кукурузный Дженни. Знаю, очень глупое имя, но не я его выбрал. Не понимаю, почему остальные сезоны зовут Джеками, а мне досталось единственное девчачье имечко, но неважно. Я помогу тебе пройти лабиринт. Помогу одержать победу.
Авен нравятся его слова. Нравится выражение «одержать победу». Тревор говорит, и каждое слово будто отмыкает дверцу: на Авен обрушивается водопад из фактов, которые она уже знает и понимает. Она не набрасывается на него. Пока нет.
– А когда ты победишь, я, Летний асцендент, буду всегда сидеть по правую руку от тебя, и мы сделаем так, что все остальные не посмеют бросить нам вызов, – он улыбается, но улыбка выходит невеселая. – Если правильно разыграем карты, ты даже сможешь править вместе со своей сестрой.
Сестра… Да. Авен помнит, у нее была сестра, волосы у нее такие же черные, как мгла в углах этой комнаты, а сердце билось в унисон со вселенной, его звук наполнял и определял все, а потом все забрали, и это было безумно и больно.
Авен хочется увидеть сестру.
Растолковать ей, почему не следовало вот так вот исчезать.
Медленно ее губы растягиваются в улыбке, она улыбается загорелому мальчику, которого ненавидит всем сердцем, но послушает, пока послушает. А Тревор, которому невдомек, в какой он опасности (а может, ему плевать), улыбается в ответ.
Объяснение
ПО КАЛЕНДАРЮ:11 февраля 2017 года, зима, червивая луна.Только у самого дома Мелани Гарри вдруг понимает, куда едет, повинуясь привычке, сформировавшейся так давно, что руки все делают сами. Он в тревоге оглядывается на Мел:
– Прости. Можем поехать куда-нибудь еще, если надо… Прости.
– Нет. Нет, это нам подходит, – возражает Джек. – Мы знаем, где сейчас ее отец. Наверное, это первый и последний раз, когда можно безопасно войти в их дом.
– В смысле, безопасно? – спрашивает Мелани. – Это мой дом. Он мой отец. Конечно, я могу безопасно туда войти.
– Тогда почему он сейчас у Гарри – орет на его родителей? – парирует Джек. – Мелани, думай головой. Знаю, ты умеешь. Ты умная девочка, когда не накачиваешься лекарствами, чтобы пульс не скакал.
Мелани не отвечает, и Гарри понимает, что эта колючка попала прямо в цель. Из-за некоторых лекарств, которые Мел пьет, чтобы не умереть, она медленнее соображает, поэтому он вечно волнуется, как бы случайно не воспользоваться ее слабостью: к примеру, задашь ей какой-нибудь вопрос, и еще вчера он прозвучал бы нормально, а сегодня бог весть. Мел ненавидит свои лекарства. Ненавидит это ощущение – будто она ничего не понимает, а Гарри ненавидит то, как из-за лекарств тускнеет ее взгляд. Но очень рад, что благодаря им Мел по-прежнему с ним.
Впервые за сегодняшний вечер он вдруг понимает, насколько четко, с тех пор как он забрал ее из дома, она реагирует, насколько присутствует в моменте. Мел несет невероятную чушь, и вся ситуация нелепа, но она вовлечена в нее так, как редко с ней бывает. Она вся здесь. Что бы ни происходило, нужно быть благодарным хотя бы за это.
– Он просто волнуется за меня, потому что новости посмотрел, – голос у Мел неуверенный, и Гарри понимает: она сама в это не очень верит. Это неправда.
– Ну да, конечно, – говорит Джек. – Именно поэтому все последние десять лет он не давал нам к тебе приблизиться. Ты же не думала, что я первая такая? Мы много лет пытались с тобой связаться, с тех самых пор, как ты впервые соприкоснулась со своим сезоном. И все до единого Ледяные Джеки до меня, которые к тебе приближались, исчезали. И я бы к тебе не сунулась, если б могла противиться притяжению Зимы, пытающейся проявиться.
– Ты все время сыплешь какими-то словечками, которые мы вроде как должны понимать, но совсем не обязательно понимаем, – Гарри тормозит перед домом Мелани. Машину сразу заметит всякий, кто проедет мимо. Если они и правда не хотят сталкиваться с доктором Косгроувом, если это и правда так важно, как утверждает странная малявка, времени у них в обрез. – Мелани, если ты собралась домой, давай.
