Цинь поет небесам о печали
Был человек – и человека нет.
Снова вспышка.
– Как… как это случилось? – Цзисину кажется, что он кричит во весь голос, но на самом деле – шепчет, едва размыкая губы.
Чжао Чэньбо сидит боком на перилах балкона, прямо под хлещущими струями дождя, до судорог в мокрых пальцах сжимая меч, и слезы на его лице тут же смывает ливнем.
– Я не знаю! – почти рыдает он, и голос срывается на взвизг. – Я не успел! Когда я догнал их, все было кончено! Под завалом спасать уже было некого!
– Но кто?! Кто мог… почему ты был не с ними?! Ты должен был их охранять! Ты должен был!..
Онемение перекрывает и ярость, и боль. В ушах шумит.
– Они возвращались с концерта обычным путем. Никто не сунулся бы в бывший Далян по своей воле! Я не!.. Там же бури… Там… Наверное, они пытались оторваться, была погоня, их схватили, я не… Я собирался догнать их позже! Они не были одни, ты знаешь?! – снова взвизг, клокочущие в горле хрипы. Так ветки царапают по стеклу, так скрипит старый дощатый пол, так… О чем он думает, боги, о чем… – Я сразу не понял, что они свернули с дороги! Я даже подумать не!.. Я не мог, я!..
Чжао Чэньбо лезет в поясную сумку, руки трясутся, меч опасно гудит, почти выскальзывает на пол. Наконец выдергивает гарнитуру – из тех, понавороченней, с моноклем для съемки. Монокль погнут, стекло треснуло; сбоку мигает зеленым пластинка – юйцзянь. Точно, юйцзянь, сдались заклинателям обычные флешки…
– Забери и спрячь. Никто не должен увидеть запись, ты слышишь? Никто! Я… я посмотрел, и я не должен был, и тебе отдавать не должен, и… – Чжао Чэньбо ругается, вытирает лицо рукавом – бесполезно. – Я хотел бы забыть то, что увидел, но уже не смогу. Отдавать ее тебе – очень плохая идея, знаю, я должен был просто уничтожить ее, но…
Цзисин сам не замечает, как рывком подается вперед, прямо под дождь, как выхватывает гарнитуру у отшатнувшегося заклинателя, – приходит в себя, только почувствовав, как впивается в мякоть ладони мокрый, холодный пластик.
Чжао Чэньбо смотрит на него еще одно долгое мгновение: льется по лицам вода, липнут к коже волосы и одежда. Затем улыбается дергано, словно и сам уже мертвец:
– Но вы бы меня не простили. Оба. Прощай. – И прыгает в грозовую тьму, лишь слышится свист лезвия меча, рассекающего воздух.
Конечно, Цзисин посмотрел эту запись – столько раз, что сбился со счета. У его ноутбука не было разъема под юйцзянь, но приятель Чжао Чэньбо помог в свое время найти переходник.
Вероятно, смотреть не стоило. Вероятно, Цзисин обеспечил себя кошмарами на всю оставшуюся жизнь. Вероятно, он бы не зациклился так, не знай, что случилось с Тяньху на самом деле. Вероятно…
Звуки сбегали со струн горной лавиной. Каждый – как камень, грозящий проломить голову, как камни, сыпавшиеся с потолка той пещеры.
Только сейчас Цзисин до конца осознал, что играет. Что играет снова.
Видео запускается с чуть слышным щелчком. Он видит пещеру: мрачные низкие своды, в дальнем углу сбились в кучу музыканты, в центре стоит Вэй Тяньху, и гуцинь парит перед ним, как в старинных легендах, и пальцы летают по струнам, извлекая странные, страшные звуки, полные отчаяния, скорби, тоски – и гнева. Вокруг него вихрится почти видимая энергия, не давая подойти, не давая остановить смертельную песню, – лишь на периферии изображения мечутся темные фигуры. Одна мелькает перед самым экраном: на мгновение можно различить лицо. Снимает, очевидно, один из похитителей. Он даже не вздрагивает, картинка остается удивительно четкой, словно это лишь глупый фильм, словно все это нереально, словно этого не происходит… Не произошло. Запись длится недолго: всего пару фэнь[18]. Под конец стены и пол пещеры начинают ощутимо трястись, кто-то что-то выкрикивает, фигуру Тяньху перечеркивают падающие камни, что-то вспыхивает в вышине, камера дергается, и мелодия обрывается вместе с видео на незаконченной, яростно звенящей ноте. Что-то шумит и скрежещет в темноте.
