Балансирена. Том 2

Пролог. Четыре дня кошмара

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Сознание не приходило — оно вползало, как ядовитая тварь, оставляя за собой слизь головной боли и тошноты. Сначала пришла жажда. Она была физическим существом — когтистым, царапающим горло изнутри. Потом — запах. Хлорка, едкая и искусственная, не могла перебить сладковато-кислый смрад гниющего мяса, железа и человеческих отходов. Его отходов. Он понял это, ощутив жгучее, унизительное раздражение внизу живота. Простой физиологический позыв стал пыткой. Тело опорожнялось само, пока он спал. Сколько спал?..

Он попытался пошевелиться. Руки, ноги, шея — все было сковано холодным и неумолимым металлом. Не веревками, а именно медицинскими или полицейскими манжетами, привинченными к кровати. Отчаяние, острое и слепое, ударило в виски. Он рванулся — где-то в сгибе локтя что-то дернулось. Тонкая гибкая трубка, входящая в вену. Катетер.

«Аня...»

Мысль ударом тока пронзила туманное сознание. Он с хрустом повернул голову. Мышцы горели от неподвижности.

Она лежала рядом. Обнаженная. Прикованная. Ее тело, которое он знал и любил, было исписано синими и багровыми письменами насилия. На простыне под ней растекалось темное пятно. Глаза закрыты.

Из его горла вырвался стон — хриплый, беззвучный.

В углу, там, где стоял ее туалетный столик, тень обрела форму. Фигура в темном комбинезоне сделала бесшумный шаг вперед. Вместо лица — гладкая черная маска с ярким OLED-экраном. На нем сияла неестественно широкая пиксельная улыбка. Желтые зубы на черной пустоте.

Маска наклонилась. Электронный, лишенный всего человеческого голос заполнил комнату:

— Привет, жертва. Надо признать, я волнуюсь.

Голос скакал по тональности, срывался на шепот и взвивался до визга.

— Знаешь, как сложно думать обо всех мелочах?! Предусмотри то, не забудь это! Питание, гигиена, тишина... Раз уж решил — не передумаешь. И думаешь. Думаешь. ДУМАЕШЬ! Даже во сне!

Пауза. Тяжелое, свистящее дыхание из-под маски.

— Скажу прямо: все будет плохо. Я долго ждал. Я ХОЧУ, чтобы это произошло. Я хочу убивать вас. Долго. И мучительно. Я уже заслуживаю!

В этих словах не было злорадства. Только голодная ярость. Обида загнанного в угол зверя.

Маска повернулась к Ане. Улыбка на экране сменилась на прищур, а после промедления — на злое выражение.

— Скоро я ее выведу из сна и начну. Посмотри на меня.

Константин не мог отвести взгляд.

— Будет больно. А с ней я сотворю такое... что ты будешь умолять меня о чем-то большем, чем смерть.

Аня застонала. Ее веки дрогнули. Она открыла мутные, невидящие глаза. Потом взгляд нашел его. Узнал. И в ее взгляде медленно распустился цветок чистого ужаса. Она поняла все, ничего не понимая.

— Ну что? Приступим? — деловито спросил голос.

В руке его обладателя блеснул стальной клюв садового секатора.

Первый удар пришелся по большому пальцу ноги. Звук — негромкий влажный щелчок. Палец отскочил на простыню. Брызнула темно-алая кровь. Вопль Анны разорвал тишину — высокий, пронзительный, нечеловеческий. Она билась в оковах, суставы запястий побелели от напряжения.

Константин закричал вместе с ней. От ярости, от беспомощности, от разрывающей грудь боли за нее. Маска издала звук — не смех, а довольный гул, как от работающего двигателя. Она наслаждалась не болью, а их реакцией. Их соучастием.

