Я и мой путь

— И?

— Кулинарные стримы, — сказала я. — Нет. У меня есть нераспечатанные формы для выпечки, это знак. Рисование — я лет так девять не доставала свой мольберт, это тоже знак. Просто болтать — не знаю, о чём болтать, и это проблема, потому что вроде всегда есть о чём, но стоит мне представить пустой чат...

Я замолчала. Никита отложил телефон и посмотрел на меня — без иронии, без смеха, просто посмотрел.

— Пустой чат — это страшно, — сказал он.

— Это невыносимо, — поправила я. — Страшное я могу. Невыносимое — другое.

Он кивнул. Снова взял вилку.

Я обхватила чашку обеими руками, хотя кофе уже почти остыл.

— Ещё просто разговоры о жизни, — добавила я. — Но это как будто... я не знаю. Слишком легко провалиться. Нет структуры. Я буду говорить полчаса, потом мне станет скучно, потом...

— Потом исчезнешь, — тихо сказал Никита.

Не в укор — просто как факт. Я знала, что он не имел в виду ничего плохого, и всё равно почувствовала, как это слово попадает точно в то место, которое болит.

— Да, — сказала я. — Потом исчезну.

Мы помолчали. Ланс осторожно положил голову на колено Никите — тактика переключилась от умирания к состраданию.

— Мне нужна игра, — сказала я вдруг. — Или что-то, на чем могут фокусировать внимание. Что-то, на что можно смотреть, пока я болтаю. Структура извне, понимаешь? Не я придумываю — оно само идёт, а я реагирую.

— Это умно, — сказал Никита.

— Я иногда бываю умной по утрам.

— Иногда.

Я кинула в него кусочком хлеба. Он поймал — привычка, рефлекс — и скормил Лансу, который, конечно, немедленно сожрал.

— И вот тут у меня всё застряло, — сказала я. — Потому что в какие игры я играла последний раз... мобильные три-в-ряд. Это не то, что люди смотрят.

— Может, и смотрят, — сказал Никита задумчиво.

— Никита! Да ну тебя, ты специально что ли?

— Ладно, не смотрят, — согласился он. — Слушай. — Он помолчал немного, как будто что-то взвешивал. — Я играю в "Мир Танков" не один год. Гордиться тут не чем... То еще издевательство...

Я уставилась на него.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Двенадцать лет. Я помню, как выглядела игра, когда там ещё не было половины механик. Я помню патчи, которые всё сломали, и патчи, которые починили. Я помню карты, которые убрали и вернули. — Он говорил ровно, без хвастовства, просто как человек, который перечисляет факты. — Если тебе нужна игра, в которой рядом есть кто-то, кто знает всё изнутри, — это вариант.

Я молчала секунды три.

— Никита, — сказала я. — Я не умею играть в танки.

— Знаю.

— Совсем. Я даже не знаю, куда там нажимать.

— Знаю, — повторил он с такой же спокойной интонацией.

— И тебя это не пугает? Это же командная игра, а я буду просто всех подставлять.

Он пожал плечами, с непониманием на лице — давая понять, что его это не беспокоит.

— Значит, будет чему учиться.

Вот так. Просто: "значит, будет чему учиться". Как будто это очевидно. Как будто то, что я не умею, — это не приговор, а просто стартовая точка, ноль на шкале, откуда идут в одну сторону.

Я почувствовала что-то неловкое и тёплое одновременно — примерно как когда спотыкаешься на ровном месте, а тебя кто-то подхватывает за локоть прежде, чем ты успеваешь упасть. Никакой драмы, просто рука рядом.

— Это будет катастрофа, — сказала я честно.

— Наверное.

— Я буду делать всё неправильно.

— Поначалу — да.

— И на меня будут орать в чате.

— Возможно. — Он взял телефон обратно. — Но там буду и я.

Вот тут Ланс решил, что хватит ждать, и запрыгнул мне на колени — точнее, попытался запрыгнуть. Мы сидели напротив друг друга. И он ткнулся сначала в мою ногу, потом развернулся, обошёл меня с другой стороны и утвердился лапами у меня на коленях с таким видом, словно это он тут хозяин положения и это его завтрак.

— Ланс, — сказала я.

Он посмотрел на меня снизу вверх огромными тёмными глазами.

Я почесала ему за ухом — он немедленно прикрыл глаза и навалился всем весом, как будто я обязана его держать. Я держала.

