Следствие ведет кот

Пауза.

– Ну, – сказал Петрович коту с интонацией мягкого приглашения. – Иди.

Философ моргнул. Медленно. С достоинством.

Потом, явно не торопясь показать, что ему хочется, сполз с подоконника – именно сполз, тягуче и плавно, как жидкий серый мед – и проследовал к мискам. Обнюхал молоко. Обнюхал рыбу. Принял внутреннее решение и склонился над рыбой с видом существа, который снизошел.

Петрович смотрел на него с видом человека, у которого все получилось. Я смотрела на них двоих.

– Михаил Петрович, – сказала я.

– А?

– А меня мужики с чаем встретить не предложили, случайно.

Петрович посмотрел на меня. Потом на кота. Потом снова на меня. В его взгляде при этом читалась очень честная и очень непосредственная иерархия приоритетов, которую он, к счастью, вслух не озвучил.

– Так чайник только один, – сообщил он после паузы.

– Понятно, – сказала я.

– Но я могу занести кружку. – Он почесал голову. – И кипятильник.

– Будьте так великодушны.

Петрович кивнул – серьезно, как на инструктаже, и направился к двери. У порога притормозил, обернулся и посмотрел на кота с нескрываемым удовлетворением. Философ ел рыбу и не обращал на это никакого внимания.

Дверь закрылась.

Я открыла блокнот.

Посмотрела на первую пустую страницу.

Написала сверху: Дело о велосипеде.

Потом дописала снизу: Чайник – один.

Философ поднял голову от миски. Посмотрел на меня. В его взгляде было что-то неуловимо снисходительное, что-то в духе добро пожаловать в Вереск, вот теперь ты здесь живешь.

– Молчи, – сказала я.

– Рыба свежая, – сообщил он задумчиво. – Уважаю людей с правильными приоритетами.

Я задумчиво постучала ручкой по блокноту. В блокноте пока было написано ровно два факта: название дела и философское наблюдение про чайник. Негусто для первого утра на новом месте. С другой стороны, я здесь меньше часа, кот уже поел, а значит, прогресс налицо.

Философ отвалился от еды с видом существа, завершившего важную государственную миссию, и воззрился на меня с подоконника – снова. Я на секунду поймала себя на мысли, что он занял этот подоконник как стратегическую высоту и уступать ее не намерен. Возможно, это был его подоконник еще до меня. Возможно, он считал, что это его кабинет, а я временный и слегка шумный квартирант.

– Есть шанс, – спросила я, – что, сытно поев, ты завалишься спать? Или продолжишь позорить меня и дальше?

Вопрос был риторический в той мере, в которой вопросы, заданные котам, вообще могут быть риторическими. То есть, никакой.

Философ подумал. Не торопясь, со вкусом, с той основательностью, с которой, судя по всему, он подходил ко всему в своей жизни. Потом важно кивнул.

– Шанс есть, – подтвердил он.

– Отлично, – сказала я с облегчением, которое сама от себя не ожидала. – Тогда я к потерпевшему, а ты здесь за главного.

Последнее я добавила из чисто педагогических соображений, чтобы придать процессу укладывания спать хоть какую-то видимость должностной ответственности. Судя по тому, как Философ выпрямился на подоконнике и принял выражение лица, исполняющего обязанности – прием сработал. Или он просто потянулся. С котами никогда не знаешь.

Я захлопнула блокнот, убрала ручку за ухо – старая привычка, институтская еще, от которой так и не избавилась – и вышла в коридор.

В дежурке было светло, пахло казенным и немного табаком, и Петрович встретил меня с видом человека, у которого получилось. Именно с таким видом – сияющим, почти торжественным, – с каким люди выходят из магазина, найдя последнюю банку консервов нужного сорта.

– Александра Игоревна! – воскликнул он радостно, и в этом восклицании было столько искреннего энтузиазма, что я на долю секунды почти устыдилась, что пришла сюда с какой-то прозаической целью. – Я нашел для Вас кружку! И кипятильник!

Последнее слово он произнес с интонацией победителя, и я проследила за его взглядом на стол.

На столе стояла металлическая кружка, из тех, что, судя по виду, пережила несколько правительств и как минимум один переезд. Рядом с ней лежал кипятильник. Старый кипятильник. Очень старый. Ржавчину с него, судя по всему, оттерли, и оттерли с явным старанием, но ржавчина была из тех ржавчин, которые не сдаются просто так. Она осталась в отдельных стратегических местах с таким видом, словно говорила: я здесь была и буду, просто теперь я эстетична.