День первый был днем ножа и ножниц. Маска не торопилась. Она делала неглубокие надрезы на ее бедрах, животе, груди… будто выводила сложный узор. Кровь сочилась медленно, отчего было еще страшнее. Потом Маска взяла большие портняжные ножницы. Она не резала, а сдавливала. Сначала — мочку уха. Хруст хряща заставил Аню содрогнуться всем телом. Потом — фалангу мизинца на руке. Аня кричала, пока не охрипла, потом лишь беззвучно открывала рот, глаза ее закатывались. Ее приводили в сознание, поднося к носу ватку с нашатырем. Она возвращалась в ад с тихим стоном.

К вечеру Маска добралась до лодыжки. Секатор впивался в плоть с методичным хрустом. Маска не отрезала, а откусывала им маленькие кусочки, внимательно изучая, как дергаются мышцы, как меняется звук хрипа жертвы. Кости дробились. Из раны сочилась не только кровь, но и что-то желтоватое. Лодыжка превратилась в кровавое бесформенное месиво.

Аня потеряла сознание в пятый раз. На этот раз ее не будили. Дыхание стало пугающе тихим.

Маска отложила окровавленные ножницы, вытерла руки о простыню и посмотрела на Константина.

— Отдохни. Осмысли. Я скоро вернусь. И придет твоя очередь.

Она вышла из комнаты. Через несколько минут Константин услышал звук захлопывающейся входной двери.

Тишина, что наступила потом, была хуже любого крика. Он лежал и смотрел на искалеченное тело любимой женщины, на ее лицо, искаженное страданием даже в беспамятстве. Он плакал. Сначала тихо, потом в голос, судорожно рыдая, пока не начал задыхаться. Он звал ее, умолял проснуться, просил прощения за свою беспомощность. Ответом была лишь тишина и прерывистое дыхание.

Маска вернулась через два часа. В руках она несла небольшой чемоданчик, который поставила у кровати и открыла. Внутри на черном бархате лежали новые инструменты. Длинные иглы. Скальпели разного размера. Костяной нож с зазубренным лезвием.

— Ты отдохнул? — спросил электронный голос, и на экране злое лицо мигнуло красным. — Теперь пришла очередь посмотреть на все с другой стороны. Но сначала... ты будешь смотреть на нее. Всегда будем начинать разминку именно с нее.

Маска взяла скальпель и подошла к Ане.

Так для Константина началась двойная пытка. Он видел каждый надрез на ее теле, каждую иглу, входящую под ноготь, и знал (с математической точностью отчаяния), что через час или два это повторится с ним. Это знание выедало разум изнутри, превращая страх в холодную, заставляющую цепенеть прозу.

«Сейчас режут ее левую грудь. Потом разрежут мою. Сейчас ломают ее палец. Потом сломают мой».

Когда Маска перешла к нему, боль стала почти облегчением. Кончилось, наконец, ожидание. Но это было облегчение человека, прыгающего в костер с лезвий. Режущая агония, даруемая скальпелем, была хуже тупого удара. Он чувствовал, как лезвие разделяет слои кожи, как тянет за собой мышцу. Он видел собственную кровь. Слышал, как Маска, тяжело дыша, комментировала свои действия: «Вот здесь связка интересно натянулась... А тут кровь идет ярче...»

Первый день закончился, когда в окно пробился первый луч рассвета. Они оба лежали в тишине, истекая кровью, связанные не только металлом, но и общим невыносимым знанием: это только начало.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Второй день начался с укола. Что-то бодрящее и обжигающее ввели через катетер. Сознание прояснилось, боль обострилась до крика каждой нервной клетки. Маска сменила простыни, обработала некоторые раны антисептиком, который обжигал кожу. Она заботилась о своем «материале».

Сегодня в ход пошли иглы. Длинные, тонкие. Маска вводила их под ногти, в суставы, в мышцы. Боль была не разрывающей, а глубокой, сверлящей, невыносимо монотонной. Анна, казалось, уже не чувствовала ее остро. Она уходила в себя, в какое-то внутреннее убежище, из которого ее вытаскивал только новый, особенно изощренный удар.

