Двуликие: Дева Огня

Спустя четверть часа владыка спустился в Чертог Отголосков – скрытое в самых недрах скалы святилище, о существовании которого знали исключительно правители Пепельных Земель. Здесь отсутствовали окна и вычурная роскошь верхних ярусов. Пространство давило абсолютной, выверенной пустотой.

В центре вырубленного в граните зала возвышался круглый стол из цельного куска вулканического стекла. По краям столешницы высились два массивных зеркала, чья глухая гладь жадно поглощала редкие отсветы факелов. Третье, принадлежавшее Рунверу, устилало пол россыпью мертвых осколков.

Кайрос шагнул вплотную к монолиту. Удлинившимся на миг острым когтем он небрежно полоснул себя по запястью, стряхивая дымящиеся капли крови в выемку по центру стола.

Древняя магия отозвалась немедленно. Гладкая поверхность двух уцелевших зеркал пошла вязкой рябью, вспенилась и полыхнула изнутри. В левом заклубился удушливый багровый дым, из которого проступило суровое, по-хищному притягательное лицо Моррака, князя Жарокрова. В правом золотым пламенем вырисовался силуэт Доргара, владыки Ашгара.

Оба правителя выглядели мрачнее грозовых туч, их взоры полыхали нескрываемой тревогой, опасно граничащей с гневом. Тысячелетие власти над смертными размягчило этих некогда великих воинов. Они забыли вкус настоящей войны, обросли жиром самоуверенности и теперь тряслись над своими тронами.

– Мы ждем твоих указаний, владыка! – без лишних приветствий прорычал Моррак. – Пробуждение Аскарота и явление Огненной Девы сотрясли основы мироздания.

Его грубый бас, искаженный пространственными арканами, прозвучал как рокот каменного оползня.

– Рунвер лихорадит! Чудовищный всплеск магии до предела истончил Завесу, а твари леса устроили кровавую грызню с Двуликими у наших границ. Нам как никогда нужна железная хватка и сильные правители, а ты отдаешь власть над Рунвером оступившемуся предателю?!

– Вейрон заслужил гнев Аскарота за свой мятеж, – вкрадчиво, с явным напряжением перехватил слово Доргар. Увесистые перстни на его пальцах нервно звякнули. – Но добровольно отдать корону тому, кто разделил ложе с Двуликой?! Это грязное клеймо для всей империи! Особенно сейчас, когда магические вспышки грозят уничтожить Завесу.

Верховный неспешно обвел собеседников холодным, подавляющим взором, наслаждаясь трусливым трепетом бессмертных полководцев. Насколько же они измельчали, если всплеск истинной силы заставил их задыхаться от первобытного ужаса.

– Вейрон оказался тщеславным слепцом, – сдержанно произнес Кайрос. – Аскарот не щадит тех, кто не считается с его волей и покушается на то, что принадлежит ему.

– А Дева... – тут же вскинулся Моррак. – Она пришла в себя?

– Мирослава жива и по-прежнему в моей цитадели, – стальным тоном ответил Верховный.

Из зеркала Жарокрова вырвался сноп негодующих искр.

– Так покажи ее нам! – потребовал Моррак, ударив кулаком по своему столу, отчего в Чертоге пошла звуковая волна. – Грядет Ритуал Очищения. Приведи ее на собрание.

– Моррак прав, – поддержал Доргар, сузив хитрые глаза. – Если она действительно предсказанная Огненная Дева, мы обязаны лично убедиться в ее мощи.

Кайрос едва заметно скривил губы. Князья даже не представляли, насколько близко подошли к краю. Окажись девчонка сейчас в их дворцах, одно хаотичное колебание ее настроения выжгло бы половину стражи и оплавило хваленые троны. Вейрону невероятно повезло, что весь свой запал полукровка потратила на пространственный переход и угодила в магическую ловушку.

– Девы не будет на Ритуале Очищения, – ледяным тоном отрезал Верховный. – И само собрание переносится на семь дней.

– Что?! – в один голос возмутились князья.

– Ты не смеешь прятать ее от нас! – взревел владыка Жарокрова.

– Я смею все, – голос Кайроса упал до угрожающего шепота, заставив пламя в зеркальных рамах пугливо прижаться к краям.

Воздух в Чертоге Отголосков сгустился до состояния жидкого свинца. Владыка позволил малой частице своей сути просочиться сквозь пространственный барьер. Моррак и Доргар синхронно поперхнулись, ощутив на своих глотках фантомную хватку драконьих когтей.

