Цинь поет небесам о печали

Ючжэнь и звучал, и выглядел искренне, но что-то внутри не давало покоя. О чем еще Цзисин мог спросить? О заклинателях, раз уж их упомянули? Клановые архивы оставались засекречены и по сей день, да и охранялись не хуже большинства министерств. Если этот «предок» сможет что-нибудь рассказать… наверное, Цзисин постарается поверить. По крайней мере, попробует.

Однако как он собирается проверять его слова, если и сам никогда не был в архивах?

Цзисин наткнулся взглядом на гуцинь и все же спросил – не узнает правду, так хоть потешится:

– А что ты можешь рассказать о Хань Дацзюэ? Он ведь жил в одно время с тобой?

Замерший в печальной неподвижности Ючжэнь вздрогнул и слегка улыбнулся:

– О наследнике клана Хань Ин? Благородный муж редкой красоты и различных талантов. Даже если бы он захотел прикинуться обычным человеком, стать и удивительные серебристые волосы ему бы не позволили.

– Серебристые? Не окрашенные, так понимаю, и не седые.

Ючжэнь прикрыл рот рукавом, пряча веселый смешок.

– Конечно же нет. Члены правящей ветви семьи в кланах зачастую отмечены какой-то особой чертой внешности, доставшейся им от божественного покровителя. В клане Хань это цвет волос. Мы виделись всего пару раз, а познакомились, когда я принес важные вести о его семье – не знаю, сохранились ли они до этих дней. Если Хань Дацзюэ впоследствии стал главой клана – а я в этом не сомневаюсь, – то главой добрым и рачительным, он пользовался всеобщим уважением еще будучи наследником. Собственно, именно он помог мне в… некотором предприятии.

«Слишком складно для правды… С другой стороны, если он монах, то говорить умеет. Но может ведь и обманывать. Очень удобно – ничего толком не знает, ни с кем толком не знаком, обрисовывает лишь крохотные детали, которые не проверить…» Однако попробовать проверить еще кое-что Цзисин все-таки мог.

– А с близнецами Вэй ты встречался?

Он знал немногое, лишь то, что рассказывал Тяньху, но откровенную ложь различить, пожалуй, смог бы. Ючжэнь отвернулся; Цзисин почувствовал и ликование, и что-то странное – почти обиду. Неужели все-таки врал? Следовало ожидать.

Но тот вдруг заговорил тихо:

– Встречался и в лучшие времена, и в худшие, и первая наша встреча стоит у меня перед глазами так, будто случилась только что. Если бы я не знал, что правящие клановые семьи несут в себе древнюю божественную силу своих покровителей, то убедился бы в этом сразу же, едва увидел братьев Вэй. Покровитель клана Вэй Далян – Желтый Журавль, но их я сравнил бы с хищными степными соколами, прекрасными и свободными. Они были удивительно похожи: старший – Вэй Юншэн, и младший – Вэй Юнмэй. Пожалуй, отличить их можно было лишь по украшениям – Вэй Юнмэй очень их любил, а Вэй Юншэн носил только гуань[35]. Братья встречали удары судьбы без страха. Без страха вступили и в битву с огненной птицей… Вэй Юнмэй был тяжело ранен. В жестоком сражении нет места красоте[36], там остается лишь смерть. Я не знаю, выжил ли он, не знаю, удалось ли мне… – Ючжэнь обхватил себя руками, будто мерз, вновь умолк и после почти бесконечной паузы продолжил нараспев – так читают наизусть древние трактаты или сочиняют стихотворения: – С севера на юг протянулись земли Далян, от сухой пустыни, где рождаются песчаные бури, через золотые степи, расцветающие по весне всеми красками жизни, до горного хребта Куэнь-Лунь[37] на границе с Сяньян, где в объятиях можжевельника берет начало Дацзиньхэ[38]. Там, на склоне, с древних времен встречает рассвет главный храм Желтого Журавля, во дворе которого растет вечноцветущее персиковое дерево. Сам Журавль когда-то отдыхал на его ветвях, и, отмеченное божественным прикосновением, не увядает оно и не теряет цвет, какие бы бури ни проносились над горами…

