Данилов. Тульский мастер 1
– Садись есть. У меня к тебе разговор будет, – коротко бросил он и отошёл к крайнему столу.
Я молча проследовал за ним, сжимая в руках свою драгоценную миску. Мы сели друг напротив друга. Он ел быстро и молча, даже не глядя на меня, я же старался есть помедленнее, не желая показывать, насколько я проголодался. А буквально пару дней назад я и предположить не мог, что буду такое охотно уплетать.
– Руки свои покажи, – неожиданно приказал мужчина, закончив есть и отставив от себя пустую тарелку.
Я протянул ему ладони. Ссадины, волдыри, въевшаяся грязь, всё как полагается.
– Доберёшься сегодня домой, смажь гусиным жиром, к утру заживут, – констатировал он. – Лаврентий тебя на уголь поставил?
– Так точно, – кивнул я.
– И зачем он так? Не нравится племянник инженера? – в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуловимая насмешка.
Я немного опешил, и он тоже в курсе, кто я такой. Такими темпами не пройдёт и пары дней, как каждая собака будет знать обо мне. Хотя, что я право, мой же ближайший родственничек Эдуард всем и расскажет, причём наиболее вероятно, что далеко не в лучшем виде, а вот это не есть хорошо, но и с этим разберёмся, я свою репутацию не замараю. Я тщательно прожевал и проглотил кусок хлеба.
– Работа как работа. Не самая интересная, но необходимая. Без угля нет пара. Без пара нет работы молотов и станков. Вполне логично.
Борис Петрович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.
– Логично, – повторил он за мной. – А что для тебя интересно-то?
Я почувствовал ловушку. Сказать правду? Выдать себя? Я решил ответить поверхностно:
– Механизмы. Как всё это устроено. Как из куска руды да при помощи угля получаются детали паровой машины.
Он помолчал, обдумывая мой ответ.
– После смены зайди в механический цех. Спросишь меня. Покажу тебе одну штуку… логичную.
Он быстро доел, встал и ушёл, не дожидаясь моего ответа. Я остался сидеть с миской в руках и с бушующей внутри бурей эмоций. Это был шанс, первая ласточка.
Вторая половина дня прошла под знаком этого разговора. Даже бесконечные тачки с углём казались не такими и тяжёлыми. Даже появление Эдика, который прошёл мимо и ехидно поинтересовался, вкусно ли я покушал за чужой счёт, не испортило теперь настроения. Я лишь мысленно поставил ему в послужной список ещё один пунктик. Можно сказать, гвоздик для крышки.
Тем временем мой источник магической энергии настроился на нужный лад и придавал сил и терпения. Непомерно тяжёлый для любого другого отпрыска аристократической семьи рабочий день я осилил.
Когда наконец прозвучал гудок, оповещающий об окончании смены, я чувствовал себя хоть и выжатым лимоном, но вполне довольным собой. Я отыскал водоразборную колонку, смыл с рук и лица самые крупные напластования грязи и отправился в механический цех.
Просторное и относительно чистое помещение поразило меня. После угольного ада это был храм созидания. Воздух пах металлом и машинным маслом. Где-то шипел пар, где-то равномерно стучали молоты, станки гудели, вытачивая детали. Я стоял как заворожённый, вдыхая этот аромат прогресса.
Борис Петрович стоял у одного из токарных станков, что-то объясняя молодому рабочему. Увидев меня, он кивком подозвал к себе.
– Вот, – он указал на лежавший на полу разобранный узел паровой машины, – регулятор давления. Штуковина капризная. Вечно клинит. Инженеры чертежи делали, расчёты, а он всё равно клинит. Говорят, металл для пружины не тот подобрали. А по-моему, дело в конструкции. Взгляни-ка.
Это был тест. Чистой воды проверка. Я подошёл ближе, совершенно забыв об усталости. Мой инженерный мозг, долгое время пребывавший в спячке, с жадностью набросился на эту задачу. Я повертел в руках детали, осмотрел их, представил себе мысленно чертёж.
– Люфт, – сказал я наконец. – Здесь, в месте соединения штока и коромысла. Минимальный, но его достаточно. Из-за вибрации он увеличивается, шток перекашивается, и его заклинивает. Надо или уплотняющую втулку ставить другого сплава, или вообще перепроектировать узел, убрав этот шарнир.
