Асель

Москва была отсюда чуть дальше, чем от Косино, где находилось совхозное правление и где они раньше жили с матерью и отчимом. Но потом родителям дали квартиру — вот тут, за капустным полем и линией электропередачи. В этой квартире Ася живёт до сих пор. Это уже Люберцы, райцентр, и отчим ушёл сюда на повышение. Мать, конечно, хотела, чтобы они когда-нибудь оказались в Москве, но, в общем, и тут было неплохо. Тем более что вскоре Москва сама пришла прямо под окна, прихватив и Косино, и почти все совхозные поля вместе с линиями электропередачи, и несколько окрестных деревень вместе с Кожухово. Родительский дом остался на самой её границе, но ещё в Подмосковье, а вот Ася с Володей стали москвичами, хоть и с туалетом в огороде.

Ася наконец догребает до калитки и оборачивается, чтобы взглянуть на проделанную работу. Расчищенная дорожка тянется до самой террасы. До скамейки, опирающейся на два пня, Ася чистить не стала. Там большие снежные шапки, хотя в прежние времена на этой неказистой самодельной скамейке сидели и летом, и зимой. Вдоль дорожки — ровные высокие сугробы. Где-то была фотография — старая, чёрно-белая: годовалый Коля, только-только научившийся ходить, бьёт лопатой по такому же высокому сугробу. Снимал не то Володя, не то свёкор. Почти все значимые события в жизни Аси происходили зимой: она родилась в начале зимы, в декабре, вышла замуж зимой, сына родила тоже зимой, правда, уже почти на излёте, в начале февраля, развелась зимой, тоже в феврале, на следующий год будет уже двадцать лет, и вот теперь всё тоже произошло зимой. Две недели назад Володю забрала «скорая». Ковид, тяжёлая форма. Хоть и привитый, и снова привитый... В общем, врачи ничего хорошего не обещают. Так что теперь Ася ходит сюда через день кормить Каюра, разбирать вещи и чистить снег. Больше некому. Володя много лет живёт один, ну а теперь дом, слава тебе господи, достанется Коле. Пусть что хочет с ним, то и делает: или живёт, или продаёт... А то мыкается на съёмной квартире, с женой тоже в разводе, сыновья растут без него...

Ася вытирает пот со лба и смотрит на дом: одноэтажный, с большой деревянной террасой, словно «обнимающей» угол и целый торец. Раньше терраска была маленькая, почти чулан. Володя со свёкром расширяли её уже при Асе: ломали старую, заливали фундамент, клали лаги, затем пол. Как он пах свежей древесиной! Лучше может пахнуть только свежескошенная трава. Вообще, запахи тут ещё не так давно были почти сплошь деревенские: с полей тянуло навозом, соседи одно время держали коз и свиней, по выходным все топили бани. Пахло то прелой листвой, то мокрой землёй, то спелой малиной, то нагретой древесиной. Коснёшься — и тут же отдёргиваешь руку... Пожалуй, выделялся только запах бензина, исходивший от автобуса, который разворачивался вот тут, на площадке перед магазином, почти сразу за калиткой. Сюда ходили «луноходы» с округлыми боками и фарами, напоминающими заплаканные человеческие глаза. Как и во всей стране, «луноходы» были жёлтыми, оранжевыми или красными. Просыпаясь и засыпая, Ася слышала этот звук, который ни с чем нельзя было спутать: блюм-блюм-блюм-блюм... Внутри было тепло, особенно на сиденье у окна, сразу за водительской кабиной. Ранними тёмными зимними утрами Ася забиралась по крутым ступенькам, успевала занимать любимое место и ехала в свои теплицы. Выходила на повороте, недалеко от совхозного правления, а потом ещё довольно долго шла мимо длинной девятиэтажки с универсамом на первом этаже, мимо Дома культуры, мимо того самого поселкового ресторана, в котором гуляли на свадьбу, мимо трикотажной фабрики и там, переулками, наконец выходила к теплицам, в которых всегда было лето. Можно было и не садиться на автобус, а идти от дома пешком напрямую. Тропинка вела через поля вдоль речки, но зимой тропинку часто заносило, да и ветер бывал такой, что едва не сбивал с ног. При этом воспоминании Асю пробирает волна холода. Вздрогнув, она решает, что пора запирать калитку и уходить, но всё же забегает в дом выпить чаю перед дорогой. Когда-то здесь была большая русская печь, и дрова хранили в отдельном сарае, а небольшую охапку держали на той самой маленькой терраске. Но потом, когда деревня стала Москвой, сюда провели газ, а затем и водопровод с канализацией. На кухне Ася включает электрочайник и вспоминает, что оставила на террасе фикус, который хотела забрать к себе. Володя давно его предлагал — цветов ему хватало и в саду. Горшок с фикусом лежит в пакете, готовый к небольшому зимнему путешествию. Зайдя за ним на террасу, Ася слышит, как истошно лает Каюр.