И вот, пока я сидела с тёплой собакой на коленях, с остывшим кофе, с Никитой, который листал что-то в телефоне с видом человека, который уже сказал, что хотел, и теперь спокойно ждёт, я поняла, что, в общем-то, уже согласилась. Не объявила об этом, не приняла официального решения, не взвесила все за и против. Просто — согласилась. Где-то между «значит, будет чему учиться» и вот этими вот — лапами на коленях, мокрым носом, тыкающим в ногу, — утром, которое ещё не стало катастрофой.

— Ладно, — сказала я. — Покажи мне, что это вообще такое.

Никита отложил телефон. На этот раз он улыбнулся — не широко, просто уголком рта.

— После завтрака, — сказал он.

— После завтрака, — согласилась я.

Ланс засопел, будто ставил точку.

* * *

Никита включит мой компьютер — просто вот так, как будто это был его и это нормально. Может, для него нормально. Я не спрашивала.

— Садись, — сказал он, хлопнув по подушке моего стула рядом с собой.

Я села. Ланс немедленно попытался влезть между нами, получил вежливое «лежать» и обиженно убрался на своё место у батареи — но смотрел с таким выражением, как будто мы его предали.

— Значит, смотри, — Никита открыл игру, и экран заполнился чем-то, что я могла бы назвать «интерфейсом», только если бы не знала, что это слово обычно означает что-то понятное. Там было много. Очень много. — Это ангар. Здесь у тебя стоит техника. Вот это — прочность, вот это — бронирование.

— Угу, — сказала я.

— Бронирование — это сколько брони на танке. Чем больше, тем сложнее тебя пробить снарядом. Понимаешь?

— Понимаю, — соврала я.

Никита посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Он посмотрел обратно на экран.

— Ладно. Давай иначе. Представь, что танк — это такой... ходячий щит. У щита есть толщина. Если снаряд сильнее, чем толщина щита — он проходит. Если слабее — рикошет, тебе ничего не делают.

— А, — сказала я. — Это я поняла.

— Отлично. Теперь углы. Если щит держишь прямо — его легче пробить, чем если его подставить под углом. Понимаешь?

— А должна? Нет, конечно, — с досадой сказал я.

— Ты говоришь так, будто это самое простое и элементарное для понимания. — Закончила свою мысль я.

Он не вздохнул. Не поморщился. Просто полистал что-то в браузере рядом и показал мне картинку — схема, угол, стрелочки. Потом объяснил про угол бронирования ещё раз. Потом ещё раз, уже без картинки, просто словами.

На третий раз я поняла. Или мне так показалось.

— Окей. Засвет, — продолжил он.

— Засвет — это когда светло?

— Нет. Засвет — это когда тебя видят на карте. Ты засвечиваешь противника или противник засвечивает тебя. Видишь — значит, ты в засвете. И тебя видит вся команда противников.

— Как в прятках?

Никита помолчал секунду.

— Да, — сказал он. — Как в прятках. Только с пушками.

— Понятно.

— Есть зона засвета — радиус, в котором ты можешь видеть врага. Если он дальше — не видишь, даже если он едет прямо на тебя.

— Подожди. Он едет на меня, но я его не вижу?

— Если он дальше зоны — да.

— И я просто... умираю от невидимки?

— Ну, — Никита чуть улыбнулся, — грубо говоря.

— Это звучит нечестно.

— Добро пожаловать в «Мир Танков».

Я откинулась на спинку стула и уставилась в потолок. Потолок был белый и ни в чём не виноватый. В отличие от игры.

Значит, есть броня, которую надо держать под углом. Есть зона, за которой тебя убивают невидимки. Есть ещё, кажется, очки прочности — это сколько раз тебя надо ударить, чтобы ты умер. И ещё что-то про пробитие. И про типы снарядов. И про...

— Ты нормально? — спросил Никита.

— Да. Просто думаю.

— О чём?

— О том, что ты двенадцать лет в это играешь, а я пытаюсь понять это за двадцать минут.

Он пожал плечами.

— Никто за двадцать минут не понимает. Я тебе даю основу. Остальное — практика.

— Практика, — повторила я. Слово звучало как «ты будешь много раз умирать». — Ладно.

Никита переключил что-то в меню, и экран поменялся.

— Тренировочный режим. Там нет живых игроков — только боты. Можно ездить, стрелять, привыкать к управлению. — Он развернул клавиатуру и мышку чуть в мою сторону. — Бери мышь.

Я взяла мышь.