Я поднял глаза на Бориса Петровича. Он смотрел на меня не с насмешкой, и даже не с удивлением. Он смотрел на меня с тем самым неподдельным, профессиональным интересом, который я видел утром.
– Люфт, – медленно повторил он за мной. – А инженеры-то наши… они это не видят. Им на бумаге красиво начерчено, и ладно. Хорошо, Алексей Митрофанович. Иди отдыхай. Завтра поговорим с Лаврентием. Надеюсь, что на угле ты своё уже отработал.
Отработал. Какое сладкое слово. Буду надеяться, что мнение начальника цеха хоть что-то стоит на этом производстве.
Следующей остановкой на моём пути к цивилизации была фабричная «душевая». Это громкое название носил забетонированный угол цеха с ржавым баком под потолком и несколькими вентилями на стене. Рядом, к счастью, проходили трубы с горячим паром, так что вода в баке была не ледяной, а чуть тёплой – высшая форма местной роскоши.
Увы, я был новичком и не знал местных распорядков. Пока я соображал, куда идти, к вентилям давно уже выстроилась очередь из бывалых работяг, которые с шутками и бранью смывали с себя наслоения фабричной жизни. Я пристроился в хвост, терпеливо ожидая своей участи.
Когда моя очередь наконец подошла, из вентиля с жалобным шипением ударила тоненькая, робкая струйка воды, по диаметру меньше, чем мой мизинец. Она была едва тёплой и тут же растекалась по грязному телу, даже не успевая как следует его намочить. Пришлось проявлять чудеса изобретательности: сначала намочить огрубевшие ладони, растереть по лицу, потом пытаться подставить под скудные капли плечи и спину.
Мылся я быстро, по-солдатски, стирая с кожи не столько грязь, сколько её верхний, самый заметный слой. Что ж, к лишениям мне было не привыкать, в самом начале своего прошлого героического пути я был тем ещё аскетом, ночуя прямо в кузне, довольствуясь слабым теплом остывающего кузнечного горна.
Наскоро отряхнувшись и натянув свою чистую рубаху, я снял с крючка сюртук и побрёл к проходной, чувствуя себя если и не человеком, то хотя бы его подобием. И как раз вовремя, чтобы увидеть, как бричка Гороховых, запряжённая парой гнедых, с ленцой трогается с места и направляется к воротам.
Ждать меня, ясное дело, никто не собирался. Но вот уехать так откровенно, даже не сделав вид, что ищут глазами запоздавшего родственника – это было даже для Горохова чересчур нагло. Видимо, мой «воспитательный процесс» был возведён в абсолют. Зря ты так, но ладно, твой час ещё не пришёл.
Глава 3
Ад угольных складов и раскалённых печей остался позади, а впереди – целых полчаса неторопливого пешего пути до невероятно гостеприимного особняка дядюшки. Зато есть и плюсы – никакого Кузьмы с его нескончаемыми колкостями и ворчанием. Одно только это осознание заставляло меня идти, расправив плечи, несмотря на ломоту в мышцах и въевшуюся в кожу угольную пыль.
Что ж, даже сам воздух Тулы к вечеру преобразился. Резкие запахи угля и раскаленного металла, царившие днём, уступили место более мягким, бытовым ароматам. Из открытых дверей пекарен тянуло душистым теплом только что испечённого хлеба. Где-то жарили мясо, и этот запах заставлял предательски сжиматься вновь опустевший желудок. Город сменил ставший за день уже привычным грохот машин на более спокойный вечерний гул – стучали подковы по мостовой и каблучки красавиц, перекликались извозчики, смеялись где-то женщины, доносились обрывки разговоров.
Я не спеша шёл по улице, поглядывая на лавки, ещё не успевшие закрыться. Аптекарь с важным видом расставлял склянки в окне своей полутёмной, пропахшей травами и химией, лавчонки. Мир вращался вокруг своих мелких, но таких важных для его обитателей дел. И я, реинкарнированный волею неба, был всего лишь частью этой машины, винтиком, возвращающимся после смены в свою скромную коробочку, то есть каморку.
Именно в этот момент мои размышления прервала суета возле булочной. Какая-то девушка, очевидно торопясь, неудачно зацепилась туфелькой за выбоину в мостовой и, с легким вскриком, растянулась во весь рост. Из её корзинки высыпались яблоки, хаотично раскатившись чуть ли не по всей улице.