Чэньбо велел никому ничего не говорить, и Цзисин не говорил – пусть и хотел сначала в каком-то порыве безумия разыскать загадочного А-Линя. Не говорил даже с Чэньбо: на все вопросы тот отмалчивался, и в конце концов Цзисин перестал их задавать. Заклинатель знал что-то такое, из-за чего видео не должно было всплыть.
Это не помогало Цзисину добраться до правды, но не могло и остановить.
Без доступа к заклинательским источникам информации, без права узнавать о ходе расследования ему оставалось немногое: только видео – и мелодия.
Последняя мелодия Тяньху.
Цзисин в достаточной мере освоил мастерство игры на гуцине, чтобы попытаться разобрать запись самостоятельно, и столкнулся со строем, граничащим с сумасшествием: казалось, неизвестный автор, если не сам Тяньху, собрал воедино все основные техники игры и перемешал их в ему одному понятном порядке. «Рассеянные звуки» сменялись «плывущими», потом «статичными»[19], потом шли задом наперед, повторялись, обрывались… Цзисин потратил почти два месяца, чтобы разобрать мелодию на слух и сыграть ее, и то не всегда мог поручиться за какой-то отдельный кусок. Оказалось, что если играть ее медленно, то мелодия очень красива, хоть и очень печальна. Она звала, рассказывала, жаловалась и снова звала – из-за грани, с другого края мира… Из Небесных садов, быть может, или из самого Диюя[20]. Цзисин сыграл ее столько раз, что выучил наизусть, а потом забросил, не в силах вновь и вновь переживать этот мрак, и камни, и крики, и ярость, и смерть.
Мелодия выматывала все больше, но словно держала его на крючке, не давала забыть. Он просыпался среди ночи с мыслью, что должен сыграть. Он не мог работать – особенно в первый месяц, когда только плакал, играл и снова плакал, падая от усталости.
Недавно Цзисину показалось, что его наконец отпустило – но, видимо, зря.
Он играл теперь словно впервые: слезы капали на струны и звуки рвали тишину вместе с сердцем. Мелодия дошла до места, где обрывалась на записи, – и Цзисин замер, прижав струны пальцами. Они слабо звенели, успокаиваясь, и Мию теплел под руками, почти толкаясь в ладони, словно не обычный гуцинь, а напитанный ци, и…
А потом в дверь постучали.
Вздрогнув, как застигнутый за чем-то предосудительным или смущающим, Цзисин торопливо стер со щек слезы, накрыл гуцинь чехлом и лишь потом кое-что сообразил. Стучать в дверь было просто некому: во-первых, гостей он сегодня не ждал, во-вторых, об их приходе узнал бы загодя – пусть не через гарнитуру, которую обычно снимал на время работы, но через домовое управление: на экран у входной двери выводилась вся необходимая информация. Мимо умной системы никто не прошел бы так просто. Цзисин не зря поселился именно в этом районе: да, арендная плата выше, но и беспокойства от внешнего мира меньше, не то что в родительском доме, где не просто в дверь постучать могли – на балконе беседу завязывали.
Стук повторился – настойчивый, но деликатный, и Цзисин решил все же рискнуть и выяснить, кому он понадобился. Может, сестре? Он не помнил, чтобы давал Линлань ключи от вестибюля, но он в целом не отличался хорошей памятью в последнее время. Цзисин открыл дверь и удивленно замер: такого он точно не ожидал.
