Асель

«СНИКЕРС»

Ася просыпается затемно и никак не может уснуть. Это в последнее время с ней случается нередко: старость не радость. Но сегодня такое ощущение, будто кто-то нажал у неё в голове на кнопку и «выключил» сон. Она специально не смотрит на часы, но понимает, что ещё очень рано: под окном даже не слышно автобусов, разгоняющихся после перекрёстка. Когда-то вот в такую рань она вставала на работу в совхоз. В деревне все поднимаются ни свет ни заря. У соседей даже пели петухи. Нащупываешь в темноте выключатель, зажигаешь тусклую лампу на комоде, накидываешь тёплый зимний халат и идёшь умываться в сени. И хотя всё это закончилось много лет назад (потом свёкор даже душ с тёплым туалетом сделал), Ася помнит эти ощущения так, будто снова проснулась в деревенском доме в окружении заснувших на зиму яблонь и груш. При воспоминаниях о деревне она чувствует, будто её кто-то кольнул чем-то острым в грудь. Что же такого неприятного? Ну да, эта невесть откуда взявшаяся пигалица, намеревающаяся отобрать хотя бы кусок того самого дома... Асе становится настолько не по себе, что у неё выступает пот на лбу. Она встаёт с постели и подходит к окну, чтобы приоткрыть створку. За голыми деревьями и полем с высоковольткой светятся редкие окна московских многоэтажек. «Не больше пяти утра», — решает Ася и снова направляется в постель. Но дело сделано: она больше не может думать ни о чём, кроме предстоящей битвы за дом. Сможет ли она? Кто знает, какие у этой Сони связи? Вдруг у неё всё уже схвачено и исход предрешён? Значит, Коля обречён снимать квартиру, по крайней мере, до Асиной смерти, ведь жить с матерью он не хочет ни в какую. А так Ася вернулась бы в деревню, вырубила бы сухие деревья, выкинула хлам и соседствовала бы в своё удовольствие с псом... Она ворочается с таким чувством, будто случилось что-то непоправимое, и теперь это расхлёбывать — не расхлебать долго-предолго. Ну что ж, бороться так бороться. Мало, значит, боролась в жизни — нужно ещё...

Наконец, обессилев, она засыпает, когда в комнате уже почти светло. Просыпается от ярких лучей солнца, и у неё вдруг возникает ощущение, будто она в больничной палате: кругом всё какое-то бело-жёлто-синее, но белый цвет явно преобладает. «Заболела, что ли?» Ася сглатывает слюну: горло не болит. Голова тоже вроде не болит. Но какая-то слабость... «Не выспалась», — думает Ася, но решает, что пора наконец встать с постели, иначе так можно проваляться целый день. Она снова подходит к окну в одной ночнушке и приоткрывает створку. Фикус, спасённый от Володиного равнодушия, воспрял, расправил свои пятнистые листья, разворачивая их к солнечным лучам. Надо же, вчера весной и не пахло, а вот сегодня почти весна! Сверху на подоконник прилетает жирная капля. Где-то внизу журчит канализационный люк. Даже и тут откуда-то взялась муха и уже норовит продырявить стекло, вырвавшись навстречу ещё не наступившему теплу. Птиц, правда, пока не слышно, но уже скоро, уже вот-вот! Зима надоела до зуда в костях, но снега много-много, и таять он будет долго, наверное, до самого апреля...

У соседки сверху включен телевизор, и почему-то громко, чуть не на полную мощность. Судя по чеканному, как канонада, голосу диктора, это выпуск новостей. Спустя мгновение Ася узнаёт молодцеватый голос президента. Он говорит и говорит. Ася пропускает всё это мимо ушей, пытаясь вслушаться в наступающую весну. Какой-то мужичок (кажется, из соседнего дома) переводит через дорогу собаку. Там, в поле, где уже начинается Москва, а раньше сажали картошку и капусту, много лет выгуливают собак. Сугробы вдоль пешеходной дорожки с фонарями, проложенной не так давно, все в жёлтых пятнах разного оттенка. Из-за угла поворачивает автобус и застревает в пробке, которая растянулась вдоль поля. Президент говорит и говорит. Его голос резонирует со звуками уходящей зимы и разгоняющегося буднего дня. Ася закрывает створку окна, зевает и берёт в руки пульт от телевизора. Некоторое время размышляет, нажать на красную кнопку или сначала позавтракать, но всё же нажимает.

