Шёпот Прибоя
Пена хлестнула по лицу — не больно, а скорее отрезвляюще, как пощёчина от учителя, который хочет привести тебя в чувство перед экзаменом, — и на долю секунды я оказалась внутри волны, в её сердце, где свет преломлялся в бирюзовый, зелёный, аквамариновый, где время замедлялось до густоты сиропа, где тишина стояла такая, что звенело в ушах, — и в этой тишине я услышала ритм. Не тот, что слышала в детстве, когда Джексон рассказывал легенды, а другой — резкий, требовательный, как барабанная дробь перед казнью, — и я поняла, что волна сейчас обрушится, нужно уходить, выскальзывать, пока труба не сомкнулась за спиной, превратив меня в фарш из костей и стекловолокна.
Доска слушалась, как продолжение моего тела — или это тело слушалось доску, я никогда не могла понять, где заканчиваюсь я и начинается она, — и я вышла из трубы за секунду до того, как волна рухнула, обдав меня водяной пылью, которая засверкала в солнечном свете миллионом крошечных радуг, и берег ахнул, взорвался криками, свистом, чьими-то воплями «Ра-ми-рес! Ра-ми-рес!», и я, всё ещё стоя на доске, всё ещё балансируя на грани падения и полёта, позволила себе улыбнуться — не потому, что победила, а потому, что волна ответила мне, приняла, признала своей.
А потом я увидела Гаррета.
Он выгребал из воды метрах в пятнадцати от меня, и даже на расстоянии, даже сквозь солёную пелену, застилавшую глаза, я разглядела выражение его лица — смесь ярости, унижения и ещё чего-то, что я не сразу опознала, а опознав, усмехнулась про себя, — уважения. Не того уважения, которое дарят, снимая шляпу и раскланиваясь, а того, которое выгрызают зубами, которое рождается из столкновения двух эго на одной волне, когда один из них оказывается быстрее, наглее, безрассуднее, — и Гаррет, привыкший быть быстрее всех, сейчас оказался вторым, и это жгло его сильнее, чем медуза, сильнее, чем песок, набившийся в гидрокостюм.
Я соскользнула с доски в воду — тёплую, мягкую, обнимающую, — и поплыла к берегу, волоча доску за собой на лише, чувствуя, как адреналин понемногу отпускает, оставляя после себя приятную пустоту, лёгкость, какая бывает после долгого бега, когда ноги ещё гудят, а дыхание уже выровнялось, и ты идёшь по просёлочной дороге, и ветер остужает разгорячённую кожу.
Пляж встречал меня шумом — зрители, столпившиеся у кромки воды, фотографы с длинными объективами, судьи в белых поло, что-то отмечавшие в планшетах, и группка серферов, которые уже вылезли на берег и теперь наблюдали за мной с тем особым выражением, какое бывает у парней, когда девчонка делает то, что они считали своей монополией, — смесь восхищения и досады, разбавленная нежеланием это восхищение признавать.
Я вышла из воды, отстегнула лиш, воткнула доску в песок — хвостом вниз, так что она встала вертикально, как надгробная плита, — и стянула с головы резиновую шапочку, встряхнув мокрыми волосами, которые рассыпались по плечам, закапали солёной водой на песок, на плечи, на чьи-то босые ноги, — и в этот момент на меня надвинулась тень.
— Какого чёрта ты вытворяешь, Рамирес?
Гаррет возник из ниоткуда, хотя нет, не из ниоткуда — он шёл от воды, и его доска висела под мышкой, и капли стекали по его животу, по этим его кубикам пресса, на которые сохли все девчонки от Сан-Диего до Сан-Франциско, но сейчас его живот был просто животом — мокрым, загорелым, принадлежавшим человеку, который не привык проигрывать и которому только что указали на его место.