На пороге стоял молодой человек, и один только его внешний вид сбивал с толку: старинные белоснежные одежды перехватывал в талии небесно-голубой пояс с подвесками из красного камня – кажется, нефрита, насколько Цзисин мог понять, минералогией он никогда не увлекался.
Да, он был знаком с некоторыми из заклинателей, но те вряд ли стали бы одеваться так вне резиденций: чаошэны и ханьфу давно уступили место более практичным джинсам, курткам и пальто, и увидеть традиционную одежду можно было разве что на праздниках. Впрочем, заклинатели по-прежнему предпочитали клановые цвета, и белого среди них не было. Он смотрелся на удивление обычно, но вместе с тем как-то возвышенно, навевая мысли скорее о чистоте, чем о трауре.
Возвышенным казался и сам незнакомец.
Очень стройный, очень изящный и весь какой-то эфемерный, как образ на картине в стиле се-и: белые одежды, бледное лицо, черные волосы, угольные росчерки бровей. В период учебы Цзисин изучал старинную живопись и хорошо помнил работы в этом стиле: недосказанные, слегка размытые, зачастую монохромные – лишь тушь и вода на белизне бумаги. Редко-редко встречались цветные мазки других красок – как пояс и подвески незнакомца.
Решив хотя бы попытаться быть вежливым, – мало ли кого к нему принесло? – Цзисин слегка поклонился:
– Доброго вечера, господин. Чем могу помочь?
Замерший в странной неподвижности гость моргнул и словно отмер. Улыбнулся едва-едва и что-то сказал. Вроде на языке Жэньго, но каком-то странном: то ли про имя, то ли про судьбу[21].
– Прошу прощения, господин, я вас не понимаю. Вам нужна помощь? Вы потеряли гарнитуру? Проходите, пожалуйста, – Цзисин отступил в сторону, приглашая гостя в квартиру. Опасности тот вроде не представлял и в целом внушал иррациональную симпатию. Это казалось странным, особенно для равнодушного к людям Цзисина, но он решил пока не противиться внезапному чувству. В конце концов, может, ему действительно нужна помощь? Выглядел гость несколько дезориентированно.
Оказавшись внутри, тот осмотрелся с явным любопытством и сразу же направился в мастерскую. Цзисин поспешил за ним, на ходу цепляя к уху гарнитуру:
– Если вам негде переночевать, я могу поискать недорогой отель поблизости… Или вы по работе? Я могу принять заказ, но приступлю не раньше следующей недели…
Не обращая внимания на его слова, поздний гость скользнул по комнате, задерживаясь у старинных вещей – и смотрясь рядом с ними настолько естественно, будто и правда вышел из древних времен. Едва касаясь, он пробежался кончиками пальцев по чайному набору из Янсяня[22]. Этот набор из пурпурной глины с узором из огненных пионов Цзисину в свое время подарил Вэй Тяньху на Праздник весны. Они часто пили чай из этих небольших уютных пиал – Ху-гэ особенно любил Байхао Иньчжэнь[23]. «Мои предки были в родстве с императорами, Син-ди, так что мне вполне позволено наслаждаться этим изысканным вкусом, – шутил он. – Твой род тоже не из последних, потому не стесняйся, твоя природная ясность ума только окрепнет от этого чая». Воспоминание о друге вновь кольнуло сердце, но боль вдруг исчезла, словно смытая прохладной водой.
Цзисин резко обернулся – пожалуй, резче, чем стоило, – и незнакомец, словно почувствовав, что перешел черту, убрал руку с его плеча. Глаза его – светло-карие – на мгновение показались Цзисину сияюще-голубыми. Он вновь мимолетно, успокаивающе улыбнулся и плавным, текучим движением переместился к стеллажу с книгами. Бережно взял несколько, лежавших на самом верху, пролистал – и замер ненадолго, пристально вглядываясь в страницы. Цзисин напряженно следил за ним, вмиг задумавшись о том, почему вообще пустил к себе на ночь глядя незнакомого человека, почему тот без малейшего смущения касается и хозяина дома, и чужих вещей, и, главное, почему он сам все это позволяет. Волной накатила усталость; Цзисин несколько раз моргнул – показалось, что силуэт незнакомца подернулся рябью. Не стоило пренебрегать сном… И пускать никого не стоило.