Цзисин едва не подскочил. Персиковое дерево! Священное место! Ху-гэ рассказывал кое-что о древних землях Вэй Далян, говорил и о том, что у каждого клана были святилища и храмы, посвященные божественным покровителям, и один из храмов, самый главный, строили рядом с местом, которого коснулось некогда божество. Заклинатели считали, что именно из этой точки раскидывается сетью благословение, оберегающее их земли, и именно в ней стоит возносить молитвы покровителю в случае нужды.

– Не очень-то это дерево помогло клану Вэй, – сказал он, когда тишина начала давить на нервы совсем уж невыносимо. – Будь оно и правду благословлено, их территории не пострадали бы ни от землетрясений, ни от многолетних засух. Сейчас там и жить невозможно: постоянные песчаные бури.

– Какие печальные вещи ты говоришь, Си-сунь. Воистину Небо полно неожиданностей, и его намерения порой трудно постичь. Однако ведя счет пройденному, можно познать грядущее. – Ючжэнь наконец повернулся, его лицо вновь стало безмятежным, как у просветленного или… небожителя?

Кем становились заклинатели, достигнув бессмертия? А монахи?

Цзисин мотнул головой.

– Хорошо, поговорить мы поговорили. Намерения Неба интересуют меня не особо. Если ты и вправду тот, за кого себя выдаешь, продемонстрируй, на что способен.

– Си-сунь, ты же понимаешь, что я монах, а не заклинатель, – с легкой укоризной отозвался Ючжэнь. – Как я тебе что-то продемонстрирую, если у меня при себе нет ни фучэнь[39], ни талисманов, ни благовоний?

Невысказанное «и если ты так упорно не хочешь мне верить?» повисло в воздухе.

– Ты уже явно не просто монах, если полторы тысячи лет провел неизвестно где и, судя по всему, не изменился. Где ты был? Что случилось? Ты упоминал, что спал, но этот сон явно не был обычным.

– Ты ведь знаешь, что заклинателей называют бессмертными не просто так? Если они посвящали свою жизнь исключительно совершенствованию, оставляли все мирское и уходили говорить с богами, то срок их жизни удлинялся неимоверно. Вот и у меня вышло примерно так.

– Да, они уходили, но, подозреваю, переставали при этом быть людьми. Я, может, и не биолог, но какое тело продержится даже пару сотен лет? Значит, ты тоже не совсем человек. Значит, что-то да можешь.

Ючжэнь заметно погрустнел:

– Пожалуй, так и есть. Меня учили, что каждый монах должен стремиться к тому, чтобы с помощью духовного и физического совершенствования преодолеть все страсти и желания, достигнуть просветления и приобщиться к дао. И вот я освободился от того, кто я есть, но стал ли я тем, кем могу быть?[40] И кем я стал в действительности?

– Покажи мне! – потребовал Цзисин. – Покажи, чем отличаешься от человека!

– Ты и правда этого хочешь? – тихо спросил Ючжэнь, и печаль словно наполнила каждую черту его лица. Собственная нечеловеческая природа будто причиняла ему ощутимую боль, но у Цзисина не было сил на жалость. Он словно чувствовал: то, что произойдет сейчас, может изменить все.

– Хочу. Хочу проверить.

«И поверить».

– Наверное, я не тот предок, которого тебе хотелось бы видеть, и не тот, кто мог бы тебе помочь, – непонятно ответил Ючжэнь, осмотрелся и внезапно направился к гуциню, который до того реставрировал Цзисин. Постоял немного, глядя на него, потом простер руку над корпусом и негромко проговорил:

– Именем Шуйлуна[41], пусть все станет как было.

Гуцинь окутало слабое сияние, контуры инструмента размылись, он весь подернулся рябью и… Цзисин заморгал, думая, что ему чудится, но нет: на столе стоял совершенно целый гуцинь. Были на месте хучжэнь и струны, которые он лично снял перед работой; корпус сиял свежим лаком, и на изгибах будто проскакивали цветные искры.