Это была обычная мышь. Я умею пользоваться мышью. Я пользуюсь мышью каждый день — для работы, для всего. Мышь — это не проблема.

Проблемой был танк, который почему-то сразу поехал не туда.

— Подожди, — сказала я, — а где перёд?

— W вперёд, S назад, A и D — повороты.

— А куда смотреть?

— В экран.

— Я смотрю в экран, просто там всё как-то... вращается.

— Это потому что ты одновременно двигаешь мышью и жмёшь клавиши.

— Нельзя разве?

— Можно, просто тогда башня крутится отдельно от корпуса.

Я остановилась. Потом попробовала снова — медленно, только клавиши, без мыши. Танк поехал вперёд. Это было почти как победа.

— Хорошо, — сказал Никита, — теперь направо.

Я нажала D.

Танк поехал направо — и немедленно упёрся во что-то.

— Это забор, — сообщил Никита.

— Я вижу, что забор.

— Просто сдай назад.

Я нажала S. Танк не сдал назад. Или сдал, но не туда — я не очень понимала, куда смотрит его перёд в данный момент, потому что башня к этому времени смотрела куда-то вбок. Я нажала ещё раз. Потом ещё.

Танк стоял смотря в забор. Гордо. Неподвижно. Как монумент.

Никита молчал. Я смотрела на экран. На экране был забор, занимавший примерно девяносто процентов обзора.

— Ну, — сказал Никита.

Пауза.

— Бывает, — закончил он.

И что-то во мне лопнуло — не плохо, а вот так, как лопается что-то сжатое, когда его наконец отпускают. Я засмеялась. По-настоящему, не вежливо — просто потому что это было смешно: я, демонесса с намерением стать стримером, застряла в заборе в первые тридцать секунд тренировки.

— «Бывает», — повторила я сквозь смех, — ты серьёзно?

— А что я должен был сказать?

— Не знаю! Что-нибудь!

— Ты нормально вырулила в целом, — сказал Никита совершенно серьёзно. — Двигалась правильно. Просто угол не рассчитала.

— Я врезалась в забор.

— Со всеми бывает.

— Ты врезался в забор в тренировочном режиме?

— ...Давно это было, но уверен что у меня тоже такое бывало. — сказал он, и я снова засмеялась.

Ланс приподнял голову от батареи и посмотрел на нас с видом существа, которое не понимает шутки, но готово составить компанию если дадут что-то вкусное. Никита подошел к нему почесал его за ухом, и он снова улёгся — довольный.

— Ладно, — сказала я, вытирая угол глаза. — Попробую ещё раз.

— Медленно, — сказал Никита. — Не надо никуда торопиться. В тренировочном режиме некуда торопиться.

Я взяла мышь снова. Подумала. Потом медленно нажала S — сдала назад от забора, — потом A, — развернулась, — потом W, — поехала вперёд.

Танк поехал. Без забора. Просто вперёд, по карте, как будто так и надо.

— Вот, — сказал Никита.

Я не ответила. Смотрела в экран и думала, что объяснять мне, не злясь и не смеясь, — это такая странная вещь. Я ждала чего-то другого. Не знаю, чего именно — раздражения, наверное. Или того фирменного «ну как ты не понимаешь» тоном, которым обычно говорят люди, которым что-то кажется очевидным.

Его не было.

Я переспрашивала про засвет три раза. Он объяснял три раза — каждый раз чуть иначе, как будто искал слова, которые подойдут именно мне. Это было... непривычно. Хорошо непривычно. Как когда ждёшь холодного, а оказывается тёплое.

Танк на экране наехал на небольшой холм и замер на вершине. Вид открывался на всю тренировочную карту — маленькую, пустоватую, с несколькими деревьями и руинами чего-то неопределённого.

— Красиво, — сказала я.

— Это Завод, — ответил Никита. — Одна из карт. В боях она обычно не такая тихая.

— Представляю.

Я представила — и это было странновато: вот эта карта, вот этот холм, и где-то здесь едут люди, которые играют двенадцать лет, а то и больше. И они видят здесь правильные позиции: откуда лучше настреливать, а откуда засвечиваться. А я пока вижу просто холм и красивый пейзаж карты.

Ничего. Буду видеть больше. Наверное.

— Ещё раз про бронирование, — сказала я. — Значит, если я еду передом — меня сложнее пробить, чем если боком?

— Обычно да. Зависит от танка — у некоторых слабое лобовое. Но в целом — да.