– Вы забываетесь, князья, – чеканя слова, продолжил Кайрос. – Мертвый дурак приковал девчонку к жертвеннику и пустил ей кровь. Она истощена и отравлена страхом. Дева останется в покоях, пока полностью не исцелится.

Доргар поджал губы, не решаясь спорить с неумолимой логикой главнокомандующего. Зато уязвленный Моррак решил вернуться к своему главному доводу, тщетно пытаясь сохранить остатки гордости.

– Допустим! – рыкнул правитель южных пределов. – Но лорды Рунвера в ярости! Они готовы поднять бунт против нового князя! Рейгар – ходячее недоразумение на престоле!

– Предателя следовало казнить на глазах у всей империи, а не возвышать, – встрял Доргар. – Убей его и отдай рунверские земли кому-то из достойных!

Кайрос смерил полководцев взглядом, полным глубочайшего презрения. Поразительно, как бессмертие обостряет инстинкты выживания, напрочь стирая способность к стратегическому мышлению.

– Вы рассуждаете как отупевшие мясники, а не мудрые властители судеб, – процедил Верховный, опирая ладони о холодный камень. – Рейгар – отец Девы. И каким бы жалким клятвопреступником он ни являлся, в девчонке сохранились человеческие слабости. Она соткана из упрямства, обиды и никчемной жалости. Убейте Рейгара – и вы получите неуправляемый вулкан, который разорвет наши планы в клочья.

Князья притихли, напряженно переваривая услышанное.

– Казнить Рейгара сейчас – преступная глупость, – Кайрос выпрямился, возвышаясь над столом. – Смертные привязаны к своим жалким чувствам. Любовь, долг, родство – это прочнейшие кандалы из когда-либо созданных. Нам нужна ее лояльность. Она не встанет на нашу сторону, если мы начнем с убийства Рейгара. Дева строптива, но в ее венах – кровь Аскаров. Мы обязаны направить ее ярость в нужное нам русло.

Кайрос сделал короткую паузу, позволяя своим словам осесть в головах правителей.

– Возведя Рейгара на трон, я убил сразу стаю зайцев. Лорды Рунвера ненавидят его. Он окружен врагами и зависим от моей воли. И пока я сохраняю ему жизнь, девчонка будет повиноваться мне… из благодарности, а не страха.

В глазах Доргара мелькнуло невольное восхищение. Моррак глухо зарычал, признавая правоту Верховного. И только Кайрос мысленно усмехнулся, вспоминая всю широту «благодарности» Огненной Девы, когда он озвучил ей условия сохранения жизни Рейгара.

– Ты уверен, что древнее пророчество не лжет? – задумчиво спросил Доргар, перебирая массивную цепь на своей широкой груди. – Больше тысячи лет миновало с тех пор, как мы услышали его впервые.

– Дева пробудила Аскарота. Какие еще вам нужны доказательства? – надменно поинтересовался Верховный.

– Ты слышишь его? Чувствуешь силу Аскарота? – Князь Жарокрова прищурился, чуть склонив голову.

– Я всегда его слышал, – благосклонно кивнул Кайрос. – Аскарот не утратил свои разум и мощь, если ты об этом, Моррак. Вейрон усомнился в его могуществе, и где он сейчас?

– Когда тень Аскарота накрыла Рунвер, я ощутил магическую волну такой силы, что рухнул на колени и едва не выгорел изнутри, – поспешил объясниться князь. – Не представляю, как ты выдерживаешь…

– Когда-то они были единым целым, – вставил Доргар, не дав суверену договорить. – Кайрос ждал пробуждения Аскарота сотни лет…

– Что не мешало ему управлять нашими драконами, – перебил его Моррак.

– Довольно пререканий! – оборвал обоих Верховный. – Вы укрепите границы. Удвоите дозоры. Приструните своих наместников. И будете ждать приказа, – тон владыки Пепельных Земель не терпел возражений. – И, может быть, через неделю вы увидите ту, что откроет путь в Аскарию.

Не ожидая их согласия, Верховный провел ладонью над кровавой выемкой. Багровое и золотое пламя в зеркалах разом погасло, уступая место непроглядной черноте.

Чертог Отголосков вновь погрузился в безмолвие. Кайрос остался один во мраке, вслушиваясь в мерный гул подземных тектонических плит.

Он виртуозно скармливал им ложь. Затыкал рты мнимой заботой о «лояльности» девчонки, хотя сам прекрасно осознавал, что полукровка никогда не проникнется преданностью к Аскарам.