Я смотрела на этот натюрморт примерно секунды три.

За десять лет следственной работы я видела многое. Тела в самых разных состояниях. Свидетелей, которые клялись, что ничего не помнят, и при этом помнили совершенно все – просто в выгодной для себя очередности. Начальников, которые объясняли мне, почему моя версия неверна, голосом людей, убежденных в собственной непогрешимости. Я пережила командировки, в которых гостиница оказывалась комнатой при опорном пункте, а ужин – сухим пайком с истекшим сроком.

Но кипятильник, который смеялся ржавчиной – это было что-то новое.

– Благодарю Вас, Михаил Петрович, – сказала я с той интонацией, которую за годы практики отточила до состояния тонкого инструмента – достаточно теплой, чтобы не обидеть, и достаточно ровной, чтобы не солгать. – Оставьте пока себе.

Петрович посмотрел на кипятильник. Потом на меня. В его взгляде промелькнуло что-то, похожее на понимание, но тут же тактично ушло.

– Хорошо, – согласился он.

– Лучше подскажите, – продолжила я, открывая блокнот на странице с делом о велосипеде, – где мне найти Тополева В.Н.? Потерпевший. У него угнали велосипед.

Петрович нахмурился с видом человека, который все помнит, просто расставляет по местам.

За окном дежурки утро уже окончательно решило быть утром – серое, рабочее, без лишних претензий. Где-то в моем новом кабинете Философ, по всей видимости, уже принял должность и приступил к исполнению обязанностей. То есть – спал.

Петрович сообщил адрес Тополева без лишних церемоний, то есть сначала долго вспоминал, потом сверился с журналом, потом уточнил у кого-то по телефону, потом снова сверился с журналом, и наконец выдал мне бумажку, написанную почерком человека, который явно учился каллиграфии, но где-то в середине курса решил, что хватит. Я разобрала адрес с третьей попытки. Профессиональный навык.

Тополев трудился на другом конце города. Ветеринаром. На ферме.

Другой конец города обнаружился примерно через двадцать минут пешего хода – Вереск был именно таким местом, где «другой конец» и «весь город насквозь» означали примерно одно и то же. Ферма же обнаружилась чуть дальше, за последними домами, и при первом взгляде на нее у меня возникло ощущение, что я попала в иллюстрацию к книжке, которую в детстве читала, но смутно помню.

Я выросла в городе. Большом городе. Потом еще больший город, академия, работа – все сугубо городское, асфальтовое, с запахом выхлопных газов и казенных коридоров. Ферму я видела впервые в жизни. Не в кино, не на картинке, а вот так, вживую, с запахом, со звуком и со всем тем, о чем в книжках деликатно умалчивают.

Никто меня, к счастью, не видел, когда я остановилась у ворот и просто смотрела секунд десять. Следователи по особо тяжким не останавливаются столбом у ворот фермы. Но я остановилась.

Потом взяла себя в руки и зашла.

Тополев был где-то на ферме. Мне это сообщили с видом людей, для которых «где-то на ферме» является вполне исчерпывающей географической информацией. Я не стала уточнять – судя по размерам хозяйства и интенсивности звуков, доносившихся из нескольких направлений одновременно, уточнение все равно бы не помогло. Его обещали найти. Меня проводили в кабинет.

Кабинет был небольшим. Это мягко сказано. Он был таким, что, если бы я решила развернуться на месте, пришлось бы делать это поэтапно, с предварительным планированием. Стол, два стула, шкаф с какими-то папками, и на стене – схема коровьего желудка. Подробная. С подписями. Я поздоровалась со схемой взглядом и присела на стул.

Подождала.

За стеной что-то мычало – методично, без особого раздражения, просто как фоновое явление природы. Я открыла блокнот, перечитала заявление, закрыла блокнот. Перечитала еще раз мысленно. Велосипед. Пропал. Жалко. Да.

Четыре года я занималась делами, где каждое утро начиналось с оперативки и заканчивалось сводкой, которую страшно было читать без кофе. Сейчас я сидела в кабинете ветеринара, слушала корову за стеной и ждала потерпевшего по делу о пропавшем велосипеде.