— Серфингом занимаюсь, — ответила я, не оборачиваясь, выжимая волосы, и солёные струйки побежали по запястьям, защекотали локти. — А ты что вытворяешь? Стоишь и сверлишь мне спину взглядом, как будто это что-то изменит.
Он обошёл меня, встав лицом к лицу — точнее, лицом к моему лбу, потому что я была на полголовы ниже, но это никогда не мешало мне смотреть на него так, будто это он ниже на все тридцать сантиметров, — и в его карих глазах, которые обычно напоминали растопленный шоколад, сейчас плескалось что-то тёмное, бурное, как нефть, и челюсть ходила ходуном, пережёвывая слова, которые он не мог выплюнуть сразу.
— Ты подрезала меня, — процедил он сквозь зубы, и от него пахло морем и какой-то дорогой эссенцией, которой натирают доски, чтобы они лучше скользили, — на волне так не делают, это мой выход был, ты не имела права, ты вообще неизвестно откуда взялась, тебя не было в заявке на этот хит, я проверял список, твоего имени там не было, — и его голос поднялся на полтона, стал выше, тоньше, почти мальчишеским, и я вдруг поняла, что он не столько зол, сколько растерян, и эта растерянность бесила его больше, чем само поражение.
— Хит переиграли, — я пожала плечами, стянула молнию гидрокостюма на спине, насколько могла дотянуться, и кожу тут же обдало ветерком, прохладным, приятным, — организаторы передвинули сетку, если бы ты не торчал в зоне разминки, сверкая кубиками перед фанатками, ты бы знал. Но ты же у нас звезда, тебе не до каких-то там переигровок, у тебя расписание: автограф-сессия, потом фото для Инстаграма*, потом интервью, где ты расскажешь, как много работаешь над собой и как любишь океан. Океан, кстати, — я кивнула в сторону воды, которая всё так же катила волны, равнодушная к нашим разборкам, — тебя сегодня не заметил. А меня заметил. Так бывает, Гаррет. Привыкай.
И я улыбнулась улыбкой, которую ненавидела моя школьная учительница по литературе, миссис Гринберг, говорившая, что с таким выражением лица не в колледж поступать, а грабить банки, — и Гаррет дёрнулся, как от пощёчины, и сделал шаг вперёд, сократив расстояние между нами до опасного минимума, того, на котором уже чувствуешь чужое дыхание и тепло чужой кожи.
— Ты думаешь, это смешно? — спросил он тихо, и от этой тишины, пришедшей на смену крику, стало не по себе, как будто вода вдруг перестала шуметь, хотя она шумела, конечно, но внутри моей головы всё замерло. — Ты думаешь, можно просто заявиться на соревнования, которые я готовил полгода, и отжать у меня волну, как какую-то мелочь из кармана? Ты вообще кто такая, Рамирес? Я тебя не знаю. Никто тебя не знает. Ты всплыла в прошлом году из какой-то дыры, поймала одну волну, и теперь строишь из себя королеву серфинга? Да ты никто. Ты просто девчонка с пляжа, которая неплохо стоит на доске и которой повезло родиться с родинкой под глазом, чтобы её запоминали.
Он выдохнул — шумно, с присвистом, — и я увидела, как на его скулах проступил румянец, не от загара, а от гнева, который он пытался сдержать, но у него получалось плохо, очень плохо, потому что Гаррет Уайлд, звезда Пойнтбрейка, любимец спонсоров, парень с плакатов, не привык проигрывать, а проигрывать девчонке — тем более.
И вот тут я должна была бы обидеться или испугаться, или хотя бы отступить на шаг, потому что он был выше, тяжелее и явно не в том состоянии, чтобы шутить, но я никогда не делала того, что должна была, вместо этого я склонила голову набок, как чайка, заметившая в песке что-то съедобное, и оглядела его с ног до головы — медленно, демонстративно, задержав взгляд на доске, на дрожащих пальцах, сжимавших её край, на каплях, стекавших по виску, — и сказала, растягивая слова, как тянут ириску, пока она не порвётся:
— Закончил? Или будет вторая часть — про то, как я сломала тебе жизнь и растоптала мечты? Потому что если будет, я, пожалуй, присяду, — я оглянулась через плечо, делая вид, что ищу что-то, — вон там, у скамейки, удобное местечко, и попкорна куплю, у них тут продают, кажется, с карамелью, а ты продолжай, не стесняйся. Я люблю, когда мне рассказывают, кто я такая. Особенно те, кто видит меня во второй раз в жизни.