Даже если бы Ючжэнь захотел, он не смог бы найти доказательства лучше. Не пришло никакого осознания, не разверзлись небеса, но Цзисин достаточно изучал историю и общался с заклинателями, чтобы знать: не существует известного способа починить инструмент чарами. Будь это возможным, не потребовалась бы никакая реставрация.

А значит, Ючжэнь не лгал.

Цзисин на негнущихся ногах добрался до стола, осторожно тронул гуцинь. Гладкий лак, теплое дерево под пальцами, тонкое звучание струн убедили его в том, что это не иллюзия.

– Как… как ты сделал это? – с трудом выдавил он. Горло перехватило железной рукой. Неужели действительно?.. Неужели это – Белый монах? Его предок?..

Ючжэнь улыбнулся без капли радости:

– Ты верно сказал, что я не совсем человек. Кто я теперь, я и сам не знаю. – Он легко, едва-едва касаясь, тронул струны, и они издали чистый, глубокий звук. – Я просто вернул его к той форме, в которой он был изначально. Вернул его в начало пути. Теперь он снова может петь.

В начало пути? Снова может петь?..

Ху-гэ…

У Цзисина потемнело в глазах. Ноги подкосились, и он упал на колени, схватил Ючжэня за полы одеяния, призрачные, выскальзывающие из рук, будто припал к статуе божества. Молились же ему люди, был же культ… А если, если?..

– Ючжэнь… Господин бессмертный?.. А можно ли… Можно ли так вернуть человека? Ты можешь сделать так с человеком? Я был неправ, я… Я должен был сразу поверить тебе, я не должен был тебя проверять, и если ты… и если ты можешь, я готов… Тебе нужна жертва? Или плата? Я что угодно сделаю, я что угодно достану! Я клянусь! – голос сломался, в глазах стало мокро и горячо. Все исчезло – сомнения, злость, тревога, осталось только звенящее, ослепляющее, слишком огромное для него чувство, неспособное вместиться во вмиг ослабевшее тело.

А если это Ючжэнь его испытывал? А если он сам упустил свой шанс – посмеялся, не поверил? Если?..

– Прости, Си-сунь, – сказал Ючжэнь мягко и осторожно, невесомо касаясь его волос, и Цзисин понял, что услышит, прежде чем тот вновь открыл рот. – С человеком так не получится. Если он погиб, то душа его давно отлетела в Небесные сады. Гуцинь не был мертв, его суть осталась неизменной даже в поврежденной оболочке, а человека после смерти уже нет на земле.

Его не испытывали – Ючжэнь не был таким.

Ему просто не могли помочь.

Когда надежду дарят и отнимают, пусть и спустя всего пару ударов сердца, – это хуже новостей о смерти. Смерть окончательна. Смерть не оставляет вариантов. Но стоит на мгновение поддаться надежде и забыть… Чувствуя, как в горле встает кипящий, перекрывающий дыхание ком, Цзисин неловко дернулся, отшатнулся, пытаясь встать и уйти – куда угодно, в коридор, на кухню, на улицу, на другой конец города, лишь бы не дать постороннему стать свидетелем своей боли, которую, видимо, не удалось ни прожить, ни изжить. Он мог сыграть мелодию сотню, тысячу, десять тысяч раз, он мог играть ее бесконечно, бесконечно мог лежать лицом к стене, сжавшись на полу своей темной квартиры, бесконечно натягивать на лицо улыбку, бесконечно отбривать знакомых уверенным «все в порядке», бесконечно… Боль тоже была бесконечна. Боль – и плывущая перед глазами мокрая мутная чернота. Он зажмурился, сдерживая жгущие веки слезы, оттолкнул протянувшуюся к нему руку, но Ючжэнь не пустил, удержал его, сам присел возле.