Рыцарский долг, а может врожденное джентльменство, не смогли оставить меня безучастным. Девушка успела подняться самостоятельно, а я ринулся в погоню за убегающими фруктами, опередив пару местных мальчишек, уже успевших сориентироваться и начать свою охоту. Через пару минут, слегка запыхавшись, я вернулся к смущённой, покрасневшей до корней волос девушке и протянул ей полную корзину.
– Кажется, всё собрал, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал мягко и не напугал её и без того ошеломленную.
Она была чуть старше меня, пожалуй, лет восемнадцати, с тёмными, собранными в хвост волосами и большими, полными смущения глазами. Её платье было простым, но чистым, а в чертах лица читалась породистость, странно контрастирующая с её нынешней ролью посыльной.
– Благодарю вас, сударь, – прошептала она, почти выхватывая корзину и глядя куда-то мимо моего плеча. – Я… я очень спешу, извините.
И, не дав мне сказать ни слова в ответ, она развернулась и пулей помчалась прочь, словно за ней гнался сам дьявол.
Я проводил её взглядом, с иронией отметив про себя: «Ну конечно. В прошлой жизни меня боялись тираны и уважали маршалы. А в этой я пугаю девиц одним лишь видом. Или, может, дело не во мне, а в чём-то другом?» Я посмотрел на свои погрубевшие, в царапинах и следах угля руки и слегка потрёпанную, хотя и чистую одежду. Со стороны я был всего лишь простым заводским работягой, который по неизвестной причине оделся, как почти разорившийся барин.
“С такими руками на виконта слабо похож”, – подумал я, и с усмешкой добавил, – “А всё-таки девушка была определенно очаровательна”.
Шестнадцать лет… В этом есть свои прелести, и свои сложности.
Насвистывая несложный мотивчик, я продолжил шагать по направлению к дому, миновав булочную, чьи ароматы не могли оставить никого равнодушным.
Я присел на грубую деревянную скамью у входа в небольшой сквер, не столько давая ногам передышку (молодое тело только начинало наливаться силушкой удалецкой), сколь оттягивая тот момент, когда я снова переступлю порог дома моих дражайших родственничков. Закрыв глаза, я вдыхал вечернюю прохладу, пытаясь вытеснить из легких угольную пыль. Усталость тяжёлого дня уже начинала валить с ног, и сознание подернулось дымкой, где граница между реальностью и памятью истончилась до предела.
И вдруг я уже оказался не на скамейке в Туле. Воспоминание нахлынуло внезапно, сокрушительной волной, вырвавшей меня из моего настоящего.
Воздух вокруг был тяжёлым, пропахшим гарью, кровью и смертью. Темнеющее осеннее небо над головой, почти полностью затянутое дымом и чёрными тучами, пылало багровыми отсветами пожаров, не чета мирному летнему, под которым я только что был. Грохот стоял такой, что он ощущался не только ушами, но и всем телом, до того сильными были вибрации.
Я стоял на импровизированном командном пункте – бронированной платформе моего флагманского голема, «Воеводы». Высота в пятнадцать метров делала меня отличной мишенью, но давала и бесценное преимущество в обзоре. Поле передо мной было уже не просто полем, а адским конвейером по уничтожению. Некогда идеально ровная просторная равнина была испещрена траншеями и редутами противника, а её поверхность сейчас была словно живой от шевелящейся на ней массы.
То была последняя, решающая атака. Моя атака. Целая армада моих творений, боевых големов, неудержимым приливом катилась на вражеские укрепления. Да, они не были изящны. Я создал их из того, что имелось под рукой – из камней и глины. Вместо глаз – магические сенсоры, которые искрились адским рубиновым светом. Они двигались не аккуратным строем, а живым, бурным, постоянно меняющимся потоком, как муравьи, подчиняясь сложным алгоритмам, которые я вложил в их ядра.
Вот «молотобойцы» – широкие, массивные, с огромными кулаками-кувалдами, методично добивали остатки вражеских баррикад. Каждый удар отдавался глухим стоном из недр самой земли. Рядом, словно пауки, проносились «скакуны» на своих шести длинных деревянных конечностях, калеча и уничтожая любое сопротивление.