Более того, Кайрос отлично знал, что князья не хотят возвращаться в Аскарию. Они жаждали одного – воссоединиться с драконами и окончательно утвердить свое господство над этим миром. Но для этого необходимо соединить реликты и сорвать печати, а девчонка... она идеально подходила на роль жертвенного тигеля.

Кайрос смежил веки, ощущая хтоническую усталость. Он властвовал над этими землями, играл чужими судьбами, двигал континенты, но временами бремя абсолютного знания весило больше самой Огненной Горы.

Князь мысленно потянулся наверх, сквозь толщу мрамора, базальта и защитных арканов. Его сознание змеей скользнуло в собственные покои, безошибочно находя знакомую искру.

Она металась. Дерзкая, яркая, переполненная страхом и нерастраченной злобой. Он физически ощущал биение ее пульса, чувствовал исходящий от нее запах тревоги и тщетной надежды.

На губах владыки сама собой возникла предвкушающая усмешка.

«Отдыхай, Дева, – подумал он, неспешно поднимаясь по высеченным во тьме ступеням. – Набирайся сил. Прячь свои смехотворные дары. Ибо когда эти два дня истекут, я выпотрошу твою душу, переломаю смертную волю и выжгу из тебя всю человеческую жалость. Дотла».

Кайрос шагнул к выходу из Чертога, направляясь к подземным горнилам, но тяжелая плита на пороге застонала, пропуская гостя. Тьма шевельнулась, исторгнув высокую фигуру, затянутую в глухую броню из вываренной кожи и черного шелка. Единственный Аскар, чье появление в этих глубинах дозволялось личным указом правителя Пепельных Земель.

Магистр Тайного Сыска, высший инквизитор Ксавьер преклонил колено, покорно опустив голову. Глубокий капюшон опускался до самого подбородка, полностью скрывая его лицо. Он вряд ли мог что-либо видеть сквозь плотную черную ткань, но этому существу и не требовалось обычное зрение: он считывал мир сквозь пульсацию чужой крови и тончайшие колебания магии.

– Владыка, – голос магистра прозвучал как шорох пепла по могильной плите. – Я бы не посмел потревожить тебя в Чертоге Отголосков, если бы Купели Эха в столице не сошли с ума.

Кайрос замер. Зрачки владыки вытянулись в хищные вертикальные щели, улавливая малейшее движение воздуха. В Клинграде, в глубоких казематах сыска, инквизиция веками отслеживала малейшие колебания энергетического фона планеты с помощью гигантских сосудов, наполненных заговоренной ртутью. В эту массу еще на заре основания Клинграда, когда Аскары возводили столицу на руинах прежнего мира, инквизиторы добавили кровь первых человеческих бунтовщиков и вожаков, пытавшихся сопротивляться новой власти. Настроенные на генетический код порабощенного народа, Купели чутко реагировали на любые аномалии.

– Говори, Ксавьер, – ледяным тоном приказал Верховный.

– Меньше четверти часа назад ртуть в главной Купели закипела, плюясь серебряной пеной, – взволнованно сообщил инквизитор, не поднимая головы.

Его дыхание все еще оставалось прерывистым, а от ткани плотного плаща отчетливо тянуло сыростью и гарью людских земель – неизбежная плата за пространственный переход. Чтобы преодолеть барьеры между Клинградом и цитаделью за считаные минуты, инквизитору пришлось выжечь добрую половину собственного резерва силы.

– Жидкий металл мгновенно застыл, покрывшись сеткой глубоких темных разломов. Это была магия Разорванного Звена Воли, владыка. Древний, чистый импульс человеческого реликта, который наши ищейки безуспешно искали на протяжении многих веков.

Сигилы на плаще Ксавьера зашипели, впитывая невидимый жар. На черной ткани проступили влажные пятна, а кожа инквизитора покрылась испариной. Мощь Кайроса, несущая в себе первородный огонь Аскарота, предупреждающе скользнула по залу.

– Где произошел всплеск? – сосредоточенно уточнил князь. – В каком из городов?

– В том-то и безумие, владыка, – в голосе магистра впервые проскочила едва уловимая дрожь. – Импульс выявлен за пределами обитания смертных. Он вспыхнул и тут же погас в самом сердце Пояса Завесы. На границе Черного Леса, близ уничтоженного Тиходолья.