– Не надо, не закрывайся. Не запирай свою боль, – тихо сказал он, бережно придерживая Цзисина за плечи.

Эта бережность – незнакомая, незаслуженная после его грубости и допроса – доломала что-то внутри. Цзисин вдохнул – и разрыдался. Он плакал, почти не осознавая этого, уткнувшись в колени Ючжэня, в мягкую, белоснежную, траурную ткань, а Ючжэнь все так же придерживал его за плечи, не прижимая к себе, но словно защищая от всего мира.

– Поплачь, тебе станет легче, – звучал его спокойный голос, четкий и слышимый даже сквозь шум в ушах. – Ты просто человек, все мы просто люди. Я понимаю тебя, я тоже многое потерял. Твоя рана закроется, ты забудешь о боли – не сегодня, но так будет. Поверь мне, я видел, я знаю… Пусть твою боль унесет Небесная река, на берегу которой ты однажды обретешь все потерянное.

Цзисин уже оплакивал Тяньху – оплакивал не раз, скованный одиночеством своего дома, пряча скорбь от семьи, заказчиков, редких собеседников и коллег, но боль не утихала. Не утихла и теперь: пролитые на чужие колени слезы не принесли смирения, но облегчение – зыбкое, ненадежное – расползлось в груди, как расползлись по светлым одеждам влажные пятна.

Пятна высохнут, и вернется боль, но здесь, на короткие, призрачные мгновения он смог вздохнуть свободнее.

Наконец поток слез стал иссякать. С трудом пошевелившись, Цзисин сел прямо на полу. Ючжэнь деликатно отстранился и подобрал под себя ноги, руки сложил на коленях.

– Хорошо, предположим, я тебе верю, – выговорил Цзисин, когда более-менее убедился в том, что совладает с голосом. Благодарить он не стал, вновь извиняться – тоже. Да и по виду Ючжэня непохоже было, что он ждет того или другого. – Ты доказал мне, что ты Си Ючжэнь. Что дальше?

– Давай попробуем разобраться, зачем все-таки ты меня позвал, – отозвался Ючжэнь с почти не раздражающей теперь безмятежностью. – Понятно, что ты сделал это неосознанно, но чем я могу помочь, раз все равно уже здесь?

– Для начала не зови меня Си-сунь, – бросил Цзисин, вытирая глаза. – Чувствую себя странно. Ты предок, и я должен тебя уважать, но…

– Как насчет сяньди?[42] А меня можешь звать Чжэнь-гэ, – просиял Ючжэнь. – Будет новый опыт для меня – побыть чьим-то старшим братом.

Цзисин усмехнулся. Опыт обещал быть интересным.

Глава 3. Вода нежнее и слабее всех вещей

[43]

– Ты не перестаешь меня удивлять! – выдохнула Янь Инцзы, опираясь руками о колени и пытаясь отдышаться. – Никогда бы не подумала, что между шуйдоу[44] и этим вашим… как там его… столько общего!

– Шацюдоу[45], – отозвался Чжао Чэньшэ – и даже не запыхался, негодяй! – Морские волны и волны песчаные не слишком-то отличаются: и те и другие подчиняются ветру, который гонит их куда ему вздумается. Смотри. – Он сдвинулся с места и пошел плавным, скользящим шагом, с поворотами и прокручиваниями, с «толкающими» движениями рук, уже хорошо знакомыми Инцзы по клановым тренировкам, а потом вдруг резко ушел вниз и застелился над самым полом, то прокрадываясь вперед и вбок, то резко выбрасывая до того обманчиво спокойные руки. Красиво и опасно, как охота хищной птицы или атака черной кобры – ядовитой змеи из пустынь, которые занимал клан Чжао Ляо.