Жизнь – удивительная штука.

Дверь открылась, и на пороге показался коренастый мужичок лет сорока пяти, в рабочей куртке, с видом человека, которого оторвали от дела в самый неподходящий момент, но который, в принципе, не в обиде. Руки он вытер о тряпку, висевшую на поясе, и посмотрел на меня с нормальным человеческим любопытством – не настороженным, не испуганным, а именно любопытным: мол, кто такая, зачем пожаловала.

– Мне сказали, Вы меня искали? – произнес он. – Вы новый следователь?

Я усмехнулась.

– Быстро у вас новости разносятся. Александра Игоревна, – представилась я, привставая.

– Валентин Николаевич, – ответил он, пожал мне руку основательно, по-рабочему, и пояснил с легкой улыбкой: – Так город маленький. Каждый новый житель на виду.

Я кивнула. Это я уже начинала понимать. Вереск был именно таким местом, где о тебе узнают раньше, чем ты успеваешь познакомиться хоть с кем-нибудь лично. Занятное свойство малых городов – информация тут распространялась быстрее, чем в столичных редакциях, и без всяких телефонных звонков.

– Валентин Николаевич, – сказала я, открывая блокнот и стараясь придать своему голосу интонацию человека, который занимается важным и серьезным делом, – я по поводу Вашего велосипеда. Который пропал во дворе дома.

Валентин Николаевич кивнул – серьезно, без иронии. Сел напротив, сложил руки на столе. Человек, явно привыкший к разговорам по делу.

– Да, – подтвердил он. – Пропал.

– Расскажите подробнее. Когда обнаружили пропажу?

– В четверг утром. Вышел – нет. Стоял у крыльца, я его всегда там оставляю. Замка не было – ну, в смысле, замок-то был на велосипеде, да только толку от него немного оказалось.

– Какой замок?

– Тросовый. Простенький. – Он помолчал, потом добавил с философским спокойствием человека, успевшего примириться с произошедшим: – Понимаю, что сам виноват. Но двадцать лет стоял, и ничего.

Я записала. Двадцать лет. Велосипед, судя по всему, был ровесником каких-то важных событий в жизни Валентина Николаевича – Бреттэкзит, например, или распад группы. Хотя нет, двадцать лет назад было другое.

– Марка, цвет, особые приметы?

– «Рифей», – сказал он с той теплотой, с которой говорят не о велосипеде, а о старом друге. – Синий. Был синий – потом перекрашивал сам, так что теперь скорее сине-серый. Багажник сзади, звонок я снял еще лет десять назад, потому что раздражал. На раме вмятина – это в девятом году, когда корова Зинаиды Петровны... – Он остановился. – Это длинная история.

– Запишу как «характерная вмятина на раме», – сказала я.

– Справедливо, – согласился он.

За стеной корова мыкнула, будто одобрила формулировку.

Я перевернула страницу.

– Кто, по-Вашему, мог взять велосипед? Есть предположения?

Валентин Николаевич почесал затылок. Не потому, что не знал – чувствовалось, что предположения у него имелись, и, возможно, даже конкретные, – а потому что, видимо, тщательно взвешивал, насколько уместно их озвучивать незнакомому следователю, который в городе без году неделя.

– Есть одна мысль, – произнес он наконец осторожно. – Но это так, догадка.

– Догадки – это то, с чего все начинается, – сказала я.

Он посмотрел на меня. Оценивающе, но без враждебности.

– Семен, – сказал он.

– Фамилия?

– Лопатин. Семен Лопатин. Он живет через два дома. – Пауза. – Мы с ним немного повздорили в прошлом месяце. Из-за дачного забора.

Велосипед. Сосед. Забор. Корова за стеной. Я сидела в кабинете с подробной схемой коровьего желудка на стене и записывала показания о споре из-за забора, который, судя по всему, закономерно привел к исчезновению велосипеда «Рифей» сине-серого цвета с характерной вмятиной на раме.

Жизнь – удивительная штука. Я это уже говорила, кажется. Но она продолжала подтверждать тезис.

– Расскажите про забор, – вздохнула я.

История про забор оказалась, как водится, историей совсем не про забор.

Валентин Николаевич набрал воздуха, выпрямился на стуле с видом человека, которому наконец дали слово на собрании после двух часов ожидания, и произнес:

– Летом у нас был городской конкурс на лучший самодельный квас.