— И поэтому надо держать нос к врагу?

— Нос к врагу, — подтвердил Никита, — и не подставлять борта.

— А зад?

— Зад? Это вообще беда. Там брони нет вовсе.

— То есть убегать нельзя?

— Убегать можно, но это риск. Лучше отступать передом — медленнее, зато живёшь.

Я кивнула. Это звучало как жизненный совет, если подумать.

— Ладно, — сказала я, — попробую поездить ещё немного.

— Ездий. Я рядом.

Танк пополз с холма вниз — медленно, осторожно, потому что я ещё не понимала, как он реагирует на уклон. Потом свернул за руины. Потом нашёл ещё один забор и вовремя затормозил.

Я почти ждала аплодисментов за то, что не врезалась.

— Хорошо, — сказал Никита. Не «отлично», не «молодец» — просто «хорошо». Ровно. Как данность.

И я почему-то подумала, что, может, это и есть то, с чего надо начинать. Не с победы. Не с первого места. Просто с — хорошо, что не врезалась. Хорошо, что попробовала. Хорошо, что спросила в третий раз и не стало стыдно.

Может, это и есть «начало».

* * *

Никита уходит — говорит, что полчаса максимум, магазин за углом. Дверь щёлкает. Я остаюсь одна с открытым клиентом, пустым боем и полным ощущением, что сейчас я снова всё сделаю не так.

Ну и ладно. Зато никто не видит.

Жму «В бой».

Первые секунды — я вообще не понимаю, где нахожусь. Карта называется «Побережье», и вроде бы это должно означать что-то красивое, но всё, что я вижу — куча одинаковых домиков, моя голем-машина стоит как дура посреди перекрёстка, и сзади кто-то уже что-то делает. Я разворачиваюсь. Медленно. Очень медленно. Пока разворачиваюсь — в меня прилетает снаряд, потом ещё один. Полоска здоровья падает.

— Окей, — говорю я вслух, просто чтобы слышать хоть какой-то голос. — Окей, двигаемся.

Двигаемся. Въезжаю в куст. Зачем-то. Никита говорил, что в кустах можно прятаться — они дают маскировку. Я сижу в кусте и жду. Из куста ничего не видно. Потом меня находят и убивают.

Матч закончен. Я на предпоследнем месте.

Жму «В бой» снова.

Второй бой получается ещё хуже, потому что я уже думаю, что немного понимаю, что делаю — а это, как выясняется, опаснее, чем вообще ничего не понимать. Я еду куда-то по флангу — Никита говорил про фланг, — нахожу позицию, стреляю. Попадаю. Один раз. Потом поворачиваю не туда, теряю обзор, выезжаю на чужую линию огня и горю в течение пяти секунд.

Матч закончен.

Третий бой я начинаю с тихим, почти медитативным спокойствием. Я знаю, что сейчас умру. Я просто хочу продержаться чуть дольше и понять, от чего именно умру в этот раз. Умираю от артиллерии. Прилетает с неба, я даже не успеваю понять что происходит.

Матч закончен.

Я откидываюсь на спинку кресла. Потолок у нас обычный, белый, с маленькой круглой люстрой. Которую я покупала потому что она управляется с пульта. А потом Ланс его четыре месяца, смена зубов — и, конечно, мой пульт погибает в этой схватке.

Потом думаю о скетчбуках.

У меня их три. Стоят на полке в комнате, я их вижу боковым зрением, если повернуть голову. Большой чёрный, средний в клетчатой обложке и маленький бежевый с тиснёным цветком на обложке — этот я вообще купила в какой-то канцелярии, потому что он был красивый. Все три девственно чистые. Ну, не совсем — в большом есть три страницы: скомканное лицо, два абстрактных пятна и что-то, что должно было быть руками, но стало похоже на водоросли. После этого я закрыла его и поставила на полку.

Рисование длилось три месяца. Точнее — первый месяц я покупала материалы и смотрела ютуб про технику, второй — пробовала и злилась, третий — уже почти не открывала скетчбук, просто иногда брала в руки и ставила обратно. Потом сказала себе «не моё» и успокоилась.

Со стихами было по-другому. Там я продержалась полгода — это мой личный рекорд. Даже публиковала иногда в закрытый аккаунт, куда подписалось человек восемь, включая двух ботов. Стихи были... ну, я не знаю, какими они были. Мне казалось, что иногда получается что-то настоящее. Потом я написала одно, перечитала его через три дня и поняла, что это беспомощно. Не плохо — именно беспомощно, как будто я тянусь за чем-то, до чего не дотягиваюсь, и это видно. Удалила аккаунт. Сказала себе «никому не нужно» и успокоилась.