Змеями их и называли до сих пор в частных беседах; пустынными змеями, а еще затаившимися драконами. Говорили, что из клана Чжао Ляо веками выходили как великие герои, так и великие предатели. Родители Инцзы не стеснялись обсуждать такое при дочери, но та, вопреки их чаяниям, не только не стала держаться от непонятных детей пустынь подальше, но и проявила к ним интерес: отчасти из желания составить собственное мнение, отчасти из чувства противоречия. Желание сделать наперекор хоть что-то раз за разом вызывало жгучий, скручивающий внутренности стыд, но сопротивляться ему становилось труднее с каждым годом. Инцзы знала: отец не желал ей вреда, он хотел только блага и ей, и клану, и она хотела того же, но… Но.

Она познакомилась с Чжао Чэньшэ на одном из собраний клановой молодежи, проходивших раз в три месяца, куда наследницу Янь Цзи пусть со скрипом и через раз, но отпускали. Точнее, он познакомился с ней сам: она не решилась бы подойти к незнакомому мужчине, по крайней мере не под ненавязчивым присмотром старших адептов. Однако незнакомец заметил ее взгляд, приблизился, оказавшись моложе, чем ей подумалось изначально по выправке и серьезному выражению лица, поклонился коротко – вежливо, но на грани приличий – и завел разговор. Цитируя: «Захотел сравнить пустынный ветер с морским».

«Почему бы и нет? Даже если родители узнают, это кажется не слишком предосудительным», – подумала Инцзы, и учтивый обмен репликами быстро перерос в оживленный спор, а затем и в спонтанный спарринг в местном зале. Она проиграла – ожидаемо и неожиданно одновременно, после бесконечных скучных побед в родном клане, где те, кого допускали до тренировок с ней, давно перестали подходить по уровню силы. Она проиграла – и вместе с ожидаемым чувством вины перед отцом и наставниками это вдруг принесло другое, странное, захлестывающее с головой, неожиданное чувство. Инцзы была впечатлена, Инцзы была заинтригована, Инцзы была рада – сама не зная чему. Этой поднявшейся вдруг бури хватило, чтобы найти в себе решимость прямо обратиться к отцу и попросить разрешения встречаться с Чэньшэ для тренировок. Кто еще, как не племянник главы другого великого клана, мог помочь ей в совершенствовании боевых навыков? Янь Цяньван, отец и глава Янь Цзи, отказал, даже не став дослушивать.

Инцзы смирилась – на несколько дней, до новых спаррингов со знакомыми адептами. Поначалу она сражалась как обычно, сдерживала силу, контролировала удары, привычно растягивала поединок, пусть и знала, что способна победить быстро, много быстрее. Потом вдруг подумала: не стоит ли начать с наставника? Продемонстрировать, что она действительно может больше, чем ему кажется, что ей нужно что-то новое? Адепты встали против нее втроем; Инцзы не сдерживалась, и бой уложился в три фэнь на всех вместо привычных пяти на одного.

Наставник сказал, что самодовольство и дерзость – не добродетели, а пороки и ей нужно не кичиться силой, а отрабатывать движения. Отец, которому докладывали обо всех ее результатах, даже не обратил внимания.

Но Инцзы, по причинам, оставшимся загадкой даже для нее самой, попыталась снова. После четвертой сорванной тренировки Янь Цяньван вышел в зал лично: понаблюдал, как молодые адепты отчаянно пытаются что-то ей противопоставить, и вдруг встал против нее сам.

– Нападай, – приказал он, и Инцзы внезапно поняла, что ноги ее не держат.

Все тело сковал страх. Отец смотрел безразлично и холодно, и под этим взглядом она не могла шелохнуться. Поняв, что дочь так и не сдвинется с места, он недовольно дернул уголком губ:

– Хотела сильного противника, а теперь нос воротишь?

– Не смею драться с главой, – прошептала она, уставившись в пол и согнувшись в поклоне.

Отец хмыкнул.

– Возомнила, что достигла таких вершин, что глава Янь Цзи и боя с тобой недостоин? Считаешь, что мальчишка из пустынь лучше?