— ...статьёй пятьдесят один части семь Устава ООН, с санкции Совета Федерации России и во исполнение ратифицированных Федеральным Собранием двадцать второго февраля сего года договоров о дружбе и взаимопомощи с Донецкой народной республикой и Луганской народной республикой, мною принято решение о проведении специальной военной операции. Её цель — защита людей, которые на протяжении восьми лет подвергаются издевательствам, геноциду со стороны киевского режима. И для этого мы будем стремиться к демилитаризации и денацификации Украины, а также преданию суду тех, кто совершил многочисленные кровавые преступления против мирных жителей, в том числе и граждан Российской Федерации...

Ася выключает телевизор и проваливается в тишину, от которой звенит в ушах. Она чувствует себя участницей игры «Море волнуется раз», застывшей непонятной морской фигурой. Спустя некоторое время она снова жмёт красную кнопку.

— ...итоги Второй мировой войны, как и жертвы, принесённые нашим народом на алтарь победы над нацизмом, священны. Но это не противоречит высоким ценностям прав и свобод человека, исходя из тех реалий, которые сложились на сегодня за все послевоенные десятилетия. Также не отменяет права наций на самоопределение, закреплённое в статье первой Устава ООН. Напомню, что ни при создании СССР, ни после Второй мировой войны людей, проживавших на тех или иных территориях, входящих в современную Украину, никто никогда не спрашивал о том, как они сами хотят обустроить свою жизнь. В основе нашей политики — свобода, свобода выбора для всех самостоятельно определять своё будущее и будущее своих детей...

Остальное Ася слушает, словно погрузившись под воду. Она садится на постель, вертит в руках пульт, зачем-то открывает крышечку, под которой поблёскивают боками длинные круглые батарейки. Луч солнца цепляется за что-то отражающее и бьёт в глаза. Президента на экране сменяют кадры пусков ракет.

— Российские вооружённые силы наносят удары только по военным объектам. Гражданскому населению ничто не угрожает, — чеканит за кадром диктор.

Ася ложится в постель, думая проснуться заново. Но белый потолок, белый стеклопакет окна, белая простыня, наволочка на подушке, тёмные силуэты мебели, подсвеченные февральским солнцем, осязаемы как никогда.

«Коля!» — стреляет вдруг ей в голову. Она хватает телефон и набирает номер сына. Гудки идут один за другим, но Коля не отвечает. Она набирает ещё раз и ещё. Наконец Коля начинает сбрасывать.

Ася накидывает халат и снова подходит к окну. Солнце ослепляет и обжигает, словно серная кислота. Мужичок, который ходил выгуливать собаку на бывшие совхозные поля, возвращается назад. Он едва успевает перехватить поводок, чтобы псина не угодила под машину, а потом, перейдя дорогу, хлещет её этим поводком по спине. Ася вдруг снова проваливается в полную тишину, непреодолимую, как километровая толща воды. Она больше не слышит ни падающих с крыши капель, ни журчания канализационного люка, ни шума проезжающих машин. Щурясь от яркого солнца, отворачивается и уходит в глубину комнаты, крадучись, чтобы не нарушить этой всепроникающей тишины. Аккуратно открыв дверь, она выходит в прихожую, а оттуда на кухню. Мама и отчим сидят за маленьким голубым столом и едят жареную картошку, залитую яйцом. Обычный деревенский завтрак. Они ели это почти каждое утро, когда жили там, в посёлке, в двух шагах от большого озера, и, сменив сельский дом на городскую квартиру, не могли изменить многолетних привычек. А вот стол этот пришлось купить сразу после переезда: тот старый, тяжёлый, за которым принимали гостей, сюда бы не поместился. Мама очень переживала, но выхода не было. Ася останавливается, не решаясь двинуться дальше, и наблюдает из своего укрытия.

— Весна уже на носу, а снега как в январе! — жуя картошку, говорит мама.

— На носу только март, а март — какая тебе весна! — Отчим запивает картошку простоквашей. — Не Казахстан тут тебе!

— А что ты думаешь, у нас там в марте могут такие морозы стоять, что похлеще февраля! Это только на юге если, туда, поближе к Алма-Ате...

— А у нас в Башкирии и в апреле ещё снега полно. Так что позимуем ещё! Вон, в лес на лыжах ещё весь март ходить можно!

Мама доедает, встаёт из-за стола и открывает шкафчик рядом с плитой:

— Тут пирог ещё остался праздничный, со вчера. Будешь? — А пирожки с луком-яйцом есть ещё?

— Откуда? Ты ж их всегда первый съедаешь! — усмехается Роза.

— Так ты всегда мало печёшь... Ладно, давай пирог! — кивает Марат.

