Следствие ведет кот
Дмитрий его не любил.
Я подумала об этом, глядя в окно, и не почувствовала ничего острого. Только усталость. Тихую, ровную, привычную, как ноет нога, когда долго идешь. Не мучительно – просто: вот, было. Зажило. Шрам остался.
Дмитрий. Полтора года. Хороший следователь, лучше среднего, что среди нашего брата редкость. Смеялся правильно – негромко, как будто ему и правда было смешно. Готовил пасту. Однажды починил мне полку, криво, с таким искренним видом, что я три месяца не признавалась, что она падает. Предложил пожениться в августе, на берегу озера, в дождь – и это было, честно говоря, красиво.
А потом вдруг пришел с лицом человека, который несет диагноз, и сообщил, что уходит. К Лене Соколовой. Моей коллеге. С которой я три года пила кофе через стену.
До свадьбы оставалось три дня.
Я тогда подумала, очень спокойно, что саму меня потом удивило, – что самое обидное даже не предательство и не Лена Соколова, чьи профессиональные качества я и прежде оценивала весьма умеренно. Самое обидное – возврат подарков. Я уже написала открытки.
– Ты опять думаешь о нем, – сказал Философ.
– Нет.
– У тебя вот это лицо.
– Какое «это»?
– Лицо человека, который хочет заверить себя, что все в порядке, хотя никто не задавал этого вопроса.
Я посмотрела на него.
– Я в порядке.
– Знаю, – сказал он ровно. Потом добавил, без интонации: – Он был посредственным человеком.
– Ты его никогда не любил.
– Он никогда не любил меня. Это взаимозависимая история.
– Я думала, ты не умеешь во взаимность.
– Не умею. Но в симметрию – да.
Я снова уставилась в окно.
Поля кончились. Начался лес – сначала редкий, светлый, березовый, с просветами неба между белыми стволами; потом гуще, серьезнее, темнее – пошли сосны. Высокие, прямые, как будто кто-то расставил их с линейкой и отвесом и потом проверил.
– Стало лучше, – сказал Философ.
– Лес?
Он не ответил. Смотрел.
Я тоже смотрела. Что-то в этой картинке – сосны, утреннее небо, которое начинало светлеть из белесого в настоящее голубое, и запах, который пробивался даже сквозь не открывающееся окно – смола, земля, что-то еще старое и неопознаваемое, – что-то в этой картинке сказало мне очень тихо, без пафоса и обещаний: можно выдохнуть.
Не громко. Не торжественно. Просто – можно.
Ладно, – подумала я. – Посмотрим.
Вереск оказался маленьким.
Нет, я понимала, что он маленький – я смотрела на карту. Я видела население. Я читала справку. Но одно дело – читать «двенадцать тысяч жителей» и совсем другое – выйти на перрон длиной примерно в три взрослых шага и обнаружить, что это и есть вокзал. Весь. Целиком.
Здание было милым, хочу это честно признать: кирпичное, двухэтажное, с часами над входом, которые показывали десять минут девятого и совпадали с реальностью с точностью, которой я от провинциального вокзала не ожидала. Несколько пассажиров расходились по своим делам. Носильщиков не было, что при данном масштабе перрона выглядело логично.
Перрон выходил прямо к реке. Не метафорически, а буквально: сделала два шага в сторону, и вот она, Вересинка. Тихая, темная, с берегами в мелкой гальке и ивами, которые мочили в воде ветви с видом людей, которым никуда и незачем торопиться.
Пахло соснами и рекой.
Я стояла на перроне с чемоданом в одной руке и переноской в другой и просто дышала. Потом еще раз.
– Ну, – сказала я тихо. – Здравствуй, Вереск.
Вереск ничего не ответил. Ивы качнулись.
До управления я шла пешком, судя по карте идти минут пятнадцать, получилось все двадцать, потому что я не смогла пройти мимо реки без второй остановки, а потом мимо маленькой булочной, которая уже работала в это время. Это говорило о населении либо очень трудолюбивом, либо дружно мучимом бессонницей. В любом случае хлеб пах так, что я мысленно внесла булочную в список стратегически важных объектов.
Управление полиции Вереска располагалось на главной – она же единственная – площади. Двухэтажное здание.