– Я скоро, не глуши мотор, – Мел целует его в щеку и, выскользнув из машины, удивительно проворно бежит на своих каблучках к парадной двери.
Дождавшись, когда она откроет дверь и скроется внутри, Гарри поднимает голову и смотрит в зеркало заднего вида прямо на Джек.
– Ладно. А теперь кончай нести странную чушь, кончай изъясняться загадками, кончай пудрить мне мозги. Ты скажешь, что происходит, и скажешь прямо сейчас, иначе хуже будет.
– Хуже – это как? – девчонка сердито складывает руки на груди. Гарри явно не очень-то ей нравится, и это его вполне устраивает, поскольку чувство более чем взаимно.
– Я тебя выставлю из машины и двери запру, чтоб обратно не пролезла. А потом отвезу Мел ко мне, чтобы ее отец убедился, что с ней все в порядке. Не знаю, что у нее с сердцем, зато точно знаю: если пульсоксиметр не фиксирует пульс, что-то неладно.
Гарри и сам не понимает, с чего вдруг так долго шел на поводу у этой девчонки, ну правда.
Может, потому, что после ухода Мелани в машине быстро теплеет, а еще потому, что его бутоньерка по-прежнему цветет, чуть ли не листья новые выпускает, но, наверное, это старые листья, просто из-за цветов их было не видно. Срезанные цветы не растут.
– Хорошо, – соглашается Джек. – Ты не так расположен верить мне, как она, потому что я не принадлежу тебе так, как принадлежу ей. Хотела бы я знать, где пропадает твоя Дженни. Она уже должна быть здесь.
Гарри молчит, хмуро смотрит в зеркало заднего вида и ждет.
Джек, поняв, что разжалобить его не удастся, глубоко вздыхает.
– Меня зовут Джек. Это ты уже слышал.
– Никогда раньше не встречал девчонок по имени Джек.
– Мои родители тоже. Они дали мне совсем другое имя, но, когда я получила эту должность, помимо прочего мне пришлось расплатиться и именем. Я дух Зимнего асцендента. Мое существование не похоже на существование обычного человека, больше нет, я отказалась от всего того, чем была, чтобы стать тем, кем мне суждено было стать.
Гарри страшно хочется развернуться и сердито уставиться ей в глаза, но он сдерживается.
– Что ты такое несешь?
– Тебе никогда в голову не приходило, что некоторые штуки на самом деле больше и меньше, чем кажется со стороны, причем одновременно? Идеи, которые ощущаются как люди. Люди, которые ощущаются как идеи. Людям страшно нравится мыслить антропоморфно, и тому есть причина, поскольку так устроена вселенная: если достаточно много людей будет достаточно долго и упорно думать, что что-то устроено определенным образом, реальность подстроится, – Джек говорит так искренне, с такой безусловной убежденностью, что Гарри почти готов позабыть, что все это безусловная чушь. – Давным-давно люди решили, что у сезонов есть лица. Решили, что сезоны – такие же люди, как они сами, и стоит только умаслить Лето – получишь урожай получше, а если умаслишь Зиму, не замерзнешь в своей постели.
– Расскажи об этом глобальному потеплению, – фыркает Гарри.
В зеркале видно, как еще больше мрачнеет лицо Джек.
– Здесь отчасти и кроется проблема. Но, понимаешь ли, все те люди в далекой древности, они так много думали о том, что сезоны – такие же люди, что стали выбирать людей, которые эти сезоны представляли. Их называли врéменными королями и королевами, отдавали им все, чего бы те ни пожелали, а потом убивали ради всех остальных. Кровь на снегу, кровь на ячмене и прочая старая добрая хрень.
– Но это же варварство, – ужасается Гарри.
Джек пожимает плечами.
– Времена были варварские. Ну и в конце концов королей и королев перестали убивать, идея о воплощенном сезоне превратилась в нечто символическое, в забаву для малышей. И вот тогда стали появляться люди вроде меня, асценденты. Я не Зима во плоти и никогда не смогла бы ею стать, даже пожелай я себе такую работенку, хотя кто в здравом уме бы ее пожелал. Работенка-то дрянная. Но я связана с Зимой во плоти. Если Мел, твое ядовитое яблочко, получит корону, я буду принадлежать к ее двору, как и все остальные Ледяные Джеки на свете – а нас гораздо больше, чем вас. Сотни, а может, и тысячи, ведь, куда бы ты ни отправился, сезоны везде разные.
