Данилов. Тульский мастер 1
Я присел на корточки и повертел колесо рукой, приглашая его взглядом присоединиться. Борис Петрович, скрестив руки на груди, внимательно наблюдал.
– Посмотрел я тогда на втулку, – продолжил я, проводя пальцем по ступице. – Вижу, с одной стороны бронза сильнее лоснится, значит, трение там неравномерное. Подумал, что ось, возможно, чуть погнуло от удара, или сама втулка разбилась не по окружности, а с одного бока. Решил попробовать не менять её, а просто сместить точку трения. Ну а дальше…
Я закончил и посмотрел на Бориса Петровича, стараясь сохранить на лице выражение скромного ожидания оценки.
Начальник цеха несколько секунд молча смотрел то на меня, то на колесо. Потом его лицо медленно расплылось в одобрительной улыбке. Он коротко хмыкнул.
– Соображаешь, – констатировал он, и в этом одном слове был целый том похвалы. – Глазастый и смекалистый. Многим бы на их месте проще было новую втулку требовать, а ты головой подумал. Это ценно. – Он выдохнул, и его лицо снова стало серьёзным, деловым.
Он молчал, изучающе глядя на меня, и в его взгляде читалась неподдельная досада.
– Жаль, сейчас тебя в механический не возьму. Лаврентий Матвеевич с утра к поставщику уехал, а без него бумаги не подпишут. Пустая формальность, конечно, а дело тормозит. Знаю, что тут, на угле, не сахар. Но потерпи, парень. Главное – начало положено. Я своё слово сдержу, как только он появится. А то, знаешь ли, если самовольно тебя перевести, он потом такую канитель устроит, что мало не покажется.
– Я понимаю, Борис Петрович, – кивнул я, стараясь, чтобы в голосе звучала не разочарованность, а спокойная деловитость. – Спасибо, что посчитали возможным. Я привычный, а пока буду здесь работать, дел хватает.
Мастер коротко, по-солдатски кивнул, бросил напоследок оценивающий взгляд на мою «подлеченную» тачку и развернулся, зашагав прочь в сторону механического цеха, его силуэт быстро растворился в фабричной сутолоке.
Я повернулся обратно к угольной куче. Воздух вокруг будто замер. Глеб, Степан и Ванька смотрели на меня с новым, сложным выражением на лицах. Теперь это было выражение любопытства, смешанного с уважением. С ним говорил сам Борис Петрович, и говорил на равных.
Первым нарушил паузу Глеб. Он молча протянул мне мою лопату, которую я поставил у колеса, пока разговаривал с начальником.
– Ну что, Лёха-умелец, – произнёс он без тени насмешки, скорее с одобрением. – Приняли в спецы, значит. Только пока, выходит, ещё и за нас, чернорабочих, поработать придётся.
– Не за вас, а с вами, – поправил я его, принимая лопату. В моих словах не было попытки угодить, лишь констатация факта. – Пока не перевёл Мальцев, я ваш. А значит, давайте, ребята, не прохлаждаться! Эту гору до конца смены одолеть надо!
По рябым физиономиям Степана и Глеба проползли довольные ухмылки. Им понравился этот тон – уважительный, но без заискивания, с ноткой общего дела.
– Точно, барин нам тут не указ! – с притворной суровостью проворчал Степан и с новым рвением вонзил лопату в уголь. – Давайте, разбегайтесь, кому невмоготу!
Работа закипела с удвоенной энергией. Но теперь в ней появился новый, едва уловимый оттенок. Ко мне стали обращаться не только за помощью, но и за советом. Я отвечал коротко, по делу, опираясь на логику и базовое понимание механики. Странное дело – осознание того, что этот каторжный труд временный, не делало его легче физически, но зато придавало ему новый смысл. Каждый удар лопатой, каждый толчок тачки был теперь не просто наказанием, а шагом, который меня здесь закреплял, но одновременно и приближал к выходу из этой угольной преисподней.
Последний гудок срезал напряжение рабочего дня, как нож. Я, не теряя ни секунды, ринулся к фабричной «душевой». Опыт вчерашнего разочарования с холодной водой и грязью был ещё свеж. Но на подходах к моечной меня ждал сюрприз.
Возле работающих душевых уже сгрудилась небольшая толпа. Но это не была хаотичная давка. Сложилась чёткая, негласная иерархия. Несколько моих «коллег» по угольному двору – Глеб, Степан и ещё пара таких же исполинов стояли впереди, создавая живой барьер. Они не грубили, не толкались, просто их массивные, запорошённые углем фигуры и спокойные, уверенные взгляды не оставляли сомнений, кто здесь сейчас главный.