Я приготовилась записывать. Квас. Городской конкурс. Я напомнила себе, что еще несколько лет назад вела дело о тройном убийстве в портовом районе и научилась не торопиться с выводами о том, куда ведет история. Иногда самые невинные детали оказываются ключевыми. Иногда квас – это просто квас. Здесь, в Вереске, я еще не понимала, как бывает.

– Я выиграл, – сообщил Валентин Николаевич. Без хвастовства. Просто констатация факта, за которой, впрочем, угадывалось тихое и многолетнее удовлетворение, то самое, которое человек холит в душе, как редкий цветок. – Первое место. Диплом есть, могу показать.

– Не нужно пока, – сказала я.

– А Семен считает, что я готовил по его рецепту.

Вот оно. Я почувствовала, как пазл – маленький, абсурдный, деревенский пазл – начинает складываться. Велосипед. Сосед. Забор. Квас. Все это было звеньями одной цепи, и цепь эта, судя по всему, тянулась откуда-то из глубин человеческой природы, из того же места, откуда берутся войны, революции и коммунальные склоки за место на кухонной полке.

– По его рецепту? – переспросила я на всякий случай.

– По его рецепту, – подтвердил Валентин Николаевич. – Он так считает. Я так не считаю. У меня свой рецепт, мне его еще теща передала, царствие ей небесное. Хороший рецепт. Квас выходил – загляденье.

– А у Семена какой был квас?

– Кислый, – сказал Валентин Николаевич коротко. Это слово прозвучало как приговор – окончательный, не подлежащий обжалованию.

За стеной корова снова издала тягучий протяжный звук, будто и она имела мнение по вопросу кваса и не собиралась его скрывать. Я покосилась на схему желудочно-кишечного тракта жвачных, украшавшую стену ветеринарного кабинета, временно исполнявшего роль моего рабочего места, и мысленно попрощалась с последними иллюзиями о том, каким должно быть утро опытного следователя.

– Слово за слово, – продолжил Тополев, – зацепились. Сначала из-за кваса, потом Семен вспомнил про забор – он, видите ли, считает, что я поставил его на пять сантиметров левее, чем следует. Я говорю: по плану. Он говорит: план неправильный. Я говорю: план официальный. Он говорит: официальный, да неправильный. – Пауза. – Ну и пошло.

– Пошло, – эхом повторила я.

Пять сантиметров забора. Рецепт кваса. Городской конкурс. Поруганная честь Лопатина. Пропавший велосипед «Рифей» сине-серого цвета с характерной вмятиной на раме. Я смотрела на то, что накарябала в блокноте, и думала о том, что жизнь, вообще-то, устроена с изощренным чувством юмора. Четыре года в отделе по особо тяжким. Десять лет в профессии. И вот я, Александра Игоревна, сижу в кабинете с коровой за стеной и расследую нарушение велосипедного суверенитета, мотивом которого предположительно служит оскорбленная кулинарная гордость.

– Понятно, – вздохнула я.

Это было первое искреннее слово за весь разговор. Мне действительно было понятно. Лучше бы не было, но было.

– Где можно найти Семена Лопатина в это время?

Тополев чуть пожал плечом – жест человека, который за долгие годы жизни через два дома от соседа изучил его расписание лучше, чем собственное.

– Скорее всего дома. Он сантехником работает, по сменам. Сегодня вроде у него выходной.

Выходной. Идеальное время для того, чтобы сидеть дома, пить, по всей видимости, свой кислый квас и размышлять о несправедливости мироздания, которое присудило первое место не тому рецепту. А может, уже и не думать – велосипед-то угнан, душа отмщена, можно и просто отдыхать.

Я закрыла блокнот. Посмотрела на Тополева. Он смотрел на меня, с той смесью надежды и заранее приготовленного смирения, с которой люди обращаются к государственным структурам: не очень веришь, что поможет, но попробовать надо.

– Велосипед жалко, – сказал он тихо. – Двадцать лет все-таки.

– Найдем, – сказала я.

Это тоже было искренне. Пусть и по другим причинам. Потому что если я не найду велосипед в городе, где все знают всех и где главным мотивом преступления служит квасной рецепт, – то мне, пожалуй, стоит всерьез пересмотреть свою профессиональную биографию.