— Мне до работы надо ещё в Москву за продуктами съездить.

— А, ты ж сегодня во вторую смену...

— И Аська тоже.

— Куда поедешь-то? На Ждань?

— А куда ещё?

— Я бы вечером тебя отвёз туда и обратно.

— Ну так была бы я в первую смену... Мне только масло нужно подсолнечное, печенья какого-нибудь, конфеты есть ещё... Хлеба я и тут куплю, в продмаге.

Ася на цыпочках возвращается в комнату, подходит к окну. За узким шоссе, по которому изредка проходит дребезжащий «луноход», простирается большое заснеженное поле. Вдали видна узкая тёмно-серая полоска леса. Туда ведёт лыжня, бегущая по краю поля. Если бы сегодня был выходной, Марат взял бы под мышку лыжи, перешёл бы шоссе и утопал в лес часа на два. Ася смотрит на пустынное поле и вдруг чувствует такое умиротворение, будто бежала от кого-то сломя голову и наконец добежала до крепости, в которой ей больше ничто не грозит.

— Алма-Ата... — шепчет она, — Алма-Ата, Киев, Москва...

Москву отсюда не видно. Она там, за полями, за совхозными строениями и сетью поселковых улиц, за чёрной, как угольная черта на снежном теле Земли, кольцевой дорогой. Ася садится на подоконник, окрашенный белой масляной краской. Краска потрескалась и местами отвалилась. Так выглядят все городские подоконники. Они широкие, в отличие от узеньких деревенских, на которых едва-едва умещаются горшки с цветами. На этом подоконнике Ася готова просидеть целую вечность, до конца жизни, лишь бы это белое поле так и оставалось белым и нетронутым, лишь бы на нём никогда не выросли многоэтажки и не наступило это солнечное февральское утро.

Так же на цыпочках она снова крадётся в прихожую, а оттуда — на кухню. В утренних лучах блестит дверца микроволновки, полукруглый стол, который она купила несколько лет назад, совершенно пуст. Мамы нет уже почти двадцать лет, отчима — двадцать шесть. Ася осторожно делает несколько шагов, садится за стол и понимает, что совсем не хочет есть. Где-то в комнате звонит телефон.

— Коля! — кричит Ася, опять бежит обратно и хватает с тумбочки телефон. — Коля! Господи, ты где?!

— Дома я ещё, ты чего трезвонишь?

— Что будет-то теперь? — Ася вдруг рыдает так, будто уже получила похоронку.

— Верховный главнокомандующий всё сказал. Ты видела?

— Коля, — всхлипывает Ася. — Тебя отправят туда?

— Может, и отправят. Пока там хватает людей.

— Коля, — ревёт Ася. — Нам что, врали? Нам же каждый день говорили, что никакого вторжения не будет...

— Мам, успокойся. То, что всё будет, было понятно ещё несколько лет назад.

— Зачем?..

— Ты давай успокойся сначала. А потом иди в МФЦ и узнай, как оформить документы на дом.

— Коля, почему мы это делаем? — рыдает Ася.

— Значит, так надо.

— Кому?!

Коля несколько секунд молчит, затем, выдохнув, говорит:

— Ничего не бывает просто так.

Выйдя из подъезда, Ася чуть не натыкается на бегущую женщину с телефоном у уха. Она несётся напролом через двор.

— Он лежит в реанимации с ковидом и пока ещё ничего не знает! — кричит она в трубку. — Нет, в сознание не приходил!

«Володя! — крутится в голове у Аси. — Как же тебе повезло!..» Ася переходит перекрёсток не наискосок, как обычно, а углом, через две зебры. Она так осторожна, будто её только что выпустили на свободу. Машин в эту минуту нет, но она не смеет ступить на проезжую часть, пока напротив не загорится зелёный человечек. Из церкви выходят люди и крестятся. Попрошайки, сидящие, как обычно, на стульях у церковных ворот, примолкли и не клянчат деньги у каждого прохожего. Ася идёт по теневой стороне улицы, вдоль высоченных многоэтажек, выстроенных здесь в последние годы на месте двухэтажных бараков. Солнечные лучи отражаются в окнах дома напротив, в стёклах проезжающих машин, ослепляют, бьют по глазам. «Весна», — думает Ася, и всё её тело вдруг пронизывает дрожь, больше похожая на озноб. Её трясёт и трясёт. Нет, пожалуй, это не болезнь. Тысячу лет назад, в овраге под соснами, Ася держала на руках куклу, у которой были закрыты глаза... Внизу, у ног, уже разгорался костёр. А потом, когда начался пожар, Асю затрясло так, что она до конца дня не могла унять своё тело. Был ли это страх? Не только. Было и ещё что-то, совершенно неодолимое, как паралич, будто некто захватил твоё тело и может делать с ним всё, что хочет. Ася останавливается у крыльца алкогольного магазина, где уже начали собираться утренние завсегдатаи. Они курят и перекидываются бессвязными репликами. Там, в посёлке у озера, весна тоже начиналась вот с таких стихийных сборищ перед местной пивнушкой. Солнце понемногу отогревало совершенно белый пейзаж, снег твердел и стекал под ноги, обнажалась совхозная грязь и вперемешку с запахом навоза и солярки поднимался запах земли, различимый вплоть до мая, когда повсюду начинали жечь костры. Марат тоже жёг мусор и прошлогодние листья прямо около крыльца, и мать иногда ворчала оттого, что дым шёл в дом. Но именно в такие моменты — Марат граблями что-то ворошит в костре — Ася чувствовала неотвратимость весны, лета, тепла.