Может, его зачаровали? Если пришелец был заклинателем, то определенно мог это сделать. Он пошарил глазами по комнате, ища, чем смог бы защититься хотя бы от физической атаки.
Гость наконец закрыл книги, убрал их на место, повернулся к нему и заговорил – медленно, но вполне правильно и понятно, не чета предыдущей попытке:
– Прошу простить меня за неучтивость, гостю не подобает оставлять хозяина в неведении столь долго. Доброго вечера, господин. Могу я узнать ваше имя?
– Си Цзисин. А ваше?
– «Си» как «четверка»?
– Да, верно.
– Воистину Небо следует желанию человека, – пробормотал гость и уже громче продолжил: – Рад знакомству, господин Си. Скажите, сколько прошло времени?
– С какого момента? – Внутри росло напряжение. Гость казался все более странным, и Цзисин не знал, почему вообще пытается оставаться вежливым, а не звонит в полицию. – Если вы о том, когда пришли ко мне, то от силы несколько фэнь.
– Нет, я о другом. Погодите… давайте так: как давно случилось Сошествие гор?
– Более полутора тысяч лет назад, – Цзисин ощутил, что начинает сходить с ума. О том, как давно было Сошествие гор, знали даже дети. Да и как вообще можно было о нем не знать? Никогда в жизни не видеть календарь?
Однако незнакомец не выглядел ни безумным, ни глупым.
– Десять лет я не мог найти дорогу назад, а теперь позабыл, откуда пришел[24], – туманно отозвался гость и улыбнулся как-то болезненно. – Вижу, что мир изменился, как изменилось и время, но не думал, что… Впрочем, неважно. Непростительная оплошность с моей стороны спросить ваше имя, а самому не представиться. – Сложив руки в традиционном приветствии, он грациозно поклонился. – Меня звали… зовут Си Ючжэнь.
– «Си» как «четверка»? – глупо уточнил Цзисин.
– Верно.
– А вы… какой именно Си Ючжэнь?
«Боги, что я несу?» В голове мелькнула бредовая мысль: о Белом монахе, о легендарных предках, о временах Сошествия гор, но… Смешно, просто смешно. Мало ли на свете людей со схожими именами? И трудно ли найти информацию о том Си Ючжэне, если очень захотеть?
Но зачем ему это нужно? Чего он хочет?
Цзисин уже хотел улыбнуться, но нервный смех застрял в его горле, когда гость уронил – позабавленно и почти изумленно:
– Тот Си Ючжэнь, полагаю, который сын своих родителей и брат своих братьев Шоуцзю, Сяньцзаня и Иши.
– Вы, верно, шутите?
– Почему ты думаешь так, Си-сунь?[25] Как видно, путь мой лежал за краем голубых небес, среди неостановимого полета белых облаков[26], и сон мой был странен и долог, но теперь я здесь. Скажи, Си-сунь, зачем ты позвал меня?
– Позвал вас?.. – Голова вдруг закружилась.
Си Ючжэнь кивнул, указывая на гуцинь:
– Да, позвал. Ты сыграл мне. Зачем?
Глава 2. Среди ста цветов дикая слива – самая благородная
Примерно пару фэнь у Цзисина в голове крутились только две мысли: «Небо опрокинулось, земля перевернулась» и «Я наконец сошел с ума, у меня галлюцинации». Сидя у стола с реставрационными принадлежностями, он ощущал, как пульсирует в висках кровь – верный признак приближающейся мигрени, которая мучила его с момента гибели Тяньху. Своими сегодняшними мыслями и очередной попыткой исполнить мелодию Цзисин, видимо, только ускорил ее появление.