Кайрос нахмурился, и пепельная дымка вокруг него сгустилась до состояния грозового облака. Расклад сил казался ему абсурдным. Разорванным Звеном Воли мог обладать только обычный человек, полностью лишенный магии, но ни один смертный без княжеской метки не способен выжить в Завесе и пяти минут. Исключением из многовековых правил стал наглый деревенский мальчишка, увязавшийся за его Огненной Девой и посмевший касаться ее своими грязными руками.

Кайрос не задумывался, как назойливому человеческому отребью удалось пересечь Завесу и остаться в живых, но не исключал того, что его чудесному спасению поспособствовала пробуждающаяся магия девчонки, коей она неосознанно с ним делилась. Князь успел на себе ощутить ее нестабильное и непредсказуемое влияние, способное как исцелять, так и оставлять глубокие ожоги. Так что данная версия вполне вписывалась в общую картину.

Однако мелькнувшее в мыслях предположение, что самый неуловимый реликт мог попасть в руки голодранца с кряждарских окраин, с трудом укладывалось в его голове и вызывало брезгливое отторжение.

– Это еще не всё. – Ксавьер протянул ладони. На его затянутых в перчатки пальцах заплясали изумрудные искры – холодное сияние, чуждое Пепельным Землям. – Энергия Звена не была чистой. В момент вспышки к ней примешался след магии Ключа Двуликих.

Кайрос молчал, хладнокровно анализируя новые тревожные факты. Выводы напрашивались сами собой, выстраиваясь в четкую логическую цепь. Хранители двух реликтов не просто так столкнулись в Черном Лесу. Они действовали сообща. Хранитель Звена и двуликие выродки вступили в сговор, объединив свои артефакты. Две сломленные расы нашли общий язык в своей ненависти к завоевателям. С одной стороны, – отчасти ожидаемо, но с другой – самонадеянно и безумно глупо.

Предсказуемые кривляния земляных червей перед неминуемой смертельной агонией. Как же скучно…

– Владыка? – Магистр сыска покорно ждал приказа. – Направить карательные легионы Жарокрова в Черный Лес?

– Нет, – властно отрезал Кайрос. – Оставь эту тайну между нами, Ксавьер. Перекрой своими ищейками все выходы из Завесы в Пепельные Земли. Объяви скрытую охоту.

– Будет исполнено, владыка, – Инквизитор коротко поклонился и беззвучно растворился в темноте, словно его здесь никогда и не было.

Глава 3

Мрак пах прелым листом, болотной жижей и горькой гарью.

Дамир блуждал в лабиринте собственного разума, не в силах отыскать границу между явью и удушливым маревом лихорадки. Время утратило привычный бег, сплетаясь в запутанный узел. В измученной памяти метались бессвязные, рваные осколки тех мгновений, когда мир вокруг полетел в бездну. В ушах звенел треск ломающихся бревен, утробный рев ворвавшихся в долину тварей и отчаянные крики Двуликих, сквозь которые слышалось затихающее обещание Миры вернуться…

Ему снился отец.

Белозар сидел посреди их старой бревенчатой избы. За крошечным оконцем, покрытым морозными узорами, завывала зимняя вьюга. В очаге весело потрескивали сосновые поленья, наполняя комнату ароматом смолы и сушеных трав.

Отец, низко склоняясь над грубым верстаком, неспешно правил старый охотничий нож. Оселок с тихим шуршащим вздохом скользил по потемневшему лезвию, снимая налет времени и обнажая матовый срез. В такт этому движению пламя в очаге пригибалось к углям, точно выражало почтение древнему металлу.

– Сталь, сынок… – не поднимая головы, тихо заговорил Белозар, и его голос смешивался с воем метели за окном. – Она глупа. Ей все равно, кого резать – лесного зверя в силках или кусок мерзлого хлеба. Но этот клинок помнит другие времена. Времена, когда люди держали небо на своих плечах, а не ползали в ногах у Аскаров.

Дамир подошел ближе, ощущая, как отцовское присутствие заполняет комнату, прогоняя холод и привычный страх.

– Зачем ты правишь его сейчас, отец? – спросил он, глядя на витую рукоять, скрытую под потрескавшимся деревом. – Время охоты давно закончилось, да и лесные тропы напрочь замело.

Белозар прервался. Оселок замер на лезвии. Мужчина поднял голову, и Дамир невольно содрогнулся: глаза отца, обычно добрые и уставшие, теперь отливали глубокой мудростью и предупреждением.