«Что ему опять-то? Побольше, что ли, положить? Так ведь замёрзнет всё...»

Раздаётся звонок в дверь. На пороге дама в полушубке и высоких сапогах.

— Здравствуйте! — улыбается она.

— Здравствуйте! — Ася застывает в прихожей с пакетом в руке.

Каюр продолжает лаять.

— Асэль Маратовна? — продолжает улыбаться дама.

— Я. Вам кого?..

— Я Соня.

— Соня?.. — Ася на мгновение уходит в себя и при этом смотрит на знакомый разрез глаз. — Ой, Соня... Я вас не узнала. Проходите, я как раз чай поставила...

— Очень кстати... — Соня как-то картинно вздрагивает и проходит в дом. — Я хоть и на машине, но что-то подмёрзла.

— А я, наоборот, вспотела, пока снег разгребала...

— Не сразу меня узнали?

— Да вроде вспомнила... Но я и сама-то с Володей уже двадцать лет как в разводе... Я к вам сюда на какой-то праздник приезжала. — Соня проходит на кухню, вешает полушубок на спинку стула и садится за стол.

— Уж не на Новый год ли? Помню, тогда тоже зима была...

Ася каким-то чудом находит в шкафу остатки печенья, которое сама принесла на днях, наливает чай в пиалы. Те самые, которые она покупала сама ещё, кажется, до рождения Коли. Как они уцелели за столько лет? Где бы она ни жила, дома у неё всегда были пиалы — пожалуй, единственное, что её связывало с малой родиной. Кроме раскосых глаз, разумеется.

— Я вас нашла по навигатору, — прихлёбывает чай Соня. — Тут всё так изменилось, что без навигатора я бы до утра тут колесила.

— Улица как была, так и осталось. Ну, разве что тротуар по одной стороне проложили... А так даже магазин сохранился, только он сейчас, по-моему, закрыт. Все ходят «в город», в супермаркет.

— Так вот, все поля же застроили! Тут же поля кругом были!

— Ну, это да. — Ася тоже прихлёбывает.

— Я сюда не ездила, наверное, с тех пор, для меня это другой конец света...

— А я тут почти всю жизнь прожила...

— Асэль Маратовна... — Соня ставит пиалу на стол. — Я от отца, из больницы. Врачи не дают никакой надежды...

— Ой, — вздыхает Ася, чувствуя, будто сверху надвигается что-то чёрное-пречёрное.

Каюр вдруг снова заливается лаем.

— Вы не знаете... — Соня складывает руки у подбородка. — Отец завещание писал?

— Понятия не имею, — бросает в ответ Асель и, кажется, сразу понимает.

В оконное стекло вдруг начинает биться муха и жужжать, жужжать, жужжать. Откуда она взялась здесь под конец зимы?.. Соня старше Коли на четыре года. Значит, ей сорок три или сорок два. По нынешним временам это ещё длинный хвост молодости, и, несмотря на пару морщин над переносицей, к ней наверняка по-прежнему обращаются «девушка». Это Володина внебрачная дочь, про которую он говорил «моя старшая». С её матерью, то есть предыдущей пассией своего мужа, Ася никогда знакома не была. И от самого Володи, и от свёкра со свекрухой слышала про неё что-то вроде «гулящая баба», «окрутила и сбежала», да ещё и, кажется, нашла себе какого-то богатого. Ну а эта Соня появлялась раза два или три. Да, как раз был Новый год, и в деревне только провели газ, так что печь, от которой к тому времени осталась дай бог треть, если и топили, то в основном по привычке, потому что нельзя было вот так просто взять и погасить очаг, который поддерживал жизнь десятилетиями. И тогда они, кажется, осознанно познакомились с Колей, но не проявили друг к другу почти никакого интереса и уж больше не проявляли никогда. «Старшая» всегда была будто на другой планете, на параллельной орбите, которая обходила стороной этот дом и эту деревню.

После возникшей паузы Соня идёт напролом:

— Я бы хотела претендовать, по крайней мере, на половину этого дома. Это, можно сказать, родовое гнездо, и моё тоже.