Северов Марк Андреевич. Тридцать восемь лет. Семь лет возглавляет отделение. До этого был обычным следователем. В личном деле: «жесткий, консервативный, дисциплинированный». На кадровом языке это обычно означает: «работает хорошо, с людьми – сложно». Я это умею читать. Я сама не подарок, так что, в каком-то смысле, мы квиты заочно.
– Выбоина справа, – сказал Философ.
Я обошла.
– Спасибо.
– Не за что.
Дверь управления была из тех, что проектируют люди, убежденные: государственное учреждение обязано оказывать хотя бы пассивное сопротивление. Я потянула. Зашла. Дежурный на входе – молодой, с лицом человека, систематически недосыпающего, – посмотрел на меня, на чемодан, на переноску и решил ничего не спрашивать. Я это оценила. Хорошее профессиональное чутье: иногда лучший вопрос – никакого вопроса.
Второй этаж. Первая дверь направо. Я знала заранее – я запрашиваю схемы заранее. Это привычка, которую я не собираюсь объяснять.
Я постучала. И одновременно вошла.
Технически это невежливо – я знаю. Но четыре года работы следователем по тяжким выработали во мне стойкое убеждение, что промежуток между стуком и «войдите» является мертвым временем, которое можно использовать продуктивнее. Особенно в полдевятого утра, когда ты несешь чемодан и кота.
Философ из переноски молчал. Он умеет читать ситуацию.
Северов смотрел на меня несколько секунд. Лицо – из тех, что умело не сообщают ничего конкретного. Я с такими знакома – у меня самой примерно такое же, когда я работаю. Только у него оно было, судя по всему, постоянным. Между строк читалось примерно следующее: женщина, столица, тридцать четыре года, с чемоданом и котом, в девятом часу утра. Не то чтобы возражение, но что-то около. Что-то, что он держал при себе.
Я тоже держала при себе. Разберемся.
– Северов Марк Андреевич? – сказала я. И назвала свое имя.
– Документы подписаны, – сказал он. – Проходите.
Из переноски раздалось короткое, очень сдержанное урчание. Марк Андреевич посмотрел на переноску.
– Это кот, – сказала я. – Он тихий.
Полуправда. Философ тихий при посторонних. Это честно.
Северов кота не прокомментировал. Вместо этого указал на приставной стол, на котором лежали три папки.
– Инструкция по работе отделения. Я написал ее сам. Дополнял четыре раза. Официальный регламент она... – пауза, – ...дополняет.
Я взяла папку. Увесистая. Мелкий четкий шрифт, поля в аккуратных пометках. Содержание – я пробежала его глазами – было написано человеком, который воспринимает инструкцию как живой документ, а не как формальность, которую нужно распечатать и забыть. Это говорило о характере больше, чем личное дело.
– Это текущие дела. Мои пометки. – Вторая папка. – Это личный состав. С характеристиками.
Характеристики были краткими, точными и, судя по интонации, объективными, до той степени, что мне стало интересно, как именно он себя сдерживал в отдельных случаях. Особенно в случае Федотова, делопроизводителя: запись была настолько нейтральной, что нейтральность сама по себе становилась красноречивым высказыванием.
– Федотов, – сказала я.
– Да, – сказал Северов.
Пауза.
– Понятно, – сказала я.
Он коротко кивнул. Один раз. Я поняла, что мы поняли друг друга. Это было небольшое что-то, но все-таки что-то.
– Пойдемте, покажу Ваше рабочее место, – сказал Северов и двинулся к двери так, будто я уже согласилась.
Я и согласилась. Выбор у меня, строго говоря, был невелик.
Подхватила папки под мышку, переноску и чемодан, и пошла следом за человеком, который последние несколько минут смотрел на меня с выражением пострадавшего от мошенничества. Я понимала его. Он явно согласовывал перевод следователя из столицы. Следователь должен был приехать с другим набором хромосом. Жизнь распорядилась иначе, и теперь Марк Андреевич нес эту несправедливость молча, с достоинством и сжатыми челюстями.
Уважаю выдержку.
«Далеко идти» оказалось буквально через несколько дверей – в провинции расстояния измеряются иначе. Он остановился, достал ключи, и открыл дверь, пропустив меня вперед.
Я вошла.
Постояла.