Константину же иглы вгоняли в ладони между пястными костями. Ощущение было таким, будто через него пропускают ток. Он кричал, пока не терял голос, но Маска требовала тишины.

— Не шуми. Ты мешаешь концентрации. Это же... искусство. Шучу! Можешь орать, мне это очень нравится!

Потом были ножницы. Маленькие, острые, хирургические. Он вырезал кусочки плоти с внутренней стороны бедер, с живота. Небольшие, размером с монету. Клал их в баночку. Коллекционировал.

Константин видел, как взгляд Ани становится стеклянным, пустым. В ней угасал не только свет, но и сама воля к сопротивлению. Она перестала реагировать даже на самые болезненные манипуляции, лишь слегка вздрагивала. Эта безучастность, казалось, злила Маску больше, чем крики. Она пыталась вернуть ее «в процесс», но безуспешно.

К вечеру второго дня Маска в ярости взялась за ее лицо. Острое лезвие бритвы прошлось по щеке, над бровью. Она не калечила ее сильно, будто боялась испортить «холст». Но унижение было абсолютным.

Перед тем как начать с Константином, Маска показала ему баночку.

— Часть ее уже здесь. Скоро и часть тебя будет здесь. Вы будете вместе. Навсегда.

Нож вошел в его бок неглубоко, но с противным сочным звуком. Боль была яркой, ослепляющей. Потом Маска начала вырезать. Методично. Собирая и аккуратно складывая. Константин смотрел на потолок, пытаясь отключиться, но каждое движение лезвия возвращало его в комнату, к боли, к запаху крови и страха. Он начал молиться о том, чтобы потерять сознание. Но его сознание, подпитываемое капельницей, было ясным и чутким...

— Смерть, приди за нами, умоляю… — рыдал Константин.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Третий день встретил их тишиной. Маска не появлялась до полудня. Они лежали вдвоем в тишине, и эта пауза была хуже пытки. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность, наполненную пульсацией боли в ранах, зудом заживающих царапин и леденящим страхом: что будет дальше?..

Когда Маска пришла, она была не одна. Их стало двое. В движениях одной сквозила усталость, даже раздражение, а вторая была бодра и весела. Анна почти не реагировала на угрозы внешнего мира. Ее дыхание было едва заметным. Веселая ткнула ее иглой — она лишь слабо дернулась. На экране второй Маски лучилась улыбка.

— Братец, не мог меня дождаться?! Вон сколько наворотил! — обратилась Веселая Маска к Злой. В голосе мелькнуло разочарование, но первоначальное настроение быстро вернулось. — А ты уходишь слишком рано, но ладно. Судя по твоему виду, ты свою часть отыграла! А вот ты… еще нет! — Она повернулась к Константину. — Сегодня мы углубимся в изучение анатомии...

Углубились буквально. Веселая Маска взяла длинный тонкий шип, похожий на вязальную спицу. Она нагрела его на огне зажигалки докрасна и, не давая остыть, медленно начала вводить Константину под ноготь большого пальца руки. Боль была настолько всепоглощающей, что мир сузился до одного раскаленного острия, входящего в живую плоть. Он выл, бился, выкручивая суставы в манжетах, чувствуя, как кожа на запястьях рвется до мяса.

Потом были надрезы старых ран, которые успели регенерировать. Маска вскрывала едва затянувшиеся порезы на его животе и груди, любуясь, как они снова начинают сочиться. Она делала это спокойно, почти медитативно.

Вторая Маска просто смотрела.

Анна скончалась тихо, ближе к вечеру. Пытки сожгли ее душу дотла. Константин увидел, как последний слабый вздох выходит из ее полуоткрытых губ и как все ее тело, до этого хоть как-то напряженное, обмякло окончательно. Не было ни драмы, ни последнего взгляда, ни улыбки освобождения. Просто... остановка.