Гарри живет в Портленде в штате Орегон, где климат определяют морские ветра, а горы стеной загораживают небо, он хорошо знает, что достаточно всего час проехать на машине, и погода может совершенно измениться. Но все равно хмурится.
– Так ты имеешь в виду, что Мелани… моя Мелани – одна из ваших?
– Не совсем. Мелани – одна из претендентов, которые могут стать воплощением Зимы для этого континента. Воплощения встречаются гораздо реже, чем асценденты. Корон всего семь, и каждая в каждый конкретный момент времени может принадлежать только одному человеку. В нашей местности недавно умер Зимний король, и Мелани – одна из тех, кто может его заменить.
– Ты же сама понимаешь, насколько нелепо все это звучит.
– Ага, как ни печально, понимаю, и в том числе поэтому меня послали разъяснить ей, что происходит. А я до сих пор не знаю, куда запропастилась чертова Дженни.
– Я знаю несколько Дженни, но все они сейчас на танцах, а мы нет.
Дверь отворяется, и на улицу выходит Мел.
Платья на ней уже нет, и Гарри от этого чуточку грустно, хотя он понимает, почему она переоделась. Джинсы, обычная рубашка и его свитшот с логотипом школы гораздо удобнее, если уж они собрались сбежать из дома (но все это нелепо, они не сбегают из дома, поверив на слово странной малявке, которая до сих пор не может хоть сколько-нибудь внятно что-нибудь объяснить; это было бы нелепо, пусть они и подростки, но, хоть подросткам и дозволяется иногда совершать глупости, они стараются не поступать нелепо, Мелани – потому что заботится о своем здоровье, Гарри – потому что не хочет волновать родителей), и, хорошо зная Мел, он уверен, что в болтающемся на ее плече рюкзаке лекарства, еда и другие необходимые вещи.
– Я говорю не про какую-то Дженни, а про твою Дженни, – голос у Джек снова встревоженный. Как будто, увидев Мелани, она вспомнила о времени. – Я Ледяная Джек и принадлежу Зиме. А тебе должна была достаться своя Кукурузная Дженни. В наших краях это пожилая дама, которая служит уже невесть сколько лет. Она бы все растолковала тебе гораздо лучше меня, к тому же она знает Лето, а я нет. Наверное, сумела бы все объяснить, не знаю, да хоть через тот же футбол, чтоб ты понял. А мне лишь остается надеяться, что ты так увлечен моей мертвой начальницей, что будешь меня слушать.
– Она не мертвая, – отвечает Гарри.
– Прямо сейчас мертвая, но ей не обязательно оставаться такой. Вам двоим не обязательно, не все время. Если просто меня послушаете и постараетесь продвинуться дальше, чем другие… если первыми получите короны, ей не придется оставаться мертвой. Не насовсем.
Гарри сжимает руль и смотрит на шагающую по газону Мелани.
– Давай поподробнее.
Просунувшись между сиденьями, Джек говорит:
– Сезонные короли и королевы именно что сезонные. На три месяца в году они умирают. Мы отмеряем пробуждение и смерть с помощью лун, поскольку календарь не всегда соответствует сезонам. Для Мелани это значит, что при цветочной луне она умирает и спит, пока светят луна роз и сенокосная луна. А с восходом кукурузной луны просыпается. Ослабевшая после долгого сна, но живая. Рядом с тобой.
Джек знает, чего он боится; Гарри понимает это по тому, как она повышает голос на последней фразе, делает паузу, чтобы до него дошло.
Мелани почти добралась до машины.
– Разумеется, так происходит и со вторым правителем. Вы проведете три месяца вместе, а потом, когда взойдет холодная луна, ты умрешь и проспишь всю зиму. Она будет править одна, а ты проснешься в начале весны.
– Шесть месяцев в году, – ошарашенно говорит Гарри. – Вот что ты нам предлагаешь. Это не жизнь. Просто долгие каникулы.
Мелани открывает дверцу и усаживается на пассажирское сиденье, лицо у нее встревоженное. Гарри хмурится.