Гаррет моргнул. Его ресницы — длинные, девчоночьи, совершенно не подходящие к его брутальной челюсти и широким плечам, — слиплись от соли, и это придало ему растерянный вид, как у ребёнка, который наступил в лужу и не понимает, плакать или смеяться.
— Ты — начал он, осёкся, начал снова: — Ты невыносима. Ты хоть понимаешь, что нажила себе врага? Что я тебя теперь из каждого заезда выживать буду, пока ты не уберёшься обратно в свой Ковилл или откуда ты там вылезла? — и он ткнул пальцем в мою сторону, не касаясь, но достаточно близко, чтобы воздух дрогнул, — я тебя запомнил, Рамирес. Я тебя очень хорошо запомнил.
— Ну наконец-то, — я картинно выдохнула, прижав ладонь к груди, туда, где под гидрокостюмом всё ещё колотилось сердце, разогнанное адреналином, но уже входившее в нормальный ритм, — а то я уж думала, так и останусь для тебя пустым местом, мимо которого ты проходишь, не замечая. А теперь запомнил — прогресс. Знаешь, Гаррет, — я шагнула к нему, сократив оставшееся расстояние до того минимума, когда уже непонятно, то ли драка начнётся, то ли поцелуй, то ли и то и другое одновременно, — если ты собрался меня выживать, тебе придётся сначала научиться смотреть по сторонам. Потому что пока ты смотрел только вперёд, а я пришла слева. И справа могу. И снизу, если понадобится. Волна — она круглая, Гаррет, она не прямая, как твоя карьера на автопилоте. И пока ты будешь заучивать траектории, я буду их придумывать на ходу. А теперь, — я отступила, взялась за доску и выдернула её из песка, — извини, мне нужно на пьедестал, или куда там ставят тех, кто только что выиграл хит. Попкорн я, так и быть, куплю на свои.
И я пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд — тяжёлый, жгучий, прожигающий гидрокостюм до самых лопаток, — и где-то в животе, там же, откуда поднималось раздражение, когда я смотрела на него и видела всё: его бешенство, его растерянность, его неспособность понять, как какая-то девчонка из Ковилла посмела обойти его на волне, — в том же самом месте зарождалось и что-то ещё, чему я не хотела давать названия, потому что называть — значит признавать, а признавать — значит усложнять себе жизнь, которая и без того была достаточно сложна.
— Рамирес! — окликнул он, когда я отошла на десяток шагов, и я остановилась, не оборачиваясь, только повернула голову вполоборота, так что он видел мою родинку-звезду, мой левый глаз, мой уголок рта, изогнутый в усмешке. — Ты хоть понимаешь, что это был чистейший сёрф, и ты его испортила? Что судьи теперь снимут баллы нам обоим, потому что это не соревнования, а цирк, который ты устроила?
— Понимаю, — ответила я, перебрасывая доску под другую руку, — и знаешь, что ещё понимаю? Что когда ты шёл на волну, ты её не слышал. Ты слышал только себя. А волна — она живая, Гаррет. Она выбирает тех, кто её слышит. Можешь записать это в свой блокнотик для афоризмов, я разрешаю. Бесплатно.