— В котором вы не были... сколько лет? — Ася берёт в руки пиалу и сжимает так, что чуть не обжигается.

— А какое это имеет значение?

— А такое, что мой сын как прямой наследник имеет больше прав на этот дом.

— Кто вам сказал? — усмехается Соня. — Если я выросла не в вашей семье, это не значит, что у меня нет прав.

— Каких прав?

Пиала выскальзывает у Аси из рук и чуть не опрокидывается. Горячие капли чая обжигают пальцы.

— Таких же, как у вашего сына. Отец фигурирует как мой отец в моём свидетельстве о рождении. Поэтому я такой же прямой наследник, как и Коля. Я уверена, что мы с ним придём к справедливому соглашению.

Она говорит так, будто цитирует какой-то учебник юриспруденции. Скорее всего, ей объяснили, как действовать и с чего начинать атаку. Ася чувствует себя заранее побеждённой.

— А вы своего отца когда последний раз видели?

— Два часа назад, в больнице.

— А в сознании?

— Какое это имеет значение? — Она берёт в руки пустую пиалу и начинает вертеть. — Мы с ним поддерживали связь. Сюда я не приезжала, а он у нас... бывал. Так что вы не думайте, что я совсем забыла про то, что у меня есть отец!

Ася встаёт из-за стола:

— В общем, я поняла. Надеюсь, что смерти моего мужа вы не дождетесь. А сейчас будьте добры на выход!

— Вашего бывшего мужа, прошу заметить!..

— Бывшего, бывшего. Всего хорошего!

Выпроводив нахалку в полушубке под яростный лай Каюра, Ася сыплет ему в миску ещё немного корма и, заперев калитку, семенит по деревенскому тротуару, который каждое утро исправно расчищают дворники, потому что Москва. В одной руке пакет с фикусом, в другой — берет: совсем взмокла, да и не холодно вроде. Она даже наклоняется, чтобы попробовать, лепится ли снег. Лепится, хоть и не так, как в настоящую оттепель, с тающими сосульками и кашей под ногами. Кроме неё, на улице никого. Кое-где заметны вывешенные триколоры. Больше о празднике ничто не напоминает. Здесь почти не осталось старых деревенских домов. Противоположная сторона улицы — одни коттеджи. Ася давно тут никого не знает. Бывшие соседи кто умер, кто съехал. Да она и сама съехала давно, но, как говорится, можно вывести девушку из деревни, но деревню из девушки вывести нельзя. Вон она и снится Асе — и зимой, и летом, и с автобусами-«луноходами», и с двадцатипятиэтажными башнями, торчащими из-за грушевых деревьев. Теперь автобусы не такие: ярко-синие, с телевизорами, электронными табло и дырками для зарядки телефонов. И остановки такие же: стеклянные, светящиеся. Москва... На выходе из деревни, не доходя до линии электропередачи, Ася спускается в подземный переход. Три года назад здесь, у околицы, открыли метро. Могла ли она когда-нибудь предположить, что там, где на её памяти трактор разгребал кучи навоза, будет светиться красная буква «М» над стеклянным павильоном? Из дверей тянет теплом. Внутри мокрые следы, которые смуглый уборщик старательно подтирает шваброй — не шваброй — чёрт его знает, как эта штука называется. Ася спускается вниз, сворачивает в узкий коридорчик, ведущий к лифту, затем, аккуратно прижимая к себе пакет с фикусом, дёргает дверь с надписью «Служебное помещение». Ставит пакет на пол, дёргает дверь сильнее, и та поддаётся. Подхватив пакет, Ася входит в тёмную комнату и двигается на ощупь. Наконец находит другую дверь и, толкнув её, попадает на узкую лестницу, ведущую вверх и заваленную каким-то хламом. Пробираясь через железные вёдра, накрытые тряпками, ломаные стулья, мятую железную бочку, шины от трактора и, кажется, обломки деревянных магазинных ящиков, Ася выбирается в заснеженное поле. Деревня остаётся у неё за спиной, впереди — поля, через которые ведёт узкое загородное шоссе. Никакого метро, никаких новостроек. Только линия электропередачи гудит над головой — она, кажется, гудела здесь во все времена.

— Так-то лучше, — вздыхает Ася, чувствуя, что снова вспотела.