Маска проверила пульс, покачала головой.

— Все! Игрушка кончилась, ай-яй-яй!

Константин не почувствовал горя. Он почувствовал зависть. Глухую, черную, всепоглощающую зависть. Она свободна. А он — нет.

Тела с приходом Системы не разлагались — они распадались. Через шестьдесят семь минут после окончательной смерти плоть и кости рассыпались в пыль, которую тут же уносил ветер. Аня бесповоротно ушла из его жизни.

Он остался один на один с двумя монстрами и со своим еще живым телом, которое можно было резать, колоть и ломать бесконечно.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Четвертый день прошел в тумане. Боль стала фоном, белым шумом существования. Веселая Маска работала с ним уже без прелюдий, без театральности. Было ощущение, что она заканчивает проект, торопится. В ход пошли кусачки. Откусывались фаланги пальцев на руках. Звук ломающихся костей был сухим. Крови текло меньше, чем ожидалось.

Константин почти не реагировал. Он смотрел в потолок, в то пятно от протечки, которое они так и не заделали. Он думал о простых вещах. О том, какая вчера была погода. О недосмотренном сериале. Его сознание, чтобы не сломаться окончательно, отгораживалось от реальности хрупкой стенкой. Он почти не слышал слов Маски, не чувствовал всей остроты боли от новых ран — только далекое глухое давление.

Маска, казалось, это заметила. Она попыталась «вернуть» его, сделав особенно болезненный надрез на внутренней стороне бедра, но даже это не вырвало Константина из ступора. В электронном голосе послышались нотки досады:

— Ты окончательно сдался? Жалко, мне так все нравилось, но уже становится скучновато!

Она убрала инструменты, постояла немного, глядя на свое творение. Потом просто вышла. Константин услышал, как она ходит по дому, что-то собирает, моет. Потом — звук входной двери. И тишина.

Настоящая тишина. Без дыхания Маски. Без дыхания Ани. Только его собственное, хриплое, и тиканье настенных часов в гостиной.

Он пролежал так несколько часов, погруженный в оцепенение. Мысль о спасении была настолько чужой, что даже не возникала.

А потом скрипнула калитка.

Шаги по гравию. Ровные и уверенные. Как будто бы клюшкой постучали в дверь. Потом еще раз. Настойчивый стук в незапертую дверь прозвучал как гром в гробовой тишине. Он был долгим, но лишенным паники. Не спасатели, не соседи. Наконец дверь скрипнула.

Константин не повернул головы. Ему было все равно.

В холле послышались шаги. Тяжелые, уверенные, с едва уловимым шуршанием одежды, словно неизвестный был в широкой куртке или плаще. Шаги замерли. Потом послышались дальше, в стороне просторной гостиной, превращенной в зал пыток.

Запах пыток ударил в ноздри вновь, теперь смешанный с запахом осенней улицы, принесенным с собой гостем. Кто-то замер прямо в дверном проеме.

Бурк окинул взглядом комнату. Его каменное лицо не дрогнуло. Он видел нападения монстров, видел разорванных тварей, видел смерть. Но это было что-то иное. Это была не война. Стойка с инструментами, глянцево поблескивающими под тусклым светом. Капельницы с почти пустыми флаконами. На полке, как консервы, стояли банки с мутной жидкостью, в которых плавало нечто темное и похожее на кусочки. И повсюду — на полу, на простынях и на стенах — бурые разводы крови.

И тело на кровати. Но след явно говорил, что был еще один человек.

Бурк двинулся к парню. Жив. Дыхание едва заметное, пульс — тонкая прерывистая нить под холодной кожей. Руки Бурка, привычные к действию, уже доставали из скрытого кармана «Инвентаря» стеклянную ампулу с малиновым светом — зелье здоровья повышенной очистки, которое Николай выторговал у одного из лекарей базы. Он не стал искать вену — просто поднес к губам Константина и влил.