Курсы дизайна я вообще оплатила. Это был жест доверия к себе — я думала, что если заплачу деньги, то точно не брошу. Прошла два урока. На третьем задание показалось слишком скучным. На четвёртый я не зашла. Потом ещё раз, потом ещё — и в какой-то момент просто перестала думать об этом, и доступ истёк через три месяца, и я получила письмо «ваша подписка завершена», которое немного кольнуло, но недолго.

Каждый раз был момент. Это я сейчас понимаю — лёжа, вернее сидя, в кресле и глядя в потолок. Каждый раз был конкретный момент, когда стало трудно, и я уходила. Не громко, не со скандалом — просто тихо разворачивалась и меняла маршрут своих интересов. Потому что трудно, потому что не выходит, потому что выходит, но недостаточно хорошо, потому что непонятно зачем.

Я поворачиваю голову. Скетчбуки стоят на полке.

Я умерла в трёх боях подряд, даже не набрав ничего приличного ни в одном из них.

Что если здесь так же?

Мысль оформляется медленно, без спешки — как оседает пыль. Что если я загорюсь, потащу Никиту объяснять мне механики, куплю микрофон, поставлю студийный свет — и через три месяца тихо закрою клиент и поставлю его на полку рядом со скетчбуками?

— Что если я снова брошу? — говорю я в пустую комнату. Вслух. Потому что иногда нужно произнести это, чтобы понять, насколько это страшно.

Оказывается — довольно страшно.

Не то чтобы катастрофически. Но неприятно. Как смотреть на себя в зеркало сразу после сна, когда ты ещё не успел стать нормальным.

Я не хочу снова говорить себе "это не моё" или "мне не нравится". Я уже столько раз произносила эти слова, что начинаю подозревать: а вдруг "не моё" — это действительно просто способ не разбираться с тем, что вызывает дискомфорт? Возможно, я действительно ухожу от сложного, а потом придумываю красивое объяснение, чтобы не чувствовать себя демоном без внутреннего стержня?

Потолок молчит. Что характерно.

Что-то тёплое тычется в мою руку.

Ланс пришёл неслышно — он иногда так делает, появляется из ниоткуда и сидит рядом, как будто всегда здесь был. Сейчас он стоит у кресла, морда на уровне моей кисти, и смотрит на меня своими тёмными глазами с абсолютным собачьим пониманием происходящего — то есть с нулевым, зато искренним.

— Чего тебе, — говорю я.

Он толкает нос под мою ладонь.

Я почёсываю его за ухом. Он жмурится. Хвост работает медленно, солидно — не бешеный помпон, а такой степенный маятник.

— Ты бы тоже бросил, — говорю я ему. — Если бы умел что-нибудь бросать.

Ланс облизывает мне запястье и смотрит с выражением, которое у людей читалось бы как "прекрати грузить себя этой ерундой, а лучше меня гладь".

Я смотрю на экран. Клиент всё ещё открыт. Гараж, моя голем-машина стоит там, ждёт.

Страх никуда не делся. Он сидит где-то в районе грудины и не собирается уходить — потому что я не придумала ни одной причины, по которой этот раз должен быть другим. Я та же. Паттерн тот же. Три месяца или полгода — и я снова буду объяснять себе, почему это «не моё».

Но сидеть с этим страхом невыносимо. Это хуже, чем умирать на Побережье от артиллерии.

Я выпрямляюсь. Ланс отходит, устраивается рядом с ногой.

Жму "В бой".

* * *

Я горела.

Не метафорически — ну, не только метафорически. На экране мой «Рейнджер» в очередной раз медленно и торжественно превращался в груду металлолома где-то в кустах на карте «Побережье», и система бесстрастно сообщала: «Уничтожен». Секунды три я смотрела на надпись. Потом на статистику. Потом снова на надпись.

Третий бой подряд.

В первом я выехала не туда и словила арту в борт ещё в первую минуту. Во втором пыталась делать всё правильно — ехала за кем-то, пряталась за домиком, — но в итоге оказалась одна против двух и ничего толкового не сделала. Третий был просто стыдом. Я тупо встала на горке и меня снесли.

Нулевой урон. Три боя. Нулевой урон.