Гость – неужели правда тот самый Си Ючжэнь? – все это время терпеливо ждал, когда хозяин придет в себя достаточно для поддержания беседы. Он был так странно неподвижен – не слышалось даже дыхания, – что казалось, в комнате его и вовсе нет.
Глубоко вздохнув и с силой проведя ладонями по лицу, Цзисин все же заговорил:
– Давай-ка проясним. – Он тоже перешел на «ты», не видя смысла и дальше притворяться тактичным, кем бы гость ни являлся. – Хочешь сказать, ты Белый монах? И тебя, проспавшего тысячу с лишним лет, призвала игра на гуцине? Не ритуал, не заклинание, не служение в храме, а весьма посредственное музицирование самого обычного человека, даже не заклинателя?
Ючжэнь – Цзисин про себя решил пока обозначать его так – заметно удивился:
– Почему ты так меня называешь? Что это за странное прозвище?
«Это единственное, что тебя смутило?»
– Ну, прозвище придумал не я… Да и не сказать, что об этом много известно, – нехотя признал Цзисин. – Но если уж ты утверждаешь, что действительно Си Ючжэнь, один из легендарных братьев Си, то знай, что я кое-что читал о том времени и сделал выводы.
– Значит, тебе известно больше, чем мне, – спокойно отозвался Ючжэнь. – Я ничем не выделялся среди прочих обитателей монастыря Тяньбаожэнь и не прожил достаточно, чтобы успеть совершить какие-то заслуживающие внимания и памяти поступки. Считается, что радость кроется в обладании славой и высоким положением, но истинная радость – в их отсутствии[27]. Если меня помнили мои братья, это уже награда.
Цзисин начал раздражаться.
– Тогда вынужден разочаровать – тебя хорошо помнят до сих пор. Даже назвали Белым монахом, пусть и не все понимают, что он и полумифический Си Ючжэнь – один и тот же человек, в чем я практически уверен. Значит, ты совершил нечто такое, что заставило людей дать тебе это прозвище. Или будешь отрицать? Едва ли ты мог сделать что-то за время своего сна.
– И вновь я скажу, что не знаю, о чем ты говоришь, Си-сунь, – голос собеседника даже не дрогнул. – Поскольку ты – очевидно – из рода Си, я могу заключить, что потомство у братьев моих было крепким и многочисленным. Это невероятно радует меня. Но я и помыслить не мог, что память обо мне осталась не только в их сердцах. Все, что я совершал в своей земной жизни, я совершал, пытаясь следовать своему пути, как поступил бы любой достойный человек, и путь мой вел меня по земле и небесам. Но, как видно, на небесах я пробыл слишком долго. Мое присутствие причиняет тебе неудобства, Си-сунь, и я сожалею об этом, но не отрицай, что именно ты позвал меня в свой дом.
– Мы снова возвращаемся к мелодии? Почему ты так уверен, что тебя призвал именно я? Напомню: не заклинатель, не монах – простой человек!
– Знаешь ли ты, что это за мелодия?
– Без понятия, – резко ответил Цзисин. Да, он с трудом мог совладать с расшатанными нервами, но еще не настолько потерял голову, чтобы делиться с посторонним историей о Ху-гэ. Об их дружбе не знали толком даже родители и сестра, о его смерти он и подавно не говорил.
– Как же она попала к тебе?
– Случайно. Может, просветишь, раз знаешь больше моего?
– Сожалею, Си-сунь, но полным знанием я не владею. Могу лишь сказать, что ты сыграл мелодию призыва, и я не мог не откликнуться на нее. Теперь я понимаю, что, вероятнее всего, она сработала из-за нашего родства – общей крови неважно, музыкант ли ты, заклинатель или монах. Но откуда она взялась, кто сочинил ее и для чего – это мне неизвестно.