И не дожидаясь ответа — потому что лучший способ оставить за собой последнее слово, это не дать собеседнику возможности его произнести, — я зашагала к судейской палатке, где меня уже ждали Бо и второй комментатор, и фотографы, и кто-то с камерой, и группа поддержки из Ковилла — Джексон, который наверняка стоял где-то в толпе, скрестив руки на груди и улыбаясь в усы, — и толпа зрителей, которая расступалась передо мной, как вода перед носом доски, признавая право пройти, право быть здесь, право считать эту волну своей, даже если какой-то Гаррет Уайлд думает иначе.
Я воткнула доску в песок — хвостом вниз, так что она встала вертикально, надгробной плитой над всеми, кто сегодня проиграл, — и, не оглядываясь на Гаррета, чей взгляд всё ещё буравил мне спину, прожигая гидрокостюм до лопаток, зашагала к пьедесталу, сооружённому из трёх разновысоких платформ, выкрашенных в цвета спонсоров — кричаще-оранжевый, небесно-голубой, белый, как пена, — и толпа расступалась передо мной, как вода перед носом доски, и где-то в этой толпе мелькнуло лицо Джексона, его седая щетина, его руки, скрещенные на груди, его усмешка, говорившая без слов: «Ну и представление ты устроила, девочка», — а я уже ставила босую ногу на первую ступеньку, чувствуя, как нагретое солнцем дерево отдаёт тепло в свод стопы, поднимаясь выше, выше, пока не оказалась на верхней платформе, на том самом месте, которое пахло лаком для волос, оставшимся после предыдущего победителя, и солью, и триумфом, — и упёрла руки в бока, расправив плечи, подставив лицо солнцу, позволяя победной ухмылке растянуть губы, за которую меня ненавидела миссис Гринберг и за которую меня — я знала — сейчас ненавидел Гаррет.
— Итак, первое место занимает несравненная Скай Рамирес!
Голос комментатора взлетел над пляжем, подброшенный динамиками, и толпа отозвалась рёвом, свистом, аплодисментами, которые хлопали, как паруса на ветру, — а я стояла, запрокинув голову, и смотрела, как чайки кружат над головой, выписывая в небе те же траектории, что я выписывала на волне, только у них не было судей, не было Гарретов, не было ничего, кроме крыльев и ветра, — и в этот момент чья-то рука легла на моё плечо, тяжёлая, властная, пахнущая санскрином и мокрым деревом, и я повернула голову, встречаясь взглядом с главным судьёй — седоватым мужчиной, который судил соревнования столько, сколько я себя помнила, и чьё лицо напоминало карту приливов: всё в линиях, складках, отметинах, оставленных временем и солью.
Он наклонился к моему уху — его дыхание было горячим и чуть кисловатым, как у человека, который весь день пил кофе из термоса, забывая поесть, — и прошептал, не разжимая зубов, так что слова выползли наружу, как змеи из корзины: — В следующий раз у тебя будут проблемы, Рамирес. Хватит уже так делать.
Я скосила на него глаз — левый, под которым сидела родинка-звезда, — и ухмыльнулась ещё шире, так что кожа на скулах натянулась, став тугой, как парус при полном ветре.
— Бросьте, — ответила я ему вполголоса, почти мурлыча, почти ласкаясь, как кошка, которая только что стащила со стола целую рыбину и абсолютно не раскаивается, — было же весело. Вы видели лицо Гаррета? Оно остаётся сексуальным даже в гневе, я просто в бешенстве от этого.
Судья поперхнулся — не воздухом, не слюной, а чем-то средним между смехом и возмущением, — и его пальцы сжали моё плечо чуть крепче, чем требовалось для дружеского жеста.
— Доложу тренеру об этом, — пообещал он, но в его голосе уже не было той стали, что минуту назад, а была усталость, смешанная с обречённостью человека, который понимает, что докладывать бесполезно, потому что я всё равно сделаю по-своему, потому что я всегда делаю по-своему, потому что Рамирес — это синоним слов «проблема» и «талант» в равных пропорциях, и разбавлять эту смесь нечем.