Я откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок. Ланс засопел у моих ног — он уже минут сорок спал, свернувшись калачиком на своём коврике, и выглядел совершенно безмятежным. Хорошая жизнь у собаки. Лёг — поспал. Никаких танков.

Из коридора послышались шаги, потом звук открываемого холодильника, потом опять шаги. Никита появился в дверях с кружкой чая и глянул на экран. Потом на меня. Потом снова на экран.

— Ну как?

— Горю, — сказала я.

Это прозвучало как-то слишком ровно. Без эмоций. Просто констатация факта. Никита, кажется, почувствовал что-то такое в моём голосе, потому что не засмеялся и не сказал «ну бывает». Просто кивнул и поставил свою кружку на стол.

— Сильно?

— Три боя, нулевой урон.

— Ого.

— Ага.

Пауза. Я снова посмотрела на экран — там уже мигало предложение выбрать бой. Я его закрыла.

— Никит.

— М?

Я не сразу поняла, как сформулировать. Это был не совсем игровой вопрос — или совсем не игровой, если честно. Я смотрела на статистику своего аккаунта: ноль боёв, ноль побед, ноль урона. Потом вспомнила, что у него там — двенадцать лет и тысячи и тысячи боёв. Целая жизнь в одной игре.

— Как ты играешь в одно и то же двенадцать лет? — спросила я наконец. — И не бросаешь?

Никита не ответил сразу. Это был хороший знак — значит, не собирался отделаться первым, что пришло в голову. Он взял кружку, сделал глоток, поставил обратно. Ланс во сне дёрнул лапой — наверное, его сны были интереснее, чем мои бои.

— Не знаю, — сказал Никита наконец.

Я повернулась к нему.

— Серьёзно?

— Серьёзно. — Он чуть пожал плечами. — Просто нравится. Иногда надоедает — тогда не играю пару недель. Потом опять нравится.

Я ждала продолжения. Продолжения не было.

— И всё?

— И всё.

— Ты не думаешь... — я запнулась, подбирая слова, — ...зачем? Что ты из этого получаешь? Что ты хочешь доказать или там достичь?

Никита смотрел на меня с лёгким удивлением — не обидным, просто таким, как будто я спросила что-то, что ему никогда в голову не приходило.

— Нет, — сказал он. — Не думаю. Просто играю.

Я замолчала.

Просто играет. Двенадцать лет — просто играет. Когда надоедает — делает паузу. Потом снова. Без смысла, без большой цели, без ответа на вопрос «зачем». Я попыталась представить себя на его месте и не смогла. У меня всегда был смысл — или я его искала, или я его придумывала, или я решала, что его нет, и уходила. Рисование: хотела научиться делать красиво, не получалось быстро, значит, не моё. Стихи: казалось, что если не гениально, то и незачем. Курсы дизайна — там вообще была конкретная цель, конкретная программа, конкретный момент, когда я поняла, что это не то, чего я хотела на самом деле, и бросила.

Смысл. Мне всегда нужен был смысл. А когда он не находился или оказывался не тем — я исчезала.

Я не сказала этого вслух. Просто сидела и смотрела на тёмный экран монитора, где отражалась я сама — рога чуть набок, крылья сложены, вид немного потерянный.

— Садись, — сказала я.

Никита поднял бровь.

— Покажи, что я делаю не так.

Он пересел на соседний стул — тот, что обычно стоит у стены и используется как вешалка для его толстовок. Кинул толстовку на кровать, придвинулся. Я включила новый бой.

— Смотри на мини-карту, — сказал он. — Куда идёт основная масса?

— Вот сюда, — я ткнула пальцем в экран.

— Значит, ты идёшь туда же. Пока ты одина — ты уязвима. В кулаке — другое дело.

— Я пробовала идти за другими. Они все разбегаются.

— Разбегаются, потому что каждый читает карту по-своему. Ты смотри не на тех, кто уже едет, а на тех, кто будет там через полминуты.

Я не очень поняла, но кивнула и поехала.

Карта называлась «Калиновка». Открытое поле, деревня посередине, два направления. Никита не говорил много — бросал короткие фразы, пока я ехала: «Кусты справа, встань», «Не высовывайся, у него засвет», «Дай ему выехать первым». Я слушала и делала. Или пыталась делать.

Где-то на пятой минуте я нанесла урон. Первый за вечер. Триста единиц — ерунда, но система показала попадание, и я непроизвольно выдохнула.

— Есть, — сказал Никита.