Кабинет был честным. Он не притворялся чем-то большим, чем был: небольшая комната, стол, кресло, стул для посетителей – один, что оптимистично, открытый шкаф, закрытый шкаф, сейф. Окно. Подоконник без единого мертвого цветка, что я занесла в актив.
И чисто. По-настоящему чисто, не «помыли к приезду начальства и загнали пыль по углам», а вымыто с намерением. Кто-то старался.
Это было неожиданно. Неожиданное я всегда замечаю – профессиональная деформация.
– Кабинет подготовили к Вашему прибытию, – сообщил Северов. – На первом этаже отдел кадров. Зайдите, отметьтесь.
– Хорошо.
– По поводу места жительства...
– Адрес у меня есть, – сказала я. Чуть быстрее, чем следовало. Просто очень не хотелось снова видеть это лицо человека, который сейчас решает, нужно ли объяснять столичному следователю, как читать карту местности.
– Ключи у дежурного.
Я кивнула.
Он пошел к двери. Я уже начала прикидывать, куда поставить переноску, чтобы Философ мог оценить окно – он всегда первым делом оценивает окно, это такой ритуал осмотра помещения, – и поэтому едва не пропустила.
– Александра Игоревна.
Я обернулась.
Он стоял в дверях и смотрел на меня. Потом перевел взгляд на папки, которые я до сих пор держала под мышкой, – те самые, его папки, с его делами, которые я забрала со стола и с которыми прошла через весь коридор, даже не заметив. На его лице происходило что-то тихое. Не сомнение – нет, Северов выглядел не из тех, кто сомневается вслух. Что-то другое. Что-то, чему он, возможно, и сам не подобрал бы названия.
– Здесь тихо, – сказал он. – Но это не значит, что просто.
Я смотрела на него секунду.
Десять лет. Особо тяжкие. Из которых последние четыре года – такое, что тихо мне уже не кажется нигде. Я научилась спать при любом уровне шума и просыпаться от тишины. Я знаю, как пахнет место, где случилось что-то непоправимое, за три часа до того, как туда приедет группа.
Но я не стала этого говорить.
– Я знаю, – сказала я.
Он вышел.
Я постояла еще немного в своем честном маленьком кабинете. Поставила переноску у окна. Философ немедленно просунул лапу сквозь решетку и потрогал подоконник – проверил.
Подоконник был настоящим.
Подойдет, решила я.
Квартира располагалась в пяти минутах от управления, в старом двухэтажном доме с палисадником, где росли георгины и лопух в примерно равных пропорциях, что я немедленно восприняла как метафору, хотя метафору чего именно еще не решила. Дом принадлежал Пелагее Семеновне, которая встретила меня у калитки, долго и серьезно смотрела на переноску и сообщила: «Кот – это хорошо. Кот – это к теплу».
Я не стала уточнять, к какому именно теплу.
Квартира была на вотором этаже: прихожая, кухня, комната, маленькая ванная с окном, что в моем понимании немедленно переводит ее в категорию «жилье для людей». Потолки высокие. Паркет скрипел, но честно – равномерно, без сюрпризов: на каждый шаг отвечал предсказуемым образом, как надежный коллега. Большое окно в комнате смотрело в сад: яблоня, трава, дальше забор с облупившейся зеленой краской, за забором еще чей-то сад.
Я открыла переноску.
Философ вышел. Сел. Обозрел прихожую – методично, слева направо, как осматривают место происшествия. Прошел на кухню, обнюхал подоконник, вернулся с видом эксперта, пока воздерживающегося от выводов. Прошел в комнату.
Остановился у окна.
У окна стояло кресло – старое, с высокой спинкой, обитое в клетку, просиженное, но достойно: из тех кресел, в которых думали важные мысли, и это ощущалось физически. Солнечная полоса лежала через него наискосок, как нарочно.
Философ запрыгнул на кресло. Устроился. Посмотрел на сад.
Потом на меня.
– Подойдет, – сказал он. – Для временного пристанища.
– Рада, что устраивает.
– Кресло мое.
– Я даже не претендовала.
– На всякий случай, – сказал он, и отвернулся к окну с видом собственника, оформившего документы.
Я прислонилась спиной к дверному косяку и смотрела на него – серый, в полосе света, с видом существа, которое уже все решило и готово великодушно принять реальность в том виде, в каком она имеется.