– Мел? Что стряслось?
– Если не считать того, что я только что ограбила собственный дом? – Она прижимает рюкзак к груди. – Там внутри телефон не умолкал ни на секунду. Не мобильник – стационарный. Звонил и звонил, потом включался автоответчик, звонивший вешал трубку, потом снова звонок, и снова, не знаю, был ли это один и тот же человек, но я перепугалась. По этому телефону звонят только папины коллеги, а мне не нравится, когда они звонят.
– Почему? – спрашивает Гарри.
– Не знаю. Иногда они сначала звонят, а потом приходят к нам и… Мне от них не по себе, – Мелани нервно пожимает плечами. – Приходила одна женщина, доктор Барроу, всего пару раз, и мы ее уже почти год не видели. Она так на меня смотрела, будто я научный проект. Мне это не нравится.
– А отцу ты говорила? – уточняет Гарри.
Мобильник Мелани снова гудит, и опять нельзя брать трубку. Но она все равно смотрит на экран и морщится.
– Отцу… Он же мой отец. Что я ему скажу – чтобы не встречался с коллегами, потому что у меня от них мороз по коже?
Мелани – девочка-подросток, которую снедает недуг и которая знает о своей красоте. Это не чванство, Мелани вполне способна кичиться своими результатами, своей работой, своими достижениями, но она никогда не желала (да ей и не надо было) превращать в оружие свою внешность, ведь, сколько она себя помнит, у нее всегда был Гарри; пусть внешность и сыграла тут свою роль, Мелани рядом с ним не всегда была красивой. Ее красота – просто факт, который следует знать, когда живешь на свете.
Когда кому-то кажется, что красивая девушка гораздо красивее, если не знает о собственной красоте, этот кто-то хочет воспользоваться красивой девушкой, не осознающей опасности, а у Мелани нет на это времени. И никогда не было. Так что она знает, что красива, и знает, что коллеги отца смотрят на нее как на научный эксперимент, знает, что ей это очень неприятно, хоть и трудно объяснить словами, в том числе и потому, что их взгляды никак не связаны с ее внешностью. Если бы они смотрели так, как смотрят мальчики в школе или как смотрел учитель математики в девятом классе, Мел бы поняла. Не обрадовалась бы, но поняла, и, возможно, ей стало бы спокойнее.
Но те люди смотрели на нее как на вещь, которую хочется заполучить и разобрать на части, как на незаслуженно доставшуюся другому игрушку, и от этого у Мелани мурашки по спине, никто другой в жизни на нее так не смотрел, поэтому она не может сколько-нибудь внятно это объяснить. Ни отцу, ни Гарри, ни вообще кому бы то ни было. Пока сама не поймет, не сможет втолковать другим, и это противно.
– У меня есть все, что нужно, – говорит она. – Гарри, мы заедем к тебе, чтобы взять все необходимое?
– Необходимое для чего?
– Ну ты же не настолько дурак, – Джек смотрит на него, просунув голову между сиденьями. – Знаю, тебе нравится прикидываться дурачком, строить из себя клоуна в школе, вот это вот все, но ты не дурак. И никогда им не был. Сегодня Мелани умерла. Если отец ее сцапает, конец игре, мы не выиграем наш сезон, и вас не коронуют, а если вас не коронуют, ты тоже умрешь.
– Как это все устроено? Попробуй объяснить, как в футболе. Самыми простыми словами, какие только знаешь. И нет, Мел, ко мне мы не поедем. Там можно прихватить кое-что полезное, но, если уж мы, как идиоты, сбегаем из дома, я не буду так подставлять своих – чтобы они стали последними, кто видел нас живыми. Это верный способ угодить в вечерние новости и притом в самом плохом смысле.
На заднем сиденье Джек со вздохом закрывает лицо рукой. Все было бы гораздо проще, если бы, как и положено, к Гарри явилась его Кукурузная Дженни. Ему нужен проводник. Сама Джек не в том положении, чтобы с ним беседовать. Мелани естественным образом расположена ее слушать, видит в ней друга или хотя бы не врага. Джек не смогла бы предать воплощенную Зиму – с таким же успехом можно руку себе отрубить. А вот Гарри смогла бы. Она слыхала, что асценденты так поступали: если им казалось, что их претендент сошелся не с тем человеком, они подстраивали все так, чтобы тот выбыл из состязания.