Я хмыкнула — коротко, сухо, как треск ломающейся ветки, — и отвернулась от судьи, снова обращая лицо к толпе, к солнцу, к океану, который катил волны, равнодушный к пьедесталам, но почему-то сегодня особенно громкий, особенно ритмичный, словно вода аплодировала мне на своём языке.
— Второе место занимает Гаррет Уайлд!
И вот он поднялся на платформу — медленно, тяжело, как человек, несущий на плечах мешок с камнями, — и встал слева от меня, на ступеньку ниже, и его челюсть всё ещё ходила ходуном, пережёвывая злость, которую некуда было выплюнуть, и капли воды стекали по его вискам, по его скулам, по его шее, затекая в ямку между ключицами, где кожа была чуть светлее, потому что солнце не добиралось туда даже в самые жаркие дни, — и я, не удержавшись, наклонилась к нему через разделявшие нас сантиметры дерева, через разделявшие нас мили гордости, и сказала, растягивая слова, как ленивый кот растягивает лапы на солнцепёке:
— Не расстраивайся, красавчик, в следующий раз повезёт.
Он дёрнул головой, и капля с его волос сорвалась, полетела вниз, разбилась о дерево платформы микроскопическим взрывом, — а его глаза, карие, глубокие, полыхнули такой яростью, что, будь я из тех, кто боится, я бы, наверное, спрыгнула с пьедестала прямо сейчас, но я не была из тех.
— Пошла ты, — произнёс он одними губами, почти беззвучно, но я прочитала, разобрала по движению рта, по изгибу верхней губы, которая чуть приподнялась, обнажая зубы, — и эти зубы были белыми, ровными, как у акулы, но акулы не обижаются, когда у них отнимают рыбу, а Гаррет обижался, и это делало его живым, уязвимым, почти симпатичным, хотя симпатичным он был всегда, даже когда злился, особенно когда злился.
Я снова хмыкнула — на этот раз чуть длиннее, чуть мягче, — и выпрямилась, возвращая взгляд к судье, который уже держал в руке очередную карточку, прищурившись на неё, будто там было написано что-то, чего он сам не ожидал.
— И третье место занимает Райан Брукс!
Тишина.
Не та тишина, что наступает перед штормом, когда всё замирает в ожидании, и не та, что бывает в библиотеке, где даже страницы переворачивают шёпотом, — а особая тишина, которая возникает, когда назвали имя, а в ответ ничего не произошло: ни шагов по песку, ни приветственного взмаха рукой, ни даже робкого «я здесь», — и толпа зашевелилась, зашепталась, закрутила головами по сторонам, выискивая того, кого объявили, но никто не шёл к пьедесталу, и платформа справа от меня оставалась пустой, одинокой, как забытый на пляже шлёпанец.
— Эм Райан? — произнёс судья, поднося микрофон ближе к губам, и его голос, усиленный динамиками, прокатился над пляжем, отразился от скал, ушёл в океан, где его, наверное, подхватила какая-нибудь волна и унесла к горизонту, потому что Райан Брукс так и не появился.
Я огляделась по сторонам — медленно, пристально, — выискивая в толпе тёмную шевелюру, высокую фигуру, доску под мышкой, но ничего, никого, только незнакомые лица, только фотографы с объективами, нацеленными на пустую платформу, только чайки, которые орали над головой, обсуждая что-то своё, чаячье.
Снова тишина — теперь уже гуще, плотнее, пропитанная неловкостью, — и судья кашлянул, отвёл микрофон в сторону, потёр переносицу пальцем, тем самым жестом, каким люди пытаются отогнать начинающуюся головную боль.
— Что ж, видимо, у Райана случились непредвиденные обстоятельства в который раз, — он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталой покорности, столько привычки к тому, что третий призёр не является на церемонию, что я невольно заинтересовалась: кто этот парень, который стабильно выигрывает и стабильно не приходит за наградой? — Кхм. Поздравляем победителей и расходимся.