Корова за стеной замолчала. Наступила та особая деревенская тишина, в которой слышно все, и скрип половицы, и далекий собачий лай, и то, как размеренно тикают ходики на стене рядом с анатомическим плакатом. Я встала, одернула пиджак и подумала, что Семен Лопатин, сантехник на выходном, скорее всего, уже и не ждет, что к нему придут.

Значит, будет сюрприз.

Попрощавшись с Тополевым – человеком, для которого пять сантиметров забора и рецепт кваса переросли в уголовное дело, – я вышла на улицу и некоторое время просто постояла у крыльца, глядя в небо. Небо было безмятежным. Ему не нужно было идти допрашивать сантехника по поводу велосипеда.

Я ему немного завидовала.

Тем не менее работа есть работа. Даже если эта работа заключается в том, чтобы распутать клубок, в котором квасная гордость, дачный суверенитет и многолетняя дружба сплелись в нечто, достойное, пожалуй, отдельной главы в учебнике криминальной психологии – в раздел «Мотивы, которые следователь придумать не способен».

Прежде чем идти к Лопатину, я решила завернуть во двор дома Тополева. Осмотреть, так сказать, место преступления. В протоколе это называется «осмотр прилегающей территории», в жизни – «посмотреть, откуда увели велосипед, и попробовать не выглядеть при этом совсем уж растерянной».

Двор был самый обыкновенный. Три тополя – что характерно, без всякой связи с потерпевшим, – пыльный асфальт, облезлые гаражи вдоль забора, несколько кустов неопределенной породы, выживших, судя по всему, исключительно из упрямства. Велосипедный замок, судя по описанию Тополева, висел вон на той трубе у второго подъезда. Замок старый, простой, из тех, что открываются при должном навыке и крепкой отвертке минуты за три. Никаких следов взлома я, разумеется, не обнаружила, потому что либо следов не было, либо они давно затоптаны жильцами, детьми и парочкой котов, которые сейчас наблюдали за мной с гаражной крыши с видом присяжных, уже вынесших приговор.

Зато у первого подъезда, в тени тополей, на скамеечке сидели бабушки.

Две.

Я сразу поняла, что это бесценный источник информации. Потому что бабушки на скамейке у подъезда – это не просто пенсионерки. Это живая система наблюдения с функцией долгосрочного хранения данных, встроенным анализом и звуковым оповещением всего двора в режиме реального времени. В городе с населением в несколько тысяч человек такая система стоит дороже любой картотеки.

Я подошла.

Бабушки посмотрели на меня с тем профессиональным интересом, с каким смотрят на чужую, то есть на любого человека моложе шестидесяти, которого они не знают по имени-отчеству и истории семьи как минимум в трех поколениях.

– Добрый день, – сказала я.

– Добрый, – отозвались обе. Синхронно. Как будто репетировали.

Та, что была покрупнее, в цветастом халате и с пучком такой плотности, что его, пожалуй, можно было использовать как средство самообороны, смотрела на меня с откровенным любопытством. Та, что помельче, в темном платке и с вязанием на коленях, – с несколько большей осторожностью. Хваткая, определила я. Эта не скажет лишнего, пока не поймет, зачем мне надо.

– Корвина Александра Игоревна, следователь, – я показала удостоверение. – Хочу задать вам несколько вопросов о Тополеве Валентине Николаевиче из второго подъезда.

Та, что в халате, немедленно оживилась до степени, которую в медицине, наверное, назвали бы резкой сменой клинической картины.

– А что с ним? – спросила она с таким интересом, что я, признаться, на долю секунды пожалела, что новостей у меня нет. – Что-то случилось?

– У него пропал велосипед, – сказала я.

Пауза.

– «Рифей»? – уточнила та, что с вязанием, не поднимая глаз.

Я остановилась.

– Синий, с вмятиной? – добавила та, что в халате, уже немного разочарованно. Видимо, велосипед в качестве новости ее не впечатлил.

– Да, – сказала я осторожно. – Откуда вы знаете?

Они переглянулись. Этот обмен взглядами длился примерно полсекунды и содержал, я уверена, целый разговор, недоступный посторонним.

– Так мы видели, – сказала та, что в халате. – В среду, часов в девять вечера. Семен увел.

Я достала блокнот.