Когда я подошёл, Глеб, стоявший кучерявым затылком к толпе, будто почувствовал моё приближение. Он обернулся, кивнул мне и властно махнул рукой в сторону воды.
– Проходи, Лёха, место есть.
Я сделал шаг вперёд, но в тот же миг какой-то долговязый слесарь из сборочного цеха попытался протиснуться к кабинкам впереди меня.
– Эй, я первый тут был! – буркнул он.
Реакция последовала мгновенно. Степан, не говоря ни слова, просто развернулся к нему во весь свой немалый рост. Он не делал угрожающих жестов, просто его тень накрыла слесаря, а низкий, грудной голос пророкотал:
– В порядке общей очереди, дружок. Наши всю смену в угле горбатились, им и карты в руки. А ты чистенький, и ободождать можешь немного.
Слесарь, пробормотав что-то невнятное, отступил. Глеб в это время хлопнул меня по спине, уже мокрой от первых брызг.
– Ну что же ты, Алексей, от коллектива отбиваешься? – сказал он без укора, но с лёгкой отеческой укоризной, перекрывая шум воды. – Мы тут, ломовые, в пыли и смраде целый день дышали. Легкие, глянь, чёрные. Негоже нам, как щенкам, в очередях трястись и друг на друга огрызаться. Мы своё отработали, нам и вперёд.
Он говорил это с таким простым, неподдельным достоинством, что спорить было невозможно. Так, незаметно для себя, я оказался в самом эпицентре своеобразной «рабочей аристократии» – тех, чей каторжный труд давал им моральное право на первую порцию живительной влаги и на уважение в этом жестоком, но честном мире.
Я встал под более насыщенную и тёплую струю, чем это было в прошлый раз. Рядом, плечом к плечу, мылись Глеб и Степан, смывая с себя не просто грязь, а слой прошедшего дня. Вода, стекавшая с их спин, была густо-чёрной. В этом не было ничего унизительного, то была цена их труда.
Чистые и уже почти сухие, мы вышли из душевой на прохладный вечерний воздух. Отмытая кожа приятно пощипывала. Глеб, Степан и ещё пара ребят нашей бригады остановились, будто по команде. Глеб уставился на заходящее солнце, багровое сквозь дым фабричных труб.
– Ну что, мужики, – обвёл он всех довольным взглядом, – айда, пропустим по стаканчику? Грязь изнутри выполаскивать пора! – Он хитро подмигнул. – Сегодня, можно сказать, в ударном темпе поработали. Заработали. Алексей, ты с нами? Без тебя как-то не то.
Все взгляды устремились на меня. В них не было давления, скорее – простое ожидание. Это был ещё один ритуал принятия. Согласиться – значит поставить окончательную точку в своём «посвящении». Отказаться – снова отгородиться, остаться чужаком, пусть и уважаемым.
Я сделал шаг вперёд. Не извиняющийся, а уверенный.
– Ребята, спасибо за приглашение, честно, – начал я, глядя им в глаза по очереди. – Но я, пожалуй, пас.
В воздухе на мгновение повисло лёгкое разочарование.
– Да ладно, Лёх, – начал было Степан, – один разок можно…
Но я аккуратно, но меж тем твёрдо перебил:
– Не в этом дело. Не привык я к этому, с детства не приучен. Да и, если честно, голова после сегодняшнего дня и так гудит, как тот паровой котёл. Хочется тишины. Да и дела кое-какие есть, неотложные. Так что вы уж не судите строго.
Я не соврал. Книга, спрятанная под матрасом, жгла мне душу куда сильнее любого спиртного. Мужики допытывать не стали. Глеб, хитро прищурившись, хмыкнул и хлопнул меня по плечу уже по-дружески, без своей привычной тяжести.
– Деловой у нас! Учёный человек, ему, видать, конспекты перебирать, – он подмигнул остальным. Ребята заулыбались. В их взглядах не было обиды, лишь понимание и та самая снисходительность, которую проявляют к младшему, но своему. – Ладно, иди, коли дела. Завтра на работу не проспи!
– Не просплю, – улыбнулся я в ответ. – Спасибо ещё раз. За всё.