Но венец моего творения, «Воевода», на котором я стоял, был другим. Я вложил в него очень много сил и частичку своей души. Он не бежал впереди, ведь он был словно дирижер этой симфонии разрушения. Мой разум был подключен к нему напрямую, я не отдавал устных команд, лишь думал о перемещениях, о флангах, о точках приложения силы, а «Воевода» мгновенно транслировал мою волю в боевые протоколы для всей армии.
Внезапно с вражеской стороны взметнулся в небо ядовито-зеленый сгусток энергии – залп их элитной магической артиллерии. Он был нацелен прямо на мой командный пункт. Расчётное время до попадания примерно три секунды, вряд ли больше.
Я не закричал, какой смысл от подобной суеты, если мысль, как электрический разряд, в мгновение доставила мою команду войску.
– Щит. Полное закрытие на семь часов, угол сорок пять.
Два ближайших к «Воеводе» голема-«щитоносца», массивные, как крепостные башни, синхронно рванулись вперёд. Их бронированные ноги врезались в грунт. С их спин взметнулись пластины ослепительно-белой энергии, слившись в единый барьер как раз в тот миг, когда зелёный смерч обрушился на нас. Мир взорвался сполохами света и оглушительным рёвом. Барьер дрогнул, но выдержал, осыпав землю дождем искр.
Ни один из «Щитоносцев» не сдвинулся с места, да и не с чего. Они были просто инструментами. А я – рукой, что их направляла. В тот момент я не чувствовал страха, только холодная уверенность мастера, видящего, что его творение работает безупречно. Я был практически богом на этой окровавленной равнине и моими слугами были машины.
Громкий окрик ямщика с пролетевшей мимо повозки резко выдернул меня из несвоевременной дрёмы, словно вернул из прошлого.
Я снова сидел на скамейке. Сердце колотилось как бешеное, в висках стучало. Я сжал кулаки, чувствуя под пальцами не гранитные перила смотровой площадки, а шершавое, грязное дерево скамьи. Перед глазами ещё стояли отсветы сражения, но в ноздрях уже был лишь запах пыли и хлеба.
Глубокий вдох. Выдох. Руки дрожали. Эта воспоминание было не просто картинкой. Оно было не менее реальным, чем всё, что окружало меня сейчас. Какое-то время я снова был тем, кем был – повелителем машин, инженером победы.
А потом я посмотрел на свои замызганные руки, на не первой свежести штаны и стоптанные ботинки. И горькая, ядовитая усмешка сама собой вырвалась наружу.
– Инженер победы… А теперь почти такой же голем по разносу угля. Каков взлёт, и каков прилёт.
Этот внутренний сарказм стал моим новым щитом. Но под ним уже тлела искра, искра от того самого адского пламени, что пылало в недрах моих големов. Искра, которая напоминала: всё это – лишь временно, всё это – только начало.
Я поднялся со скамьи и потянулся, чувствуя, как усталость отступила перед адреналином, выплеснувшимся от столь ярких воспоминаний. Хорошо. Очень хорошо. Пусть сознание помнит.
А впереди, на той же улице, я заметил группу молодых людей в дорогих щегольских сюртуках. Они смотрели на меня с тем особым, брезгливым любопытством, с которым смотрят на что-то незнакомое и неприятное. Ухмылка сама собой застыла на моих губах.
Эхо прошедшей битвы еще гудело в жилах, окрашивая реальность в кислотные тона. Я шёл, ощущая себя волком, случайно забредшим на чужую территорию. И, как положено в таких случаях, местные шавки сразу учуяли чужака.
Группа из пяти-шести молодых людей в сюртуках, с галстучками и в начищенных до зеркального блеска ботинках, неспешно прогуливалась посередине относительно узкой улочки, занимая почти всё пространство. Они громко смеялись, обсуждали им одним известные проблемы на непривычном языке, в котором сквозила привычка быть хозяевами жизни.
Я попытался было обойти их, прижавшись к стене, чтобы не провоцировать почём зря, но в этот момент один из них, высокий, светловолосый, с худощавым, нервным лицом и слишком уж надменным взглядом, резко сделал шаг вперёд, попутно наступая мне прямо на ногу. Удар каблуком по пальцам стопы был весьма болезненным.