– Семен Лопатин? Вы видели, как он брал велосипед?

– Ну, – та, что в халате, немного поджала губы, – «брал» – это громко сказано. Он подошел, повозился немного с замком, у него там проволочка какая-то была, я еще подумала, странно, – и укатил.

– А Вы не окликнули его?

Она посмотрела на меня с мягким недоумением человека, которому задали вопрос, не предполагающий разумного ответа.

– Так Семен же. Они с Валькой дружки. Я думала, договорились.

– Дружки, – тихо повторила та, что с вязанием, с интонацией, в которой читалось что-то вроде «это, конечно, громко сказано».

– Были дружки, – поправила себя та, что в халате, и с видимым удовольствием уточнила: – До кваса.

Я остановила ручку.

– До кваса?

– Ну, конкурс же был. Городской. – Она произнесла это так, как произносят что-то само собой разумеющееся, что знает каждый нормальный человек. – Тополев подал рецепт. И Семен подал. А Тополев взял первое место, а Семен – ничего. И Семен говорит, что Тополев рецепт у него украл еще в том году, когда они вместе квас ставили, помнишь, Аркадьевна, в июле?

Та, что с вязанием, – Аркадьевна, стало быть, – приподняла взгляд.

– Помню, – сказала она сухо. – Квас у Тополева вышел кислый.

– Вот! – обрадовалась та, что в халате. – Семен то же самое говорит. Что если б он свой рецепт не подсказал, Тополев бы вообще квас не поставил. А Тополев говорит, что рецепт его собственный, тещин, и Семен ничего не подсказывал, а только попробовал и сказал, что надо больше изюма.

– Изюма? – я записала.

– Изюма, – подтвердила та, что в халате. – А потом еще забор.

– Это я в курсе, – сказала я.

– Ну и вот, – она развела руками с видом человека, который суммировал мировую историю. – Теперь вот так.

Я посмотрела на свои записи. «Изюм. Проволочка на замке. Среда, девять вечера».

– Скажите, – произнесла я, – а где сейчас велосипед, вы не знаете?

Аркадьевна отложила вязание. Посмотрела на меня с тем особым выражением, которое означает, что вопрос задан, но ответ, возможно, будет дороже, чем я думаю.

– У Семена в подвале, наверное, – сказала она. – Или на даче. У него там сарайчик.

– Аркадьевна, – с легким упреком сказала та, что в халате.

– Что – Аркадьевна? – та пожала плечами. – Пусть ищет. Она следователь.

Я закрыла блокнот.

– Спасибо, – сказала я. – Вы очень помогли.

– Да чего там, – махнула рукой та, что в халате. – Жалко Вальку. Хороший мужик. И квас у него, между нами, правда неплохой вышел.

Аркадьевна на это не ответила, но выражение ее лица ясно давало понять, что сравнительная дегустация состоится позже, без моего участия, и мнения разойдутся.

Я записала их данные, попрощалась и пошла.

Итак: велосипед видели. Свидетели есть. Мотив задокументирован в народной памяти с такой точностью, что позавидовал бы любой криминалист. Дело о похищении транспортного средства стоимостью в двадцать лет совместной жизни и одном конкурсном рецепте разворачивалось передо мной с пугающей стройностью.

Оставалось только поговорить с самим Лопатиным.

Его дом стоял через два дома – старый четырехэтажный кирпич цвета давно принятого государственного решения, по которому все жилые постройки должны быть унылыми. Таблички с номерами квартир у подъезда не было. Была, правда, надпись от руки на куске картона, криво приклеенном к двери: «1–16 этаж 1–4». Кто-то явно думал о будущем.

Я поднялась на второй этаж. Квартира восемь. Дверь обита дерматином, с правого края немного отошедшим, под которым угадывалась вата. Я нажала кнопку звонка.

За дверью – тишина.

Я подождала. Нажала еще раз.

На этот раз – возня. Потом шаги. Медленные, немного шаркающие шаги человека, которого подняли с дивана и который пока не решил, оценивает ли он это по достоинству.

Дверь открылась.

Передо мной стоял мужчина лет сорока – сорока пяти, в застиранной футболке и спортивных штанах с вытянутыми коленями. Волосы слегка всклокочены. Вид человека в выходной, который планировал провести его тихо и без происшествий. Он смотрел на меня с выражением легкой растерянности.