Жидкость подействовала почти мгновенно. Цвет, оттенок жизни, вернулся в серое лицо. Глубокие ужасные раны на теле Константина затянулись тончайшей розовой пленкой молодой кожи. Все конечности регенерировали, но навсегда утрачена была часть души. И все же жизнь, ясная и жестокая, вернулась в его глаза. Они открылись и уставились в потолок, все еще пустые, но уже способные сфокусироваться.

Бурк повернулся к тому месту, где лежал второй человек. Судя по следу, девушка. Для нее Игра в Балансирене не начиналась. Она закончилась в самом чудовищном из старых, досистемных кошмаров. Лицо Бурка оставалось каменным, но в уголках глаз залегла тень.

И тут из коридора, ведущего в спальню, раздался голос — электронный, скачущий, исполненный деланного удивления:

— Смотри-ка, братец, какие у нас гости!

На пороге стояла Веселая Маска. Ее экран сиял восторженными смайликами.

— И какой здоровенный! Как думаешь, на сколько его хватит?

Из темноты выплыла вторая фигура — Злая Маска. Ее голос был тише. Она говорила сдавленно, словно сквозь стиснутые зубы:

— Не нравится мне он. Чувствуешь? Воздух... тяжелый. Давай лучше отступим, у нас еще будет возможность...

— Братец, ты чего?! — пискляво перебила Веселая Маска. Она сделала шаг вперед. В ее руке мелькнула тонкая игла-стилет. — Сейчас я возьму его под контроль, а ты его ниточками... ну, как обычно! Это же новый материал! Целый и невредимый! Представляешь, что мы...

Она не успела договорить.

Бурк не побежал. Не закричал. Он развернулся к ним — и пространство комнаты изменилось.

Для Масок это выглядело так, будто здоровяк у кровати качнулся на месте. В ту же микросекунду Веселая Маска почувствовала, как мир уходит у нее из-под ног. Небольшой, но чудовищно плотный сгусток невидимой силы ударил ее точно в коленную чашечку правой ноги. Кость не просто треснула — она рассыпалась в мелкую крошку, словно ее изнутри разорвало взрывом. Маска грохнулась на пол с коротким недоуменным вскриком, и только тогда, с опозданием, на нее накатила волна боли — острой, белой, выжигающей сознание. Она увидела, что нога ниже колена висит на лоскутах кожи и сухожилий, развернутая под немыслимым углом. Она была не отрезана. Она была почти оторвана.

— Аа-а-агх! — Электронный голос исказился в диком визге.

Злая Маска среагировала быстрее. Инстинкт убийцы, почуявшего угрозу, сработал мгновенно. Ее пальцы дернулись. Из рукавов комбинезона выстрелили две тонкие, почти невидимые струны — усиленные версии тех нитей, что управляли марионетками, но всего две. Они могли разрезать сталь, прошить человека насквозь.

Они вошли в границу «Абсолютной Сферы» Бурка и застряли. Просто застряли, будто попав в густой, невероятно вязкий мед. Их скорость упала до нуля. Они повисли в воздухе в сантиметре от груди Бурка, бессильно дрожа.

Злая Маска поняла все. Все и сразу. Ее эмоции не считывались и не менялись, но весь корпус выражал леденящий ужас. Это была не сила. Это был нерушимый приговор. Закон нового мира, который они так неправильно истолковали. Они молились новому порядку, считали появление Балансирены божественным знаком, разрешением наконец-то распуститься во всей своей «естественной» красе. А этот человек... был жнецом. Или самим посланником смерти, пришедшей забрать свое.

«Больше никаких изуверств…» — промелькнула последняя связная мысль. Больше никаких долгих ночей с инструментами. Никакой сладкой дрожи, когда материал ломается... Пришла расплата. Почему? Они же служили новому божеству — Балансирене. Балансирена стала их новой религией, новым истинным порядком