За окном цвела яблоня. Пчела пролетела, деловито, не отвлекаясь. Где-то далеко методично работал дятел. В Тихославле в это время уже гудели улицы, Лена Соколова пила, вероятно, свой утренний кофе, Дмитрий был, вероятно, рядом, и где-то в той части города я все еще существовала в виде адреса на конвертах, до которых у меня не дошли руки.
А здесь была яблоня. Скрипящий паркет. Кот в кресле. И что-то очень тихое – без фанфар, почти смущенно, как будто само не вполне в это верит, – говорило изнутри: здесь можно.
Я выдохнула.
Нормально. Пока нормально.
Вещи пришли к вечеру – грузовик, две коробки-переростка и рюкзак, который я везла с собой и который содержал все действительно важное: три книги, кофе в зернах и фотографию, которую я не вешаю на стену, но и не убираю совсем. Пусть лежит. Это называется «честность с самой собой». Или «не доделанная работа». Я пока не определилась.
Одежда – в шкаф. Книги – на полку, которая уже ждала, пустая, с видом человека, которого попросили подготовиться. Турка – на кухню, это абсолютный приоритет, не обсуждается. Фотография – в ящик стола. Пока.
Я расставила последнюю кружку и выпрямилась.
Тишина была настоящей. Не городской, там всегда есть фон, машины, лифт, чужие шаги над головой, чья-то жизнь в качестве белого шума. Здесь тишина дышала: сверчок за окном, ветер в яблоне, и изредка – скрип кресла, потому что Философ менял позицию, не меняя позы.
– Читай, – сказал он.
Я усмехнулась.
Сняла с полки «Мидлфорд» – первая книга, которую я распаковала, потому что у меня есть приоритеты, и они честные. Восемьсот страниц Джордж Эллот о провинциальной жизни. При данных обстоятельствах это казалось выбором настолько уместным, что я даже не стала притворяться, будто это случайность.
Опустилась на пол у кресла – кресло было занято, это я уже приняла как условие проживания, – оперлась спиной о его ножку.
– «Мисс Форд имела ту породу красоты, – начала я, – которая иногда видна в скьердских провинциях...»
Философ не пошевелился. Но на его морде появилось выражение, которое я знаю хорошо. У людей оно означало бы: вот именно.
Мы делаем это пять лет. Каждый вечер, когда я дома. Сначала я думала, что это немного странно – читать вслух коту. Потом поняла, что читать молча в тишине значительно более одиноко. А потом Философ однажды, после прочтения «Гром и тишь», произнес сухо: «Наташа Тверская – плохо написанный персонаж» – и с тех пор литературная критика стала органичной частью процесса.
За окном темнело.
Я читала.
Сверчок аккомпанировал.
Вереск молчал – ровно, без претензий, как молчат места, которым есть что сказать, но которые не торопятся.
Я решила, что меня это устраивает.
Пока.
Глава 2.
Человечество делится на три категории: те, кто понимает, что я умнее их, те, кто роняет папки, и те, кто приносит рыбу. С последними можно работать.
– Философ. Кот. Из неопубликованного.
Будильник – это изобретение дьявола. Причем дьявола без фантазии, потому что придумать что-то настолько механически отвратительное и при этом настолько бесполезное мог только ум посредственный. Я просыпаюсь до будильника. Всегда. Это называется «профессиональная бдительность», это должно быть описано в моем личном деле как достоинство, и именно поэтому я четыре секунды лежала и тупо слушала, как что-то трезвонит где-то в районе тумбочки, пытаясь понять: пожар? Облава? Конец света в отдельно взятой съемной квартире?
Будильник. Просто будильник.
Я его выключила. Перевернулась на спину. Уставилась в потолок – белый, чистый, без единой трещины, за которую мог бы зацепиться взгляд человека, приученного искать детали. Отвратительный потолок. Никакой информации.
Вереск спал хорошо. Это был медицинский факт, который я зафиксировала с некоторым подозрением, потому что «хорошо спать» в моей системе координат приравнивалось к «что-то здесь не так». Либо воздух чистый, либо нервная система наконец сдалась и выкинула белый флаг. Обе версии требовали проверки.
– Долго будешь лежать?
Голос был сонный, недовольный и абсолютно бессовестный с учетом того, что его обладатель провел ночь в позе морской звезды поперек моих ног.