Быстрый нырок в прошлое помогает, и Ася, приглушив в себе дрожь, доходит наконец до МФЦ.

— Пожалуйста, надевайте маску и проходите, — улыбается молодуха на входе. — Вы по какому вопросу?

— Наследство... — бормочет Ася, выуживая из кармана пуховика смятую, будто жёваную, маску.

— Пожалуйста, возьмите ваш талон и присаживайтесь, — учтиво повторяет молодуха, словно она окончила курсы добрых фей. Не слишком просторное помещение уже полно народа.

Следующие минут десять Ася непрерывно слушает её подчёркнуто вежливый тон, и голос будто говорит: «Не переживайте, граждане! У нас всё хорошо, всё благополучно! Вот видите, какой у нас чистый новый офис, какие компьютеры, какие удобные мягкие диваны, уборщица вытирает пол каждые десять минут, в автомате вкусный кофе из кофемашины...»

Когда слушать это становится невозможно, Ася встаёт с мягкого дивана и направляется к молодухе.

— Где у вас туалет? — спрашивает она.

— Пожалуйста, пройдите до последнего окна и направо!

В туалете — сверкающий унитаз, полный рулон туалетной бумаги и запах освежителя, в раковине — кран, который сам включается, когда к нему подносишь руки. Мыльная пена вываливается из автоматического дозатора. Снова отперев белоснежную дверь и выйдя, Ася попадает в длинное тёмное помещение. Пол вымощен осколками плитки, залитыми бетоном. Когда-то такие полы были повсюду на этой половине Евразии: на вокзалах, заводских проходных, в поликлиниках, паспортных столах и магазинах, в фойе библиотек и домов культуры. А это какой-то коридор не коридор, какие-то катакомбы, где вдоль стен стоят сломанные стулья, лотки с пирожками, вешалки на треногах. Дальше, где чуть светлее, вдруг небольшая очередь. В основном женщины. Ася по привычке пристраивается в хвост.

— Что дают, не подскажете?

— Гуманитарная помощь, — оборачиваясь, хриплым голосом отвечает пожилая дама в помятой шляпе. — Из США.

Ася достаёт матерчатую продуктовую сумку, с которой в очередях было проведено несчётное количество часов — и в жару, и в холод, и ранним утром засветло, и поздними вечерами чуть ли не около полуночи, под безнадёжным осенним дождём. «Наверное, консервы», — думает Ася, морально готовясь тащить набитую жестяными банками сумку через пол-Москвы. Но когда до неё доходит очередь, оказывается, что две тётки, одетые как типичные иностранки, вынимают из коробок какую-то одежду и раскладывают на двух составленных вместе столах.

— Вам для себья? — спрашивает первая тётка.

— Да... То есть нет. У меня сын.

— Сколько льет сыну? — спрашивает вторая тётка, копошась в коробке.

— Во второй класс пошёл...

Перед Асей приземляются на стол две футболки с американским флагом, что-то вроде водолазки, красно-белые спортивные штаны...

— Пожалуйста, выбирайте! — говорит первая тётка, по-английски исковеркав букву «р».