– Конечно же нет, фуцинь!..[46] Глава… Я не смею… – Инцзы поспешно опустилась на колени. Она знала, что не сможет провести даже один удар: подвернется лодыжка, дрогнет рука, сведет пальцы. Напасть на отца? Нет, она не…

– Но смеешь ослушиваться приказов. Разве этому тебя учили? Разве ты не должна быть покорной?

Инцзы была покорной.

Адепты молчали. Не двигался даже наставник. По спине тек холодный пот.

– Я разочарован, Инцзы, – наконец произнес отец. Ей не нужно было поднимать голову, чтобы знать, какое у него сейчас выражение лица. – И полагаю, что досточтимые предки тоже были бы разочарованы, обрати они на тебя взор в этот миг. Но что же, если ты хочешь опозорить наш клан – прошу. Не думаю, что этот Чжао Чэньшэ продержится долго.

Инцзы отлично знала, кого именно он подразумевал под «досточтимыми предками».

Переговоры с Чжао Ляо заняли еще некоторое время. Пусть клан и не высказал возражений, пребывание Инцзы и Чэньшэ наедине могло скомпрометировать обоих: ее, как незамужнюю девушку, и его, как не только племянника главы, но и жениха его дочери. В конечном счете местом для тренировок была выбрана столичная резиденция Янь Цзи как относительно нейтральное место, позволяющее, однако, не бросать тень на честь Инцзы – что определенно случилось бы, окажись они вне ведомой ее клану территории.

Янь Цяньван напоследок хмыкнул: «В современном мире молодежь слишком вольно относится к устоям и приличиям», но Инцзы, все еще не веря в то, что смогла добиться своего, проглотила обиду. Лишь бы не передумал.

Переговоры тянулись так долго и муторно, что она утвердилась в мысли: Чэньшэ откажется. Тренировки не разочаруют его просто потому, что до них дело и не дойдет – да, он сам предложил и знакомство, и беседу, и спарринги, но едва ли станет дожидаться, пока новая знакомая разберется со своими проблемами. Однако он дождался – спокойный и невозмутимый, – и их встречи в Синьду раз в две недели постепенно превратились из постыдной прихоти в важную часть жизни.

Тренировки в столице, как и их темп, до сих пор устраивали их обоих, но против воли Инцзы начинала задумываться о том, что хотела бы сама приезжать в Чжао Ляо, а не вынуждать Чэньшэ метаться между городами. Пожалуй, он был единственным человеком, которого она могла считать другом, и ей хотелось отплатить хоть чем-то за его внимание и доброту.

Однако родители… Вряд ли они позволили бы. Оставалось лишь выжимать силы до предела, повторяя чужие движения, и робко мечтать о том, каково было бы увидеть и Ляо, и Вечный Сад, тысячелетия цветущий среди пустыни, и бескрайнее небо над такими же бескрайними песками…

– Здорово у тебя получается сочетать два стиля, – сказала Инцзы вслух, отчасти от искреннего восхищения, отчасти из желания заполнить паузу. Ее размышления, как это часто бывало, слишком уж затянулись. – Наставник не обучал меня ничему подобному.

Чэньшэ негромко хмыкнул. Завершил движение, выпрямился, опуская руки вдоль тела, и лишь после ответил – спокойно, словно даже дыхания не сбил:

– Не иначе твой наставник позабыл о том, что «доу» в названии стиля означает не только «сражаться», но и «соединяться, сливаться», как сходятся вместе две реки, стремящиеся к бескрайнему морю. Стихия вашего клана – вода, вам и в бою об этом стоит помнить.

Инцзы знала, что он не пытается кого-то оскорбить, но прозвучало не слишком-то вежливо. Ей следовало бы вступиться за честь наставника и клановую мудрость, повиниться в своей нерадивости: она явно была недостаточно прилежной ученицей, вот и упустила что-то, не зря ведь ее укоряли в самодовольстве… Но Инцзы не стала. Сегодня собственная незначительность ощущалась почему-то особенно остро; что ни говори, что ни делай, она так и останется невзрачным цветком на могучем стволе рода Янь[47].