Я кивнул на прощание и повернул в сторону дома. Со спины я слышал, как они, перебрасываясь шутками, пошли в сторону дешёвой забегаловки. И странное дело – я не почувствовал себя отщепенцем. Я был своим, но со своей, отдельной жизнью. И это пока что всех устраивало. Как никак, в одной бригаде работаем, плечом к плечу. А сколько мне в ней быть – ещё неизвестно. Но сегодняшний день доказал главное: здесь мне есть на кого положиться. И это знание стоило дороже любой выпивки.
Воздух вечера был прохладен и свеж после фабричной смрадной жары. Я не спеша брел по тихой, почти безлюдной улице, ведущей к дому Гороховых, мысленно возвращаясь к прочитанному в книге. Улица делала плавный поворот, огибая глухую стену какого-то склада, лишённую окон. Именно здесь, в этом искусственно созданном уединении, из-за угла вышли они.
Трое. Но не уличные хулиганы в заплатках, а те самые «золотые» юнцы во главе с Аркадием Меньшиковым. Они вышли не с наскоком гопоты, а с холодной, твёрдой уверенностью, просто перекрывая дорогу. Меньшиков, в тонком щегольском пальто, стоял чуть впереди. Его спутники, двое крепких и гордых собой парней, встали по бокам, отрезая пути к отступлению. Засада, причём идеально рассчитанная.
– Ну что, парниша, – голос Меньшикова был тихим, почти ласковым, но в нём звенела острая сталь. Он обвёл меня насмешливым взглядом, с головы до ног, задерживаясь на следах фабричной грязи на ботинках. – Вчера ты был не один, потому и такой борзый. С местными гопниками успел по-братски подружиться, это похвально. – Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание. Они знали, за мной следили. – А как насчёт сейчас поговорить? Без посторонней помощи. По-честному.
Он не угрожал прямо. Он констатировал факт моего одиночества. Его спутники ещё отошли по сторонам, готовясь в любой миг заблокировать мои движения. Я стоял, сжимая кулаки в карманах, чувствуя под пальцами шершавую поверхность того самого камешка. Тишина на пустынной улице стала оглушительной.
Я медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. В углах моих губ дрогнула тень улыбки, вовсе не дружелюбной.
– А вы, Аркадий, – произнёс я спокойно и уверенно, без тени паники и сомнений, – всегда только на троих «по-честному» разговаривать любите?
Глава 5
Мысленно я поблагодарил судьбу за часы, проведённые в угольном аду – тело, хоть и уставшее, было собранным, мышцы помнили напряжение. Но против троих… Логика, холодная и безжалостная, шептала, что шансов нет. Но я уже давно перестал верить в одну лишь логику.
Его уверенность дрогнула лишь на миг, внезапно сменившись вспышкой гнева. В его глазах мелькнуло раздражение, мгновенно сменившееся холодной яростью. Он ждал страха, заискивания, а получил укол. Именно этого он и не мог стерпеть, когда грязь под ногами вдруг ответила ему с презрением равного.
– Ценю время, парень, – отрезал он, и ласковости в голосе как не бывало. – И не люблю, когда всякая шваль считает себя умнее. Сейчас мы это и исправим.
Один из его «дуболомов»-телохранителей, тот, что был пошире в плечах, не дожидаясь команды, сделал выпад. Движение было грубым, силовым – схватить, скрутить. Вчерашний я, возможно, попытался бы парировать. Сегодняшний – просто отшатнулся на полшага, пропуская его мимо, и лёгким, точным движением стопы послал его по инерции вперед. Тот, не ожидая такого, с громким чавканьем шлёпнулся в лужу размокшей грязи.
Третий, до этого стоявший в стороне и явно считавший происходящее развлечением, выпрямился, его ухмылка сменилась настороженностью. Теперь он смотрел на меня не как на дичь, а как на равного противника. Игра усложнилась.
Тишина стала еще оглушительнее. Я стоял, слегка склонившись в боевой стойке, которую на деле не использовал много лет, но которая была выгравирована в мышечной памяти моего прошлого «я». В кармане ожидали своего часа гладкий камень и холодный, шершавый гвоздь.
Меньшиков смотрел на меня уже без тени насмешки. В его глазах загорелся неподдельный, звериный интерес. Он понял, что я не просто щенок, которого можно затравить.
– Интересно, – прошипел он. – Очень интересно…
И в этот момент его второй спутник, стоявший и до этого сохранявший спокойствие, рванулся ко мне сбоку. Да и сам Меньшиков, сбросив с себя пальто и бесцеремонно швырнув его в сторону, пошёл в лобовую атаку. Игра в кошки-мышки была окончена. Началась настоящая схватка.