Ася берёт одну футболку, затем другую, водолазка кажется ей слишком большой. Она откладывает её в сторону, затем, спохватившись, запихивает в сумку вместе с футболками, хватает штаны. На них заметна небольшая дырка — кажется, от сигареты или от угля: края почернели. Но ткань хорошая, плотная. Коле немного на вырост. Такие штаны не везде достанешь, за ними ещё поохотиться надо, в очередях постоять, урвать где-нибудь, где их «выбросят». А тут тебе бросают прямо в зубы: бери и неси. Ася запихивает в сумку штаны, утрамбовывает их, но одна штанина всё равно немного торчит. Она идёт дальше по коридору — мимо каких-то старых афиш, мимо чёрно-белых фотографий спортсменов под вывеской «О спорт, ты — мир!», мимо стенда с кубками за пыльным стеклом, мимо больших деревянных дверей, заваленных коробками и какими-то мешками. Наконец попадает в довольно просторное фойе, где бойко идёт торговля. Тут и джинсы всех фасонов и размеров, и кроссовки всех цветов, и целые груды «Сникерсов» в ларёчной витрине. Ася пробирается сквозь толпу и наконец различает выход: там, снаружи, солнце и тающий снег под ногами. Перешагивая через лужи, Ася прижимает к себе сумку с торчащей штаниной. Обернувшись, она видит большое овальное здание спорткомплекса. «Гуманитарная помощь из США» — написано на растяжке над входом, затмевающей другие вывески: «Обувь из Европы», «Шубы из Турции», «Низкие цены». Ася оборачивается и бредёт дальше по усеянному лужами тротуару. В них отражаются трамвайные и троллейбусные провода и ярко-синее небо с густыми белоснежными облаками. Сумка вдруг кажется тяжёлой, будто вместо тряпок Ася и правда набрала банок с тушёнкой. «Выбирайте!» — снова слышит она внутри себя этот подчёркнуто услужливый, лакированный и в то же время немного пренебрежительный тон. Такое чувство, будто её сначала избили и ограбили, а затем кинули подачку, как собаке. Становится так горько и противно, что в горле начинает расти ком. Вспоминается тётка, одетая как типичная иностранка.

«Почему я так её ненавижу? — думает Ася. — Она ведь здесь, чтобы мне помочь...»

«Она здесь, потому что ей нравится смотреть на побеждённых».

«У тебя совсем крыша едет!»

«Нет, у меня хорошая память!»

Ася взбирается в подошедший трамвай и садится на свободное место у окна. На какой-то миг ей вдруг становится уютно, как в детстве: сиденье такое же мягкое, а потолок — такой же округлый и уютный, с бегущими по всей длине тонкими поручнями и вытянутыми лампами. Не хватает, пожалуй, только билетного компостера, который всегда висел у двери. Нажмёшь на рычажок — и на билете появятся ровные дырочки. Трамвай пересекает оживлённый проспект и углубляется в эклектичный квартал: высокие грязно-серые брежневки соседствуют с потрёпанными хрущёвками и старинными купеческими домиками, на въездах во дворы маячат гаражи-«ракушки». Тут же тётки в замызганных фуфайках продают что-то прямо с расстеленных на земле картонок и тряпок. Ручьи текут и текут. Трамвай пересекает большую лужу, брызги летят из-под колёс. Замызганная чуть не по самую крышу машина такси проносится навстречу. Прохожие пятятся от брызг. «Бакалея», — читает Ася вывеску над магазином с заколоченной дверью. Москва как будто состарилась и покрылась трещинами. Даже трамвайное стекло — и то с трещиной, которая вдруг вспыхивает в луче солнечного света. Трамвай проезжает под мостом, и Ася понимает, что добралась до площади Трёх вокзалов. «Пора выходить», — решает она, вставая с мягкого сиденья. На улице — всё та же грязная, набирающая яркость весна: дворничиха в очках шкрябает огрызком швабры тротуар, сметая окурки на проезжую часть, прямо под колёса машин. Ася по привычке идёт на Казанский вокзал, откуда уходят электрички в её бывший совхоз. На входе — давка: женщины с плачущими детьми в колясках, мужики в добротных кожаных куртках, с большими чемоданами, смуглые челноки с клетчатыми баулами. Ася попадает в самую гущу толпы и только тут понимает, что оставила в трамвае сумку с тряпками, которые урвала наудачу в тёмном фойе с пирожками и «Сникерсами». «Чёрт с ней», — думает она и, видя дверь туалета с пыльной буквой «ж», ломится туда. А оказавшись внутри, прижимается к стене, чтобы отдышаться. Становится вдруг тихо-тихо, так что не слышно ни детских криков, ни вокзальных объявлений, ни вечного гула никогда не иссякающей толпы. Постояв ещё немного, Ася приоткрывает дверь и снова оказывается в чистом белом зале МФЦ, где табло над потолком как раз показывает номер её талона в очереди.