Она выбирается на шоссе, переходит его и, как положено, идёт по левой стороне. Идти тут всего ничего. Впереди, на развилке, уже виднеются дома Люберец. Начинает смеркаться. Не выпуская из рук пакета, Ася идёт по припорошенной обочине. Сзади её нагоняет «луноход» и притормаживает. Слышен характерный звук — блюм-блюмблюм-блюм...

— Эй, красавица! — Из кабины высовывается водитель. — Ты чего в одиночестве? Садись, подвезу до Москвы! — А мне не до Москвы! — кокетливо отвечает Ася.

— А до куда?

— До Парижа...

— Да хоть до Нью-Йорка! Садись, пока не замёрзла!

Блюм-блюм-блюм-блюм...

— Езжай уже, вон меня муж на повороте встречает!

— Давай до поворота!

Блюм-блюм-блюм-блюм...

— Езжай, езжай!

«Луноход» гудит и набирает скорость, поднимая за собой снежный вихрь. Сзади горят огоньки. Водитель знакомый. Откуда-то с юга, как и она, вот и чувствует, наверное, что-то родственное. Ася часто с ним ездит. Перед рейсом он курит у кабины либо бегает в магазин за батоном или кирпичом ржаного, а потом отщипывает от него по куску и ест.

Она наконец добирается до развилки и сворачивает вбок, на последнюю городскую улицу, идущую краем поля. Тротуара здесь нет и никогда не было. Летом мимо домов тянется едва приметная тропинка, зимой ходят только по обочине дороги. Когда Ася, придерживая фикус, наконец входит в подъезд, она чувствует, что начерпала снега и у неё совершенно мокрые ноги. Хорошо, что сейчас зима и можно просто поставить ноги на батарею. Ася отпирает квартиру, стягивает промокшие сапоги, вешает пальто, ставит на пол пакет с фикусом и проходит в комнату. Убрав с подоконника старенький ноутбук и взглянув в окно, видит, что там снова многоэтажки, деревья разрослись и закрыли бывшее поле, на котором теперь выгуливают собак. За дорогой и деревьями виднеются провода и опоры линии электропередачи. Уже сумерки.

Ася вдруг вспоминает, что сегодня обещала подругам сходить с ними на вечернюю службу в церковь. Сама она никогда не была особо верующей, как ни пытались её к этому приучить стареющие соседки и друзья. И ладно бы ещё сюда идти, через дорогу. Здесь же, под боком, превосходная деревянная церковь, которая была действующей всю жизнь, даже в советское время. Но Асины старухи живут в Косино и ходят в свою церковь на берегу озера. Значит, надо ехать на автобусе, вернее, на электробусе, а он идёт туда кругом битых двадцать минут. Ася решает, что, наверное, не пойдёт, потому что намахалась лопатой в мужнином саду и промочила ноги. Она достаёт из пакета фикус и подбирает для него место на окне, среди фиалок, папоротника и бегоний. Видно, Володе он порядком надоел: многие листья высохли, да и ветки какие-то жиденькие. Ну ничего! У Аси он наберёт соков. Она мочит тряпку и протирает листья. Где-то в прихожей звонит телефон. Ася долго роется в карманах пальто и наконец находит. Так и есть: Света.

— Света, привет!

— Ась! Ты сегодня придёшь на службу-то?

— Да сегодня, наверное, нет...

— А чего? — Судя по голосу, Света явно расстроена.

— А я у Володи в доме снег разгребала, все ноги промочила...

— Ой, — цокает Света. — Ну, может, переоденешься?.. Ась, мне тебе сказать кое-что нужно.

— Говори.

— Да не по телефону...

— Давай завтра?

— Ой, — снова цокает Света. — Ну, завтра у меня такой суетной день...

— Да у тебя каждый день суетной...

Она молчит и вздыхает в трубку.

— Ась, ну ты ж давно у нас не была уже. Я вот раз в неделю точно стараюсь ходить.

— Да мне сейчас не до того. Муж в больнице: в больницу сходи, собаку накорми...

— Ну так и исповедуйся батюшке. Легче станет.

Ася всю жизнь ругает себя за то, что толком не умеет говорить «нет». Ровно в семь вечера она подходит к храму, где её уже поджидают Света и Тоня. Обе в платках, как настоящие церковные бабули. Даже странно вспоминать, что когда-то они были вполне себе обычными поселковыми девицами, и вот теперь обеим, в отличие от Аси, даже шестидесяти нет, а у них уже все мысли о Царствии Божьем и Великом посте, который вот-вот должен наступить.