– Ты куда-то спешишь? – спросила я у серого комка на краю кровати.
Философ приоткрыл один глаз. Потом второй. Потом сделал то выражение морды, которое у него означало «разговариваю с существом значительно ниже себя по интеллектуальному развитию, но из гуманизма потерплю».
– Я кот, – сообщил он с достоинством существа, действительно познавшего дзен, – я могу лежать сколько угодно. Это моя природа, мое призвание и, если угодно, смысл бытия. Ты же следователь. Причем следователь, который и так умудрился добраться до места назначения с таким количеством коробок, что грузчики в Тихославле, по моим сведениям, до сих пор поминают тебя недобрым словом. Первый рабочий день. Опоздаешь – запомнят. Захотят этого или нет.
Я посмотрела на него.
– Это называется «забота»? – уточнила я.
– Это называется «очевидное», – ответил он и зевнул с таким чувством собственного превосходства, что я немедленно встала из принципа.
Зарядка прошла штатно. Философ устроил параллельную разминку на коврике рядом – несколько растяжек, стойка, потряхивание задней лапой в сторону воображаемого противника, – и все это с таким видом спортивного снисхождения, что я решила не комментировать. Некоторые битвы не стоят затрат энергии.
Душ. Сборы. Кухня.
Я открыла холодильник.
Холодильник был честным. Он ничего не скрывал, не притворялся и выдавал истину без прикрас: три кубика льда – откуда вообще? – и стойкое убеждение, что в этом доме никто не собирался жить всерьез. Я почесала бровь. Потом постояла еще немного, потому что иногда содержимое холодильника меняется, если смотреть достаточно долго. Следственный эксперимент. Отрицательный результат – тоже результат.
– Да-да, – раздалось с порога.
Я не обернулась. Я знала этот тон.
– Ладно ты о себе не думаешь, – продолжил Философ с интонацией существа, который давно смирился, но намерен фиксировать каждый эпизод для итогового разбора полетов, – но могла бы хотя бы обо мне подумать. Твоей милостью мне придется голодать. В первый же день на новом месте. Это, если ты не забыла, стресс.
– Мог бы напомнить, – буркнула я, прикидывая, является ли кофе полноценным завтраком с точки зрения какой-нибудь науки. Любой. Я была согласна на любую.
– Я кот, – сказал Философ с холодным достоинством, – не список покупок.
Кофе нашелся. Это было единственное, что я распаковала в первую очередь – инстинкт самосохранения, выработанный годами работы, – и поэтому я стояла у плиты с туркой и думала о том, что новая жизнь начинается примерно одинаково у всех: с пустого холодильника, недовольного кота и твердого намерения, что уж завтра-то все будет иначе.
Философ прыгнул на подоконник. Посидел. Посмотрел на улицу с видом судьи, выносящего приговор пейзажу.
– Магазин, – сказал он наконец, – видимо, вон там. Судя по вывеске.
– Ты читаешь вывески?
– Я кот, – повторил он, – а не неграмотный.
Кофе закипел.
Я решила, что день начался вполне в моем духе.
Мысленно занеся «магазин» в список дел на вечер – туда же, где уже лежали «купить нормальные полки», «найти, куда делась коробка с постельным», и «разобраться с тем странным звуком из трубы», – я пошла заканчивать сборы. Прическа, пиджак, все при мне, ничего не забыла. Профессионал.
На пороге меня поджидал Фил с видом существа, который принял важное решение и намерен его отстоять.
– В магазин собрался? – спросила я, потому что утро еще не закончилось, а поупражняться в оптимизме было уже не на чем.
– Сразу как научусь вышивать крестиком, – ответил он с интонацией существа, которому задали очень глупый вопрос. – Вообще-то это твоя обязанность – заботиться о прекрасном мне. И ты не справляешься.
Я нанесла последний штрих в прическу. Прическа была в порядке. Жизнь – нет.
– Ты вышел сказать мне это?
– Нет, – сказал Фил. – Я иду с тобой.
Я обернулась. Он сидел с таким абсолютным спокойствием, что у меня мелькнула нехорошая мысль: он не шутит.
– Куда со мной? – уточнила я осторожно, как уточняют у подозреваемого, где он был в ночь с пятницы на субботу. – В управу?