– Звучит как бред. Я ведь играл ее не первый раз! – вскинулся Цзисин и осекся. Не удержался, все же начал болтать… Однако Ючжэнь не изменился в лице, лишь взгляд светло-карих глаз сделался сочувствующим.
– Значит, сегодня ты вложил в нее нечто такое, что смогло преодолеть время и пространство, как благоухание цветов, которое не может скрыть даже самый густой туман[28].
«Цветов, как же, – подумал Цзисин. – Разве что траурно-белых, которые приносят на похороны и сажают на могилах». Ему стало совсем тошно, и, растревоженный воспоминаниями и поздним визитом, он наконец взвился:
– Да что вообще происходит?! Кто ты вообще такой, зачем явился на ночь глядя, зачем задаешь такие вопросы и трогаешь мои вещи? Си Ючжэнь, Белый монах? Это просто смешно! Не знаю, почему вообще иду у тебя на поводу и обсуждаю все это, когда следовало бы просто позвонить в полицию!
Его несло, стремительно и неотвратимо. Прежде Цзисин не позволял себе так срываться и в другое время попытался бы загнать гнев обратно, но неизменное спокойствие Ючжэня распаляло все больше и больше.
– Мне нечего сказать тебе, Си-сунь, помимо уже сказанного. Но ты нуждаешься в истине, и у меня нет права лишать тебя ее. Ответь мне, чему бы ты поверил? Что мне сказать или сделать?
Звучало разумно, и Цзисин на мгновение притих. Действительно, как Ючжэнь собирается доказать, что он не сумасшедший и тот, за кого себя выдает? Как бы сам Цзисин поступил на его месте? «Если доказать у него не получится, что весьма вероятно, – подумал он со злым удовлетворением, – то я наконец смогу вызвать полицию и покончить со всем этим!»
– Что ж, – сказал он вслух, медленно выдыхая и прохрустывая сцепленными в замок пальцами в надежде отвлечься, – если ты и правда Си Ючжэнь, расскажи мне про своих братьев.
«Интересно, как ты будешь выкручиваться, – добавил он про себя, – за тот период информации слишком мало».
– Что угодно? – терпеливо уточнил гость.
– Да.
– Охотно. Саньгэ[29] всегда любил учиться и обладал прекрасной памятью. Казалось, в его голове скрыты бесчисленные тайники, в которых он хранит любые сведения; неудивительно, что он в двадцать семь лет уже сдал экзамен на государственную службу и получил степень цзиньши[30]. Как истинный ученый, он никогда не боялся обилия знаний[31]. Жаль только, улыбался нечасто. – И улыбнулся сам, светло и печально.
К злости Цзисина примешалось странное почти смущение – с одной стороны, ничего дельного он, как и ожидал, не услышал, с другой – услышанное казалось очень личным.
– Хорошо, допустим, – отрезал он, – а что-то еще можешь сообщить? Про работу, про должность?
Ючжэнь застенчиво пригладил волосы.
– Служил в ведомстве по надзору за заклинателями, при переводе во дворец ему был присвоен девятый чиновничий ранг… Пожалуй, это все. Сожалею, что так немного. Тебе, конечно, хотелось бы знать больше о своих предках, понимаю.
– Ладно, – Цзисин потер рот, удержавшись от очередного колкого комментария – на этот раз о том, что он хотел узнать на самом деле. – Про других братьев что скажешь?
– Эргэ[32] был истинно благородным мужем, чьи помыслы невозможно не заметить. Он вырастил нас с саньгэ, и при всем моем уважении к своим настоящим родителям именно его я почитаю как отца. Не только помыслами, но и талантом он был отмечен: жаль, что и разглядеть тот талант, как яшму в скале и жемчужину в морской пучине, могли немногие[33]. Однако, судя по тебе, он все же завел семью и благополучно продолжил род Си. Увы, дагэ[34] не сумел сделать того же, но оставался до конца верен себе и сделанному однажды выбору.
– Саньгэ, эргэ, дагэ… Вас все же было четверо?