– Охота только начинается, Дамир, – веско обронил он. – Когда мир рухнет, а первородный огонь побежит по корням, этот нож станет твоей опорой. Помни: воля не гнется под весом золота или драконьей чешуи. Смертный силен не тогда, когда у него много зубов во рту или крыльев за спиной. Смертный силен своим отказом подчиняться. Если придет беда, если сожгут твой дом – не смей опускать взор. Держись за рукоять. Этот клинок пьет твою ярость, но возвращает ее стократ. Стань тверже скалы, и тогда огонь обратится в холодную золу.

Широкая мозолистая ладонь опустилась на плечо Дамира, даруя кратковременный покой. Но тепло продлилось недолго. Кожа Белозара начала стремительно грубеть, покрываясь глубокими серыми трещинами, напоминая вековую дубовую кору. Пальцы вытянулись, суставы разбухли деревянными наростами, превращаясь в толстые, узловатые корни. Стены избы с треском осыпались трухой, и прямо из разверзнувшейся черноты с оглушительным скрежетом хлынули сплетения вековых стволов.

Дикий лес прорастал сквозь гниющие доски пола, обвивая ноги цепкими побегами и затягивая в непроглядные недра. И посреди этих вздымающихся ветвей вместо отцовского лица проступил лик разгневанного владыки чащобы – самого Лесовика, чьи очи полыхали безудержной яростью.

Дамир хотел закричать, но из пересохшего горла вырывался только сиплый хрип.

Следом за лесным кошмаром его вдруг окутала мягкая, вкрадчивая прохлада, перенося сознание на следующий виток повторяющегося бесконечного сна. До слуха доносился ласковый, едва различимый шепот, пытавшийся пробиться сквозь ярость лесного безумия. Нежные пальцы касались воспаленной кожи на висках, унимая нестерпимый жар, стирая холодную испарину.

Сквозь зыбкую пелену Дамир силился разглядеть лицо той, чьи медные пряди скользили по его щекам и груди, оставляя едва уловимый аромат дикой мяты и разогретой хвои. Память упрямо подбрасывала образ родных зеленых глаз, заставляя Дамира судорожно глотать рвущийся из груди воздух и ловить ускользающее прикосновение.

– Мира… – беззвучно шевелились сухие губы. – Ты здесь? Не уходи…

Но стоило девушке наклониться ниже, как надежда обращалась в первобытный ужас. На бледном вытянутом лице тускло мерцали угольно-черные глаза с белесыми зрачками. Тонкие серые губы приоткрывали острые клыки, а длинные пальцы заканчивались темными вытянутыми когтями.

Стриг. Дамир узнал это существо без труда. В детстве, когда отец уводил его за собой на охоту, ему уже доводилось встречать подобных созданий. Они бесшумно проскальзывали в глубоких тенях между соснами, мелькая бледными пятнами среди хвойного лапника. Стриги никогда не приближались к Белозару и его сыну, обходили стороной, но Дамир помнил их пристальные немигающие взоры, следившие за ними из-за поваленных буреломом стволов.

И вот теперь одно из этих порождений лесной чащобы нависало прямо над ним. Жестокий обман чужеродного присутствия, подменивший собой тепло любимых девичьих рук, отозвался в груди острой, невыносимой болью. Горькое понимание, что Миры нет рядом, сдавило грудь железным обручем, заставляя задыхаться и падать в новый круг лихорадочного беспамятства.

Дамир помнил гнев и бессильную ярость, когда Ингрид увела Миру в Вечевую Кущу, а удерживавшие его древесные путы начали стягиваться все сильнее, до крови впиваясь в кожу, дробя суставы и пуская теплую кровь по предплечьям. Яромир и Рада отчаянно пытались помочь ему освободиться, исступленно рубили проклятые змеиные кольца, ломая ногти и пытаясь распутать узлы. Но корни разрастались только быстрее, с сухим щелканьем вытягивали новые усы и грубо отбрасывали защитников прочь.

А потом мир снаружи содрогнулся. За стенами избы раздался оглушительный грохот и истошные крики Двуликих. Яромир, не мешкая, схватил топор и вместе с Радой бросился наружу, в самое пекло боя.

Дамир остался один в опустевшей горнице, заполнявшейся фиолетовым дымом. Животный страх за Миру, заглушивший боль в вывернутых суставах, заставил его выгнуться дугой, извернуться и дотянуться кончиками пальцев до отцовского клинка на поясе. Влажные окровавленные пальцы соскальзывали с рукояти, плечо сводило мучительной судорогой, но он все же сумел перехватить оружие и наотмашь ударить по живым оковам.