Время словно замедлилось. Мозг, отбросив всю шелуху, работал с расчётливой, почти машинной эффективностью. Двое. С разных сторон. Тощий – слева, быстрый. Меньшиков – по центру, с размаху. Не блокировать – слишком разная масса, лучше уворачиваться.
Третий, тот, что упал в лужу, только начинал подниматься, отплёвываясь от грязи. Теперь против меня снова будет трое, и двое из них двигались синхронно.
Широкий медленно шёл на захват, рассчитывая зажать меня в свои медвежьи объятия. Второй спутник, тот, что пошустрее, заходил с другого фланга, пытаясь отрезать мне пути отступления. Я позволил ему приблизиться на полшага, затем резко присел и развернулся на пятке, пропуская его мощные руки мимо своего виска. Вращаясь, я локтем с силой вогнал ему в ребра – не чтобы сломать, а чтобы вывести из равновесия и выбить воздух. Он тяжело ахнул и отпрянул в сторону. Но не упал, крепкий, зараза.
И в этот миг я почувствовал, как воздух рассекается справа. Меньшиков. Он не просто бил – он рубил ребром ладони, целясь в шею. Удар был стремительным и смертельно опасным. Мне удалось отклониться, но не до конца. Раскалённая игла боли вонзилась мне в ключицу, отдавая в зубы. Я отлетел к закопчённой стене склада, и весь воздух с силой вырвался из лёгких. Голова от боли словно взорвалась в висках.
Так. Грубая сила – не вариант. Они сильнее, и их трое. Хотя и двоих не удержать.
Я, тяжело дыша, прислонился к холодному кирпичу. По лицу стекала струйка пота, смешиваясь с дорожной пылью. Парни снова смыкались, и в их глазах я видел уже не просто желание побить, а холодную решимость сделать это основательно, сломать меня. Мысль о том, что все мои планы, все знания, весь этот хрупкий путь к могуществу могут оборваться здесь, в вонючем переулке, от рук упитанных недорослей, вызвала у меня чёрную, бездонную ярость. Она заполнила меня, выжигая все прочие чувства дотла.
И в этой ярости родилось решение. Я не мог победить их мускулами. Но у меня было другое оружие. Материя и воля.
Пока они переглядывались, решая, кто будет добивать, моя левая рука снова сжала в кармане гвоздь. Не камень – он был слишком прост, слишком монолитен. А вот гвоздь, ржавый, шершавый, но уже откликнувшийся утром. Я не пытался заставить его двигаться. Вместо этого, я вложил в него всю свою сконцентрированную злобу, всю боль от удара, всю волю к сопротивлению. Я представил его не куском железа, а острием, иглой, жалом. И послал не команду, а один-единственный, точечный, режущий импульс: «БОЛЬ!».
На долю секунды мир сузился до ржавого острия. Я почувствовал, как нечто – не сила, а скорее воля, выжатая из самых глубин моего существа, тонкой, невидимой нитью перетекла из моих пальцев в холодный металл. В висках застучало, в глазах слегка потемнело. Цена даже за такой крошечный акт воздействия была ощутимой.
Я не бросил его в противника. Это как раз было бы бесполезно. Вместо этого, я резко выдернул руку из кармана и, делая вид, что отталкиваюсь от стены, швырнул гвоздь под ноги наступающему широкому. Железка упала в грязь, никем не замеченная.
Широкий, уже почти оправившийся и частично стряхнувший с себя грязь, с презрительной усмешкой сделал следующий шаг. И наступил на гвоздь ботинком.
Эффект превзошел ожидания. Он не просто вскрикнул от неожиданности. Он завизжал – высоко, по-бабьи, и отскочил, хватаясь за ногу, будто его укусила гадюка. Гвоздь, казалось, не мог бы пробить подошву. Но мой ментальный укол, резонируя с металлом, был воспринят его нервной системой как внезапный, пронизывающий удар тока, острейшую рану, входящую глубоко в плоть. Он не понимал, что произошло. Он лишь чувствовал дикую, необъяснимую боль.
– Что ты, чёрт тебя побери, сделал? – просипел подранок, с ужасом глядя на свою ногу, словно из неё торчало ржавое остриё, но оно так и валялось в грязи и на нём не было ни кровинки.