Толпа захлопала — сначала неуверенно, сбивчиво, как аплодисменты в театре, где зрители не уверены, кончился ли акт или будет продолжение, — потом громче, бодрее, и кто-то свистнул, и кто-то крикнул «Рамирес!», и где-то на задворках сознания я отметила, что моё имя звучит чаще, чем имя Гаррета, и это было приятно, как первый глоток холодной воды после долгого заплыва.
Я бросила триумфальный взгляд на Гаррета — поверх его головы, поверх его гордости, поверх его сжатых кулаков, — и увидела, как он скрипит зубами, в прямом смысле скрипит, и желваки на его скулах ходят туда-сюда, как поршни, и где-то в глубине его карих глаз плещется нечто, чему я пока не могла подобрать названия: смесь ненависти, уважения и ещё чего-то, тёмного, вязкого, отчего у меня вдруг потеплело под ложечкой, но я запретила себе об этом думать, потому что думать о Гаррете Уайлде дольше необходимого было вредно для здоровья — и для сердца, и для нервов, и для репутации.
Я спрыгнула с пьедестала — приземлилась на обе ноги, согнув колени, почувствовав, как песок пружинит под пятками, — и выдернула доску из песка, что всё это время стояла вертикально, как немой свидетель моего триумфа, и, закинув её под мышку, двинулась прочь от берега, прочь от судей, прочь от Гаррета, чей взгляд я всё ещё чувствовала спиной, — но спине было всё равно, спина привыкла, спина загорела до бронзы и закалилась до стали за те годы, что я отвоёвывала своё место под солнцем, под ветром, под волнами.
— Снова ты подрезала бедного парня.
Голос дяди Джексона догнал меня раньше, чем я успела дойти до тропинки, ведущей от пляжа к парковке, — и я, не сбавляя шага, только скосила глаза в его сторону, увидела его фигуру, прислонившуюся к старому эвкалипту, его руки, скрещенные на груди, его усмешку, запрятанную в усы, но всё равно заметную, как бакен в тумане.
— Дядя! — я изобразила возмущение, хотя возмущаться не получалось, потому что он был прав, а когда Джексон был прав, это бесило больше всего. — Я его первый раз подрезала. Первый! Ты слышишь?
— А до этого? — он отлепился от дерева, зашагал рядом, и его шаги были длиннее моих, так что ему приходилось чуть сдерживаться, чтобы не обгонять, — тот рыжий парень, как его там? Маркус? Майлз? Которому ты сломала траекторию на Большом Пятне в прошлом ноябре, так что он вылетел из соревнований и до сих пор, говорят, боится заходить в воду глубже чем по колено.
— Мэтт, — поправила я, вздыхая, — его звали Мэтт, и он сам подставился, я тут ни при чём.
— А брюнет? — продолжал Джексон, и в его голосе зазвучали те самые нотки, что бывали, когда он рассказывал легенды, — размеренные, тягучие, затягивающие, — тот, с побережья Биг-Сура, который после встречи с тобой переквалифицировался в кайтсёрферы, потому что решил, что так у него больше шансов остаться в живых?
— Тайлер, — я закатила глаза, хотя закатывать глаза на ходу, босиком, по тропинке, усыпанной эвкалиптовыми коробочками, было неудобно, — Тайлер сам виноват, он занял мой пик, все знают, что та скала — моя, я там сижу с десяти лет, и если кто-то суётся на мою территорию тому хана.
— А блондин? — Джексон даже не пытался скрыть улыбку, теперь она расползлась по всему лицу, от уса до уса, от морщинки у глаза до морщинки у другого, — тот, с Гавайев, с которым ты столкнулась на региональных, и он потом сказал журналистам, что ты — «природное бедствие в человеческом обличье»?
— Кай, — я остановилась, повернулась к нему лицом, упёрла свободную руку в бок, доской едва не задев его плечо, — Кая я вообще не подрезала, мы просто одновременно вошли в волну, так бывает, это не подрезка, это стечение обстоятельств.