Они втроём входят в храм, где народу примерно как в метро. Прислонившись к колонне (здесь, по крайней мере, есть колонны), Ася проклинает себя за то, что всё же нашла звонящий телефон. Когда священник начинает говорить что-то о добре и зле, она мечтает только о том, чтобы куда-нибудь сесть. Скамейка тут есть, но у самого входа, где всегда дует. В который раз Ася думает о том, что надо было стать католичкой — у них в храмах сидят. Туда она бы хоть каждый день ходила.

— Думайте о ближних своих... — слышит Ася сквозь плотную толпу.

Впереди, над головами, виден алтарь — белый с позолотой. Выше — росписи, росписи, росписи... Ася ходит в церковь прежде всего, чтобы согреться зимой или спрятаться от жары летом, а ещё, конечно, чтобы посмотреть на убранство. Вот оно ей всегда больше нравилось в православных храмах, а не в католических. Соединить бы одно с другим...

Начинается служба, все хором что-то поют. Света и Тоня тоже раскрывают рты и усердно крестятся, будто привыкли это делать с пелёнок. В юности Ася и представить не могла, что когда-нибудь в церкви будут гореть свечи, золотиться алтарь и сюда будет набиваться по полпосёлка. Церквей тут не одна, а целых три рядом. Раньше тут были задворки трикотажной фабрики: какие-то цеха, склады. Только старухи, проходя мимо, иногда крестились. На таких Ася смотрела как на ведьм из дремучего леса. Умрут скоро — и не увидишь больше ничего подобного. Мимо церкви когда-то ходили в поселковую аптеку — маленький деревянный домик на берегу озера. Внутри было тесно, а запах лекарств ещё резче, чем в больнице. Потом мимо церкви и мимо аптеки Ася ходила в свои теплицы. Колокольня стояла, обнесённая забором, над порталами зеленели проросшие молодые деревца. А в тот год, когда посёлок присоединили к Москве, Асю неожиданно крестили. Вот тут, в соседней деревянной церкви, поменьше и попроще этой. Вместе с Тоней и Светой. Это было массовое крещение взрослых, очень похожее на обычную службу. Только тогда Тоня и Света плохо вписывались в церковный интерьер. Тут же были их матери — Лора и Жанна. Обе в платках, которые повязывали на работе. И Асина мама, Роза, тоже в каком-то платке, и, кажется, даже отчим... В общем, Ася крестилась за компанию. Ей, разумеется, дали какое-то другое имя, которое она тут же забыла. А вот крестик свой исправно хранит до сих пор, но почти никогда его не носила: как-то поцарапалась им и с тех пор навечно положила в шкатулку.

Ася не выдерживает и, отпустив колонну, пробирается к скамейке. Слава тебе господи, там оказывается свободно место. Остаток службы она сидит, прислонившись затылком к стене, спрашивая себя, почему ей никогда особо не нравилось в церкви, и споря сама с собой.

«Но ведь нужно ходить. Говорят, помогает...»

«Тебе явно не помогает. Пост помогает, что ли?»

«Ну вон ведь Тоня со Светой говорят, что им так хорошо после церкви, что все болячки проходят...»

«Слушай, возьми-ка ты сейчас ноги в руки и дуй из этих застенков! На улице хоть и прохладно, зато подышать

можно. И никто не воет над ухом...»

Но она всё же мужественно досиживает до конца службы и даже время от времени крестится, поддавшись стадному инстинкту. И пытается разобрать, что они там такое говорят и поют, но, кроме «Господу помолимся» и «Мира всем», не понимает ни черта.

— Ты, я вижу, опять сдалась, — начинает Света, аккуратно, ступенька за ступенькой, спускаясь с церковного крыльца. — Ты попробуй читать Псалтырь перед сном.

— Да пробовала я. Много я там понимаю...

— А ты вчитайся! — налегает Света. — Я вон тоже сначала смотрела в книгу и видела фигу. А как вчиталась сразу по-другому на вещи начала смотреть.

— Лучше скажи, как Вовка, — спасает Асю Тоня. — Не пришёл в себя?

Ася качает головой:

— Дочь его сегодня ко мне приезжала. Говорит, прогнозы плохие...

— Дочь?

— Ну, от первого брака...

— Я и забыла, что у него ещё есть дочь! Вот помолись сегодня за его здоровье, — продолжает Света. — Николаю Чудотворцу лучше всего.

— Помолюсь, помолюсь, — примирительно говорит Ася.

— Молитва-то есть?

— Найду...