Меньшиков на мгновение замер, его уверенность дала трещину. Он не видел никакого оружия. Только гвоздь в грязи. Но реакция его бойца была слишком настоящей.
– Что это было? Ты… что, стрелял?! – Меньшиков на мгновение отступил, его взгляд лихорадочно забегал по окружающим крышам, ища несуществующего стрелка.
В его голосе впервые прозвучала не злоба, а растерянность, граничащая с паникой. Его мир, где всё решали кулаки, а в большей степени деньги и положение, дал трещину.
Пауза, купленная гвоздём, длилась не более трёх секунд. Но для меня, чьё сознание работало на пределе, это была вечность. Я видел, как мозг Меньшикова пытался обработать абсурд происходящего: его громила, который мог скрутить подкову, теперь хромал и смотрел на свою ногу с суеверным ужасом. В глазах Аркадия мелькнуло не просто недоумение, а тень настоящего, животного страха перед непонятным. И это было моим шансом.
Они сильнее. Но их сила привыкла давить грубо и прямо. Они не готовы к войне на другом поле.
Меньшиков опомнился первым. Его взгляд, остекленевший от ярости, вытравил последние сомнения.
– Ванька, хватит нюнить! Он нас морочит! – рявкнул он, и сам ринулся на меня, уже без всякой хищной элегантности, а с тупой, прямолинейной злобой.
Я отскочил, чувствуя, как боль, словно раскаленный гвоздь, в моей ключице впивается всё глубже. Спиной я ощутил скользкую, частично покрытую мхом стену склада. Отступать было некуда. Ванька, продолжая хромать, снова начал заходить слева, чтобы прижать меня. Его лицо исказила гримаса ненависти – он уже не просто выполнял приказ, он мстил за непонятный, унизительный страх.
Их двойной охват был почти неизбежен. Но почти – не значит совсем. Мой взгляд упал на землю под ногами. Колея, полная жидкой, почти чёрной грязи, в которую я чуть не угодил. В ней валялись осколки кирпича, плавали щепки да прочий мусор. Хаос. Бесформенная, податливая масса.
Мысль о камне, холодном и цельном, промелькнула и исчезла. Он был бесполезен. Но это… Это было иное.
Ванька сделал решающий выпад, его мощная рука потянулась схватить меня за горло. Я не стал уворачиваться. Вместо этого, я резко присел, уходя от захвата, словно споткнувшись, и моя правая рука с силой врезалась в жижу. Пальцы сомкнулись не на твёрдом предмете, а на комке холодной, вязкой грязи.
Я ощутил её структуру – песчинки, мелкие камешки, влажную, податливую глину. Это был не просто комок земли. Это был хаос, который я мог обуздать. В отличие от монолитного камня, грязь была полна возможностей, она ждала команды.
И в тот же миг я послал в неё импульс. Не тот, что был с гвоздём – точечный и острый. Нет. Это был разлитый, широкий, примитивный посыл. Приказ не «ДВИГАЙСЯ», а «ЗАЛЕПИ! ОБЛЕПИ! ЗАДУШИ!». Я не пытался анимировать грязь, лишь пытался зарядить её своим отчаянием и яростью, превратив в оружие психологической войны.
Когда Ванька, промахнувшись, попытался сохранить равновесие, я с силой швырнул ему в лицо этот комок.
Но это был не только бросок. Грязь не просто шлёпнулась ему на лицо. Она будто обрела собственную, хоть и короткую жизнь. Она не просто испачкала, она облепила его с невероятной силой, густо и плотно, мгновенно залепив глаза и заблокировав рот и нос влажной, удушающей массой. Он захлебнулся, его боевой рёв превратился в булькающий, панический хрип. Он отпрянул, совершенно слепой, отчаянно пытаясь руками содрать с себя этот необъяснимый, живой панцирь из грязи.
Но времени на дальнейшее наблюдение не было. Меньшиков уже был передо мной. Его удар, направленный в солнечное сплетение, я парировал предплечьем, и кость отозвалась глухой болью. Боль пронзила всю руку. Физически он был сильнее меня, намного сильнее. И теперь он бил на поражение, понимая, что все эти странности отнюдь не случайны.
– Колдун ты что ли деревенский? – просипел он, пытаясь схватить меня за волосы.
Я рванулся назад, споткнулся о ту же колею и рухнул на одно колено. Рука снова ушла по запястье в жижу. И снова – импульс. Теперь в саму лужу. Не в комок, а в площадь. «ЦЕПЛЯЙ! ТОРМОЗИ!»