— Одновременно, — повторил Джексон, и в его глазах цвета выцветшей бирюзы запрыгали смешинки, — ну конечно. Стечение обстоятельств. Как сегодня, да? Ты просто мимо проплывала, никого не трогала, а тут вдруг волна — и ты на ней, и Гаррет Уайлд где-то внизу, под твоей доской, глотает пену и проклинает тот день, когда записался на эти соревнования.
— Ну что же я поделаю, — я пожала плечами, перебросила доску под другую руку, потому что первая начала затекать, и продолжила идти, но теперь медленнее, подстраиваясь под его шаг, — если они такие слабаки? Серьёзно, дядя, если человек не умеет смотреть по сторонам, это его проблема. Океан — не частная собственность, волны — не именные, я не виновата, что я быстрее соображаю, лучше чувствую воду, раньше замечаю тот самый момент, когда надо вставать на доску. Это не подрезка, это тактика. Спортивная тактика. А то, что она оставляет их с носом, — я усмехнулась, — ну, значит, им есть над чем работать.
Джексон хмыкнул так, что клониться к обычным завершению всех наших споров, когда он признавал мою правоту, но не хотел признавать её вслух, — и мы вышли к парковке, где его старый пикап, пахнущий деревом и бензином, ждал нас, подставив солнцу облезлый капот, и я закинула доску в кузов, забралась на пассажирское сиденье, пахнущее табаком, который Джексон никогда не курил, но почему-то всегда пах им, — и захлопнула дверцу, отсекая шум океана, крики чаек, эхо аплодисментов, которые всё ещё звучали где-то на пляже, провожая меня в мой Ковилл.
Пикап, дребезжа всем, что могло дребезжать, а могло в этом кузове практически всё — и болтающаяся цепь, которой Джексон крепил доски, и пустая канистра, забытая после последней поездки на заправку, и ящик с инструментами, который жил своей жизнью, перекатываясь от борта к борту на каждом повороте, — вкатился в Ковилл, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо в те самые оранжевые, розовые, а после в густой синий тона, что я помнила с детства, с вечеров, когда расчёска ходила вниз по моим волосам, а голос Джексона плыл над макушкой, рассказывая легенды, от которых мурашки бежали по коже не хуже, чем от ледяной воды Тихой Бухты декабрьским утром, — и едва мы свернули на Главную улицу, единственную улицу, которая гордо носила это звание, хотя была всего лишь цепочкой домов, вытянувшихся вдоль береговой линии, как ракушки, налипшие на корягу, — я заметила, что у крыльца «Солёного тюленя», нашей местной забегаловки, столпились люди.
Не толпа, нет — в Ковилле не набралось бы достаточно народу на толпу, даже если бы сюда согнали всех, включая младенцев и глубоких стариков, — а именно кучка, горстка, несколько десятков человек, которые, завидев наш пикап, замахали руками, засвистели, заулюлюкали так, что чайки, сидевшие на проводах, снялись и улетели, возмущённо крича на своём чаячьем языке.
— А вот и наша чемпионка! — раздался голос Мариссы, хозяйки «Солёного тюленя», которая стояла на крыльце, уперев руки в бока, и её фартук, вечно испачканный мукой и жиром, развевался на ветру, как боевое знамя. — Скай Рамирес, чтоб тебя акула укусила, ты опять устроила шоу! Мне уже три человека позвонили и сказали, что ты там Гаррета Уайлда чуть не утопила!
Джексон затормозил, заглушил двигатель, и пикап, чихнув напоследок сизым дымком, затих, а я выпрыгнула из кабины, ещё не успев толком коснуться ногами земли, но уже улыбаясь, уже расправляя плечи, уже готовясь к особому ритуалу, который в Ковилле заменял и пресс-конференции, и интервью, и всё то, чего у нас никогда не было, но что нам и не требовалось.