Они выходят за церковные ворота и направляются к Свете в её девятиэтажку — мимо большого тёмно-серого корпуса бывшей трикотажной фабрики, обнесённого бетонным забором, мимо памятника погибшим на войне, мимо ресторана, из которого когда-то Ася уехала в Володин деревенский дом, мимо старого Дома культуры и бывшего совхозного правления.

И вот Ася наконец вспоминает:

— Свет, ты чего мне рассказать-то хотела?

— Ой, — цокает Света, — сейчас поднимемся, сядем, чаю выпьем, расскажу.

— Мама-то дома?

— Дома...

Они входят втроём в тесный лифт, который когда-то, в стародавние подмосковные времена, казался настоящим чудом света. В совхозе поля, теплицы с огурцами, коровы со свиньями — и лифт, как в городе! Этот дом построили одним из первых, при въезде в посёлок со стороны железнодорожной станции. Тут, на краю поля, разрыли огромный котлован, поставили подъёмный кран... В общем, всё как по ту сторону кольцевой, где в те времена бывшие поля стремительно исчезали под катком и вздымающимися панельными этажами. Но самое главное, почти весь первый этаж отдали под универсам! В это действительно было трудно поверить. Вот жил ты среди деревенских крыш и послевоенных двухэтажек — и вдруг ездишь на лифте и ходишь в универсам. Москва добиралась сюда стремительно, поначалу ограниченная кольцевой, а затем шагнула и через кольцевую.

Лифт останавливается на девятом этаже, и Света, звеня ключами, открывает дверь:

— Проходите, девочки!

В квартире пахнет едой. Впрочем, у Светы почти всегда так пахнет. Она всё время что-то готовит, готовит, готовит... Только вот для кого? Их двое только — она и мама. Дочь появляется редко, она давно уж как отрезанный ломоть. У мамы онкология. А вот и мама...

— Тёть Жанна, как поживаете?

— На троечку, — морщится Жанна, открывая дверь туалете. — Но вот жива ещё...

На стол Света с Тоней накрывают обе: пока одна разливает чай, вторая достаёт вазу с конфетами, и каких тут только нет — и шоколад, и мармелад, и что-то вроде тянучек. Если бы Ася точно знала, что придёт, она испекла бы рогулек.

— Ась, ты голодная?

— Я? Да нет...

— Давай я тебе супа налью. Я сегодня суп грибной сварила...

— Ну давай, — соглашается Ася, чувствуя, что действительно проголодалась.

Жанна выходит на кухню:

— Что, Асенька, у Володи?

— Всё так же...

— Ну а мы теперь со Светкой обе с онкологией, так что посмотрим ещё, кто кого похоронит...

— Мама... — Света застывает с поварёшкой в руках. — Я бы сама сказала.

— Ну так а хер ли... — машет рукой Жанна и, открыв дверцу шкафа, копошится в каких-то таблетках. Раньше она почти всегда материлась, когда выпьет.

— Господи, Свет... — Ася подносит руки к лицу. — И давно?

— Третья стадия. Оперировать опасно...

— Я молюсь за неё каждый день, — вступает Тоня. — Каждый божий день...

— Я тоже буду, — шепчет Ася, тут же понимая, что, например, могла бы ради Светы поливать фикус и результат был бы примерно таким же.

— Николаю Чудотворцу молись, — суетится Тоня. — И за Вовку, и за Свету. Светуль, давай я суп на стол переставлю...

Они все четверо молчат. В гробовой тишине слышно, как Ася стучит ложкой по тарелке. Ест суп и не чувствует вкуса. Ощущение какой-то необъяснимой тревоги пронзает её с ног до головы. Хотя нет, почему? Вполне объяснимой... Третья стадия — это сколько осталось? Свете ведь ещё и шестидесяти нет... Тоня, кажется, молится, судя по выражению лица и немного отсутствующему взгляду. Жанна что-то жуёт старческими челюстями. Ася вдруг вспоминает, что когда-то эта больная раком старуха даже висела на совхозной Доске почёта. Правда, тогда она была молодая и немного жеманная. А потом её почему-то сняли...

— Володя-то так и живёт в Кожухово, как жил?

— Да, живёт... Или жил.

— Ась, ну ты чего! — картинно сердится Света.

— Да ничего...

— Ну, умрёт, так хоть дом тебе достанется, — парирует Жанна, и в её голосе слышатся нотки той самой жеманности.

— Вот уж не знаю, достанется или нет. Сегодня его дочь зашла ко мне прямо на террасу и заявила, что будет претендовать на дом.