Меньшиков, сделавший следующий шаг, вдруг почувствовал, что его начищенные туфли будто приросли к земле. Он не увяз по-настоящему, нет. Но его уверенный шаг споткнулся о внезапную, аномальную вязкость под ногами. Он взглянул вниз с долей секунды недоумения – и этого было достаточно.
Я поднялся с колена. Не как побеждённый, а как охотник, нашедший, наконец, слабость зверя. В кармане в моей левой руке снова лежал камень. Гладкий, холодный, непокорный. Я не посылал в него импульс. Я просто сжал его, чувствуя его твердость, его пассивное сопротивление. И в этот миг он стал символом силы.
Я посмотрел на Меньшикова, и впервые за всю эту стычку я увидел в его глазах не злость, не ненависть, а чистый, неприкрытый страх. Он столкнулся не с жертвой, а с чем-то неопознанным, перед чем его грубая сила была бесполезна.
Ярость Меньшикова, подпитанная страхом, однако достигла точки кипения. Он больше не был холодным аристократом – теперь это был разъярённый бык, готовый растоптать всё на своем пути. Его очередной выпад был слепым и мощным, но лишённым какой-либо техники. Я снова ушёл в сторону, чувствуя, как его кулак прошёл совсем рядом с моей щекой.
Он теряет голову. Это хорошо. Но его сила от этого не уменьшается. Один прямой удар и мне конец.
Мой взгляд метнулся по сторонам, выискивая новое оружие, новую точку приложения воли. И я увидел её. Старый, ржавый водосток, отходивший от стены склада. Одна из его железных скоб, державших трубу, почти оторвалась и торчала под углом, напоминая звериный клык.
Идея родилась мгновенно. Я не стал рвать её магией, металл был слишком массивен. Но я мог сделать другое.
Отступая под градом бессистемных ударов Меньшикова, я подвёл его к этому водостоку. Он, ослеплённый гневом, не замечал ничего вокруг, кроме моей фигуры.
– Стоять, мразь! – рычал он, пытаясь поймать меня в углу.
В этот миг я послал импульс. Не в скобу, а в стену вокруг неё, в старые, сыпучие кирпичи, в которые она была вкручена. Я не пытался их разрушить. Я представил их структуру – довольно рыхлую, крошащуюся. И послал тончайшую, вибрирующую волю: «РАССЫПЬСЯ!»
Эффект был не мгновенным, но весьма ощутимым. Из-под скобы посыпалась мелкая кирпичная пыль, а сам железный «клык» с противным скрипом накренился ещё сильнее.
Меньшиков, делая очередной размашистый удар, не рассчитал расстояние и задел плечом этот выступ. Этого оказалось достаточно. Ослабленная скоба с глухим металлическим стоном окончательно вырвалась из стены и с грохотом упала ему на плечо, не причинив, правда, серьёзной травмы, но оглушив и отбросив его в сторону. Он вскрикнул больше от неожиданности и унижения, чем от боли.
– Ты… ты… – он не мог подобрать слов, отряхивая с плеча ржавчину. Его ярость достигла пика. – Я тебя сломаю! Руки! Ноги! Будешь ползать!
Он снова пошёл на меня, но теперь его движения стали более осторожными и расчётливыми. Он начал понимать, что окружение играет против него. Ванька наконец содрал с лица большую часть грязи, отплевываясь и хрипя. Теперь против меня было двое почти полнокровных бойцов, и один из них – оскорблённый и осторожный Меньшиков.
Положение стало критическим. Два против одного, в узком пространстве. Мои силы были на исходе, ключица горела огнём, а ментальная энергия, затраченная на импульсы, оставила в голове тягучую, звенящую пустоту.
Отступать. Нужно отступать. Но как?
И тут мой взгляд упал на валявшуюся у стены старую, поломанную деревянную тачку – такой же символ этого места, как и ржавый водосток. Её колесо было сломано, но сама конструкция ещё держалась.
Я отскочил к ней, преследуемый двумя тенями. Меньшиков и Ванька двигались синхронно, отрезая мне пути к отступлению. Я наклонился, делая вид, что хочу поднять тачку и швырнуть её в них. Это был блеф.
Но Ванька, наученный горьким опытом, инстинктивно отпрянул. Меньшиков же, наоборот, ускорился, решив, что я загнан в угол и уже отчаялся.