Споры же всегда оканчивались ничем. Стоило ли тогда рисковать, упуская шанс научиться чему-то новому?

– Научишь меня, Чжао-гэ?

– Записала меня в шифу?[48] Прости, госпожа Инцзы, но назвать тебя «дицзы»[49] мой язык не повернется, – в темных глазах Чэньшэ мелькнуло легкое веселье. – Научу, но сначала покажу еще кое-что.

Он встал в стойку, медленно повел плечами, словно разминаясь, и сорвался в каскад быстрых резких движений. Исчезли плавность и неспешность, но изящество странным образом осталось при нем: Чэньшэ переходил из стойки в стойку, едва переступая ногами, и совершал такие выпады, что Инцзы невольно прикинула, смогла бы их отразить, стоя против него; решила, что нет. Он был как молния над степью: бесшумный, быстрый и смертоносный.

– Потрясающе! – воскликнула она, не удержавшись, когда заклинатель остановился. Его мускулы подрагивали от затухающего движения, и Инцзы, кажется, даже различала слабое свечение ауры, проявившейся от концентрации ци. – Никогда такого не видела. Что это?

– Не сказать, что кто-то специально скрывал эту технику, – отозвался Чэньшэ, проходя к лавке у стены. Сел, вытянул ноги и промокнул полотенцем волосы – темно-каштановые, а не светлые, как у большинства представителей правящей семьи его клана. Длинные волосы давно не были обязательными для заклинателей, особенно мужчин, но он все равно носил их, на время тренировок забирая в тугой узел и обнажая короткий ежик на висках и затылке. Инцзы думала, что такая стрижка очень ему идет, но иногда против воли представляла, какой роскошной волной лежали бы его волосы, не сбривай он половину. Впрочем, пожалуй, даже оставшаяся часть, собранная в хвост, не сильно уступила бы в толщине ее собственной косе.

Инцзы словно наяву увидела, как матово блестящие пряди растекаются по его спине, и отчего-то смутилась.

– Так ты расскажешь? – поторопила она, пристраиваясь на лавку рядом и подавая бутылку изотоника. Чэньшэ кивком поблагодарил и тут же выпил почти треть.

– Техника не секретная, просто не входит в официальный перечень Чжао Ляо. Некоторые адепты бодаются по этому поводу со старейшинами, но без особого результата.

– А почему не входит? – удивилась Инцзы.

Чэньшэ усмехнулся – как и всегда, когда она не могла сдержать вопросов, вероятно казавшихся ему слишком очевидными и простыми. Прежде Инцзы расстраивалась, но теперь привыкла: в конце концов, она ничего не могла поделать с разницей в опыте, обусловленной не столько тем, что Чэньшэ был на шесть лет старше, сколько совершенно разным ритмом и образом жизни. Пока Инцзы сидела в резиденции под замком, он мог изучать мир столько, сколько ему заблагорассудится, – статус родственника главы клана оставлял открытыми куда больше дверей, чем статус наследника или наследницы.

Чэньшэ, впрочем, не насмешничал над ней ни словом, ни делом; даже в улыбке его – однобокой, кривоватой, с тающей тенью вызова в уголке – никогда не чувствовалось ни злости, ни пренебрежения.

– Потому что придумал ее один бродячий заклинатель. Своей школы он не основал, вот техника и передавалась от мастера к ученику по случаю и гуляла по всей Жэньго не одну сотню лет. Звали его то ли Лу Гаосин, то ли Лу Шоусин – никто точно не знает. Название техники, однако, сохранилось – «Кулак Без Пределов». Как ты заметила, она отличается большим разнообразием ударов и неожиданными выпадами, но прежде всего в ней важна работа с энергией. Ты знаешь, что в бою создаешь энергетический импульс и посылаешь его через свое тело в противника; после этого энергия рассеивается. Здесь же из-за скорости и быстрой смены движений один импульс можно использовать в разных движениях. Тренируешь не только скорость и умение держать равновесие, но и концентрацию – импульс ведь надо удержать. Выносливость тоже важна.