Но все это истории про другие континенты или далекие времена, когда в Северной Америке еще умели устраивать коронации. Вот уже три сотни лет асценденты отчаянно ждали перемен, и за это время некоторые правила перепутались или позабылись.
Джек единственная в машине знает, что происходит, но совершенно не ведает, что творит.
– Ты в футбол играешь, да? – спрашивает она с отчаянием в голосе. Гарри кивает.
Следить за ним никогда не входило в ее обязанности: последний год Джек изучала свою новую роль во вселенной и Мелани Косгроув в надежде, что коронация все-таки приключится на ее веку. Но никак не рассчитывала, что это будет так скоро. Никто не рассчитывал.
Три сотни лет Уильям Монро держал весь континент железной хваткой, погрузил свою королеву в зачарованный сон, наплевав на вред, который это причинило миру. Такого не должно было случиться. Джек не должна была достаться эта работенка. Все те, кто знал систему, знали и то, что Мелани, пусть и идеальная сторонняя претендентка, до коронации точно не доживет. Это было просто невозможно.
И вот она здесь, и все они тоже, и все происходит на самом деле. И Джек придется с этим разбираться.
– В футболе у каждого игрока своя роль, да? – Гарри снова кивает, и Джек чуть выдыхает, самую капельку – метафора подобралась удачная. – Представь, что ты играешь в футбол одной большой командой, которую нужно разделить пополам, чтобы были разные стороны. Это ты и Мелани.
– Что? – голос у Гарри чуть встревоженный. – Мы не в разных командах. Мелани в моей команде.
– Да, это все одна большая команда, которая иногда играет против себя самой. Тебя и Мелани пробуют на позицию квотербека для двух половинок этой команды. Команда будет играть лучше, если вы двое поладите, но, если не поладите, тоже худо-бедно сыграет. Просто не так слаженно и хорошо. Вам труднее будет одержать победу, когда будете играть против других команд. Улавливаешь, о чем я?
– Не совсем, но да, конечно, – мрачно отвечает Гарри.
Снова жужжит мобильник Мелани. Она смотрит на экран и морщится. Потом кладет руку на локоть Гарри.
– Наверное, надо ехать, – ласково предлагает она, и Гарри заводит двигатель и выезжает на улицу.
– Куда мы? – спрашивает он.
– Не знаю, – отвечает Мел неохотно. – К тебе мы вернуться не можем, в школу не можем, иначе попадемся отцу, не знаю.
О таком вот вечере Гарри мечтал с того самого дня, как ему выдали ученические права, а папа вручил в качестве подарка на день рождения ключи от машины. Все это время Гарри желал лишь одного, и это желание тихо и неумолчно преследовало его: посадить Мел на пассажирское сиденье и уехать. Просто уехать, подальше от родителей, учителей, докторов, больниц, увезти ее куда-нибудь, где они будут счастливы, а Мел будет здорова, где у них начнется жизнь, которую они не осмеливались планировать вместе. Предел его мечтаний. Гарри всегда знал, что это невозможно, что неправильно даже так сильно этого желать. И вот он увозит Мел, поверив незнакомой малявке и неисправному пульсоксиметру.
Вот только Мелани уже очень давно не выглядела так хорошо: под слоем тональника проглядывает румянец, и сам тональник теперь гораздо заметнее, когда лицо не такое бледное и видно, что она живая. Глаза сияют, и дышит Мел легко; может, это тот самый случай, когда смертельно больной испытывает короткий прилив сил, а потом падает замертво, но Гарри дружил с ней почти всю жизнь и знает, как выглядит Мелани, когда борется с подступающим срывом. Не похоже, что она собралась умирать.
Он будто получил ее всю целиком, наверное, впервые в жизни. Они будто нормальные люди.
– Чтобы стать квотербеком, нужно пройти отбор, да? Преодолеть испытания, доказать, что вы достаточно сильные и быстрые, и какие там еще бывают квотербеки. Так и вы с Мелани, если хотите заполучить место, должны пройти испытания. Если окажетесь лучшими, оба его получите. Но раз уж вы начали вместе, то, если кто-то из вас не справится, второй тоже играть не будет, – Джек ненадолго умолкает. – Наверное, нужно все получше систематизировать.