– Ай! – он вскрикнул так, будто это именно он пострадал, и резко обернулся. Его глаза, холодные и серые, смерили меня с ног до головы, задержавшись на довольно простой одежде и замызганных руках. – Смотри куда прёшь, быдло! Новую туфлю испачкать изволил!
Внутри меня всё закипело. Не ярость, нет. Скорее, такое знакомое по прошлой жизни презрение к такой дешёвой, примитивной попытке самоутверждения. Я всмотрелся в его блестящую пряжку с каким-то гербом, но мне это ни о чём не говорило.
– Интенсивность вашего возмущения многократно превышает степень загрязнения подошвы, – глядя ему прямо в глаза, спокойно произнёс я. – Советую перенаправить скудную мыслительную энергию на контроль траектории собственного движения. Если для вас эта формулировка слишком сложна, выражусь по-простому, смотри куда прёшь, валенок!
На пару секунд воцарилась тишина. Его спутники не сразу поняли, что их лидер, он же «валенок» (я тут же мысленно окрестил его именно так), только что был унижен. А когда поняли, их вытянутые физиономии исказились от возмущения.
– Что?! – фыркнул “валенок”, делая шаг ко мне. От него пахло дорогим одеколоном и вином. – Ты, угольное отродье, как ты смеешь со мной так разговаривать?
– Уголь – полезное ископаемое, – парировал я, не отступая ни на шаг. – Основа промышленности. А вот твоя пустая болтовня… она не доказывает ничего, кроме необоснованности завышения собственной значимости в воображении болтуна.
Это было уже слишком. Лицо парня побагровело. Он был явно не из тех, кто привык, чтобы ему отвечали в таком духе. Особенно так язвительно.
– Заткни свою чёрную пасть, деревенщина! – прошипел он, и его приятели, почуяв назревающую драку, начали неспешно, но уверенно окружать меня. В их глазах читалось не столько злорадство, сколько скучающее любопытство: «Как мы сейчас будем мутузить этого работягу?»
Я мысленно оценил обстановку. Шестеро на одного. В теле шестнадцатилетнего, пусть и тренированного, шансы были невелики. Надежды на магию особо не было, механика её работы в этом мире была пока для меня тайной. Был конечно вариант применения ряда приемов, в голове уже всплыла некая техника наёмников-убийц из моего прошлого, но это должен быть самый последний аргумент. Часть ударов из этого арсенала смертельны, а убивать или пускай даже калечить этих напыщенных индюков, да при свете вечерних фонарей посреди города – такая слава мне точно пока была не нужна, поэтому бить надо больно, но аккуратно.
И тут, словно по мановению волшебной палочки, с противоположного конца улицы раздался резкий, пронзительный свист. Все, включая меня, разом повернули головы.
Из переулка, лениво переваливаясь с ноги на ногу, вышла знакомая компания. Впереди, с соломинкой в зубах, шёл Гришка. За ним – Митька, Женёк и Сиплый. Они не проронили ни слова, просто стояли в полный рост, руки в карманах, и смотрели. Молча. Но в их позах, во взглядах читалось столько немой, уверенной угрозы, что воздух на улице сгустился моментально.
«Чистоплюи» замерли, как терракотовые изваяния. Их уверенность испарилась, сменившись настороженностью, граничащей со страхом. Они были бойцовскими петухами в своём курятнике, но здесь, на этих улицах, сейчас появились настоящие ястребы.
Вожак, всё ещё багровый от злости, перевёл взгляд с меня на Гришку и обратно. Он уже понял, что расклад сил изменился кардинально.
– Ты… мы ещё встретимся, – выдохнул он, глядя на меня с такой ненавистью, что, казалось, затрещал воздух. – Запомни, падаль, ты за это ответишь!
Он что-то буркнул своим приятелям, и вся группа, стараясь сохранить остатки достоинства, но, по сути, ретируясь, быстро зашагала прочь, растворяясь в вечерних сумерках.
Я перевёл дух и повернулся к Гришке и его ребятам. На их лицах заиграли ухмылки.
– Ну что, барчук, – протянул Гришка, вынимая соломинку изо рта. – За словом, я смотрю, в карман ты не лезешь. Это дорогого стоит, мы такое уважаем.
Я кивнул, чувствуя, как адреналин понемногу отступает.