Стоило лезвию соприкоснуться с путами Двуликой, как удерживавшие его на весу корни зашипели, обуглились и бессильно расползлись. Дамир всей тяжестью рухнул на пол. В тот же миг доски под ним с громким скрежетом проломились, и парень полетел вниз, в кромешную сырую тьму. Последнее, что он запомнил и успел почувствовать, – как чьи-то сильные, когтистые руки подхватили его из темноты и потащили прочь от рушившейся избы…

А затем пришла глухая, беспросветная тишина.

Пыльный, едкий жар погибающей долины сменился могильной прохладой влажной земли, запахом векового мха и гниющего торфа. Больше не было ни криков, ни грохота – только глубоко под землей мерно, размеренно пульсировала древняя сила, точно само сердце леса билось в такт его затихающему пульсу.

Бесконечная звенящая пустота длилась целую вечность, став своеобразной границей, бережно отсекающей кошмары прошлого от реальности. Дамир возвращался к яви мучительно долго, точно его сознание пробивалось вверх сквозь толщу застывающей смолы. Он восходил из беспамятства по крупицам, преодолевая сопротивление израненного тела.

Первыми вернулись звуки – шуршание сухого камыша и далекий плеск воды. Чуть позже проступила боль: каждое сочленение, каждый сустав ныли от тупой ломоты.

Когда веки наконец приоткрылись, серый полумрак не принес облегчения – перед глазами долго плыла мутная взвесь, прежде чем очертания окружающего пространства обрели четкость.

В легкие хлынул сырой, промозглый воздух, пропитанный испарениями торфа и болотного газа. Дамир лежал на жестком настиле из сухих стеблей камыша и шкур лесных зверей. Над головой высился купол полутемного шалаша, искусно сплетенного из гибких ивовых ветвей, скрепленных подсохшей глиной. Через узкие щели в дверном проеме пробивался блеклый зеленоватый свет.

Превозмогая слабость, Дамир приподнялся на локтях и заглянул в темнеющий зазор между прутьями. Снаружи простиралась зловещая, заросшая вереском трясина. Поверхность стоячей воды затянула радужная маслянистая пленка, над которой то и дело вздувались и с тихим шлепком лопались крупные пузыри ядовитого газа.

Из мутных глубин на Дамира уставились десятки светящихся глаз.

Первыми из-под плотной ряски бесшумно вынырнули бледные, заостренные лица мавок – изящных речных дев с длинными мокрыми волосами и оскаленными игловидными зубами.

Следом показались болотники – грузные, бесформенные твари, вылепленные из черного ила и слежавшегося торфа. На их плоских безносых мордах зияли широкие щели ноздрей, жадно ловившие воздух, а вместо пальцев тянулись узловатые, покрытые синеватой плесенью корни. Сквозь трещины в кожистой броне сочилась зловонная слизь, а на плечах паразитировали ядовитые грибы и пучки жухлой осоки.

Вся эта голодная нечисть жадно принюхивалась, улавливая запах живой плоти. Однако приближаться к островку с шалашом они не решались.

На главном рубеже суши, посреди чахлых берез, бесшумно перемещались громадные тени волколаков. Звери несли стражу, глухо рыча на каждую тварь, посмевшую выставить морду из зловонной жижи.

Циновка у входа зашуршала. В шалаш скользнула высокая, гибкая фигура.

Перед ним предстала та самая девушка из его кошмарных повторяющихся по кругу видений. В руках она несла глиняную чашу с дымящимся отваром, от которого тянуло хвоей и горькими кореньями. На ней красовались одежды из грубо выделанной кожи и темной шерсти, перехваченные тонкими кожаными ремешками. Лицо незнакомки, лишенное румянца, напоминало серый речной камень, а копна растрепанных медно-рыжих волос падала на узкие плечи.

Она посмотрела на Дамира своими жуткими глазами, и ее клыки слегка обнажились в подобии улыбки.

– Очнулся, – голос лесного стрига прозвучал как шорох сухой осоки на ветру. – Хозяин Леса беспокоился, что ты никогда не проснешься.

– Где я? – Дамир попытался сесть, но тело отозвалось такой резкой болью, что он глухо застонал, падая обратно на шкуры. Запястья, иссеченные глубокими рваными рубцами от древесных пут, горели неостывающим огнем. Раны покрывали примочки из холодного влажного мха.