– Конечно, я ведь сказал тебе в самом начале, – удивился Ючжэнь. – Ты имеешь в виду, о дагэ сведений не сохранилось?
– Можно и так сказать. Я даже имени его не слышал до этого дня. Настолько загадочной личностью был?
– Можно и так сказать, – Ючжэнь вернул ему ответ с мягкой необидной усмешкой. – Мы долгие годы ничего не знали о его жизни, и прискорбно, что узнали больше лишь после его смерти. Как старший сын, он должен был по традиции унаследовать семейное дело, но желал не продавать ткани, а парить в облаках и повелевать стихиями, как заклинатели. У него получилось, хотя, вероятно, он потерял не меньше, чем приобрел. Не мне его судить. Как я уже сказал, он был готов отвечать за свой выбор и принимать его последствия.
– И в каком клане он жил?
– В Цинь Сяньян, который долгие годы считался исчезнувшим. История Сошествия гор и появления чудовищной птицы тебе наверняка известна.
– Мне наверняка известно лишь то, что клан Цинь Сяньян не существует уже много лет. Из семи кланов фактически осталось только три, Чжао Ляо, Янь Цзи и У Минъюэ. Есть и четвертый, объединивший остатки прочих, – Цинь Фэйсюй. – Против воли Цзисин ощутил слабый укол азарта: что пришелец ответит теперь? – Если ты и правда жил в то время, может, объяснишь, что за стихийное бедствие прозвали Сошествием гор и какие кочевники вторглись на земли Жэньго?
– Кочевники? – переспросил Ючжэнь. В голосе его читалось искреннее недоумение.
– Ну или кто там развязал войну, в которой погибло много заклинателей? Не хочешь ли ты сказать, что и вправду явилась чудовищная птица? – Видя, что Ючжэнь по-прежнему недоумевает, Цзисин застонал: – О нет. Именно это ты и хочешь сказать.
Зажегшаяся было надежда, что он действительно может оказаться тем самым Ючжэнем, угасла вновь. Чудовищные птицы? Серьезно? Впрочем, тысячелетний сон тоже плохо укладывался в привычную картину мира. С другой стороны, были же заклинатели прошлого бессмертными? Может быть, они тоже впадали в длительные медитации, продлевая тем самым жизнь? В этом Цзисин разбирался мало.
Собеседник тихонько вздохнул – наверное, впервые за время их разговора.
– Уже не знаю, поверишь ли ты мне, Си-сунь, и тем более не знаю, много ли известно в твоем времени о делах минувших дней, но расскажу что смогу. Сошествие гор, пожалуй, можно назвать стихийным бедствием, вот только причиной стали заклинатели. До того шла долгая кровопролитная война между кланами, причины которой и мне неизвестны. Чтобы обрести преимущество в войне и дополнительную силу, клан Чу Юн совершил ужасный, непростительный поступок: призвал своего божественного покровителя, Красную Птицу, и пленил его. Воистину тот, кто жертвует совестью ради амбиций, сжигает картину, чтобы получить пепел. Клан Цинь Сяньян пытался освободить божество и даже преуспел, но Красная Птица уже не разбирал правых и виноватых, и его ярость обрушилась на все кланы. Последствия этой ярости и назвали Сошествием гор: как мне рассказывали, горы и правда сходили с места, а реки покидали русла. Более всего пострадали Цинь Сяньян и Чу Юн, но обвинили тогда в случившемся первых, а не вторых. Они скрывались много лет, но объявились вновь, когда частица плененного божества, все это время таившаяся под завалами и набиравшая мощь, вырвалась на свободу в виде чудовищной птицы. Я видел ее своими глазами и предпочел бы не видеть подобного более никогда. Именно в тот день я малодушно подумал о том, что Небо не подчиняется человеку и что судьба – невероятно хрупкая вещь. Тяжело следовать пути во тьме, среди боли и страданий. – Его лицо мимолетно исказилось. – Столько людей погибло тогда, столько заклинателей…