– Да.
– И как я это должна объяснить?
Он посмотрел на меня с таким снисхождением, что я почти почувствовала себя студенткой первого курса.
– Пф. Котик – это само собой разумеющееся. Это не требует объяснений.
Я подышала. Это помогает. Иногда.
– Котик на скамейке во дворе – само собой разумеющееся, – согласилась я. – Котик в управлении полиции в первый рабочий день нового следователя – это уже, знаешь ли, требует, как минимум справки.
– Первый день, – сказал он, – я должен проконтролировать. – И, помолчав секунду, добавил с тем редким выражением, которое у котов заменяет заботу: – А то вдруг как с едой выйдет?
Я посмотрела на него.
Он посмотрел на меня.
За окном просыпался город, совершенно безразличный к нашему переговорному процессу.
– Ты остаешься дома, – твердо сказала я.
– Это твое мнение, – ответил Фил.
Что характерно: до управы я добралась одна. Но всю дорогу у меня было стойкое ощущение, что это была его идея.
Дежурный материализовался из-за стойки с такой лучезарной улыбкой, что я немедленно заподозрила его в чем-то, хотя еще не знала в чем.
– Доброе утро, Александра Игоревна! Младший лейтенант Михаил Петрович Костин. Но можно просто Петрович.
Я мысленно отметила «просто Петрович» в раздел «не в этой жизни» и ответила с профессиональной любезностью человека, который уже выпил кофе, но все равно всех не любит:
– Доброе утро, Михаил Петрович.
Он ничуть не расстроился. Видимо, добродушие у него было конституциональное – из тех, что не лечатся.
– А Вы, я смотрю, с охраной, – сказал он, продолжая лучиться.
– Не помню, чтобы нанимала, – усмехнулась я, потому что нанимать охрану для похода в собственное управление я еще не додумалась. Пока.
– Я думал, это Ваш. Вы вчера с переноской же прибыли.
Вот тут у меня в голове что-то нехорошо шевельнулось. То самое профессиональное чутье, которое научилось распознавать момент, когда реальность собирается тебя разочаровать.
Я посмотрела вниз.
У моих ног, с видом абсолютной невинности и полного права находиться именно здесь, сидел Философ.
Пауза.
Он поднял на меня янтарные глаза, в них плескалось что-то невыносимо самодовольное, жалобно мяукнул и потерся о мои ноги. Ах ты, бедняжка. Ах ты, потеряшка. Ах ты, стратег хренов.
Я стояла и думала о том, что он все-таки сделал это. Добрался. Выбрался из квартиры, просочился в режимное здание, и теперь изображает беспомощность с таким мастерством, что Алексеев бы заплакал.
– Это... – начала я и осеклась, потому что в голове не нашлось ни одного предложения, которое одновременно было бы правдой и не звучало как показание на психиатрической экспертизе. – Не мой.
Философ мяукнул еще раз. На этот раз – с укоризной.
– Не Ваш? – Петрович наклонил голову с искренним интересом человека, у которого сегодня неожиданно интересная смена. – Аа, сам пришел?
– По всей видимости, – сказала я.
Философ потерся о мои ноги с удвоенной нежностью. Это был не жест привязанности. Это была метка территории.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Где-то в глубине управления стучала пишущая машинка, совершенно равнодушная к тому, что мой первый рабочий день начался именно так.
– Может, оставим его пока у меня на посту? – предложил Петрович с готовностью человека, которому явно нравятся коты больше, чем протоколы. – Молоко найдем, устроим.
Я посмотрела на Философа.
Философ посмотрел на Петровича. Оценивающе. Потом снова на меня.
И снова мяукнул, тихо и как-то очень многозначительно. Что на его языке, который я за пять лет совместной жизни выучила в совершенстве, означало примерно следующее: попробуй только.
– Нет, – сказала я, не зная зачем. – Он... пойдет со мной.
Петрович расцвел.
Философ направился к лестнице с видом существа, который точно знает, куда идет, давно здесь работает и вообще мог бы провести экскурсию для новеньких. Мне не оставалось ровным счетом ничего другого, как следовать за ним, потому что альтернатива, – стоять в вестибюле режимного учреждения и смотреть, как мой кот самостоятельно исследует здание, была примерно вдвое хуже.