– Спасибо за подмогу. Не думал, что моя вечерняя прогулка выльется в такие… дипломатические переговоры.
Гришка фыркнул.
– Да мы сначала просто с парнями стояли, спорили, как ты выкрутишься. Думали, или сдуешься, или в морду дашь. А ты им красиво так, по-барски, языком подрезал. Здорово. Вот только учти, что это Аркадий Меньшиков с друзьями, частенько тут ошиваются, ищут к кому прицепиться.
– Мне должно что-то сказать это имя? – развёл я руками.
– Точно, совсем забыл, что ты только приехал, – кивнул Гришка, – как бы тебе сказать, его папенька один их местных воротил, во многие кабинеты без стука вхож. А сынок евонный, как ты сам видишь, скотина редкостная, пользуется благоволением отца, вот и мешает жить простым людям. Поперек ему слово сказать боятся, папенька и правда может много крови попить.
– А что же они ретировались? – Удивленно спросил я, – раз они местная элита?
– Так это супротив «чистеньких» работает, – заржали ребята, – для тех, кто печётся об имени своём да за должность, сверху даренную. А мы к этой братии не относимся, нам на статус начхать.
Мы ещё немного постояли, обменявшись парой фраз. Я пообещал, что моя благодарность не ограничится словами. Они кивнули и, посвистывая, пошли своей дорогой.
Я же, оставшись один, посмотрел в ту сторону, где скрылся Аркадий. В душе остался неприятный осадок. Что-то подсказывало, что эта стычка была лишь началом. И следующая наша встреча вряд ли закончится лишь колкостями и свистом из переулка.
Но сейчас мне нужно было домой. Меня ждал ужин, моя каморка и, вероятно, новые сюрпризы.
Проводив глазами удаляющиеся спины Гришки и его ребят, я почувствовал странную смесь благодарности и досады. Благодарности – за своевременное появление. Досады – что оказался в роли того, кого защищают. В прошлой жизни я сам был крепостью, а теперь напоминал форпост, требующий подкрепления.
“Ничего”, – успокаивал я себя. – “Пока я кажусь слабым, у меня есть пространство для манёвра. А там посмотрим, кто кого”.
Оставшаяся дорога до особняка Гороховых пролетела быстро, в размышлениях о том, как выстроить оборону и где собрать ресурсы для контратаки. Дом встретил меня тем же подчёркнутым безразличием. Никто не вышел на порог, не поинтересовался, как дела на фабрике. Я был словно человек-невидимка, ну или, на крайний случай, неуловимый некто, который неуловимый именно потому, что даром никому не встрял.
Пахло жареным луком и тушёной капустой. Последовав за запахом на кухню, я увидел, как за большим деревянным столом сидели Фёкла, дядя Фёдор и Галя. Раисы, к моей радости, не было видно.
– А, Алексей Митрофанович, – кивнула Фёкла, раскладывая ужин по тарелкам. – Я сейчас вам накрою в вашей комнате. Думала, вы опять где-то блуждать до поздна будете.
– Работа, Фёкла Петровна, работа, – ответил я, пожелал всем приятного аппетита и отправился в комнату.
Я отворил дверь в каморку и замер.
Бардак. Бессистемный, злой бардак, вот чем меня встретила моя комната. Матрас с кровати был сброшен, одежда из шкафа разбросана по полу, содержимое ящика стола вывалено в кучу. Это не было обыском. Это было чистым вандализмом. Актом унижения, здесь, в моём единственном убежище.
Первой мыслью были солдатики. Даже деньги были не так важны, как они… Я рванулся к столу, к тому самому ящику, где они лежали. Пусто. Сердце на мгновение упало. Неужели…
И тут послышался лёгкий, почти неразличимый скрежет. Я замер, прислушиваясь. Звук доносился из-под кровати. Я медленно присел на корточки.
Из-под запылённой кровати, как диверсанты из засады, вышли мои оловянные солдатики. Они встали передо мной, и тот, кого я в шутку называл «сержантом», отдал мне воинское приветствие, а затем отчаянно замахал рукой в сторону двери, изображая нечто большое и неуклюжее.
Потом он провёл рукой по шее в универсальном жесте «казнить нельзя помиловать», поставив мысленную запятую точно после «казнить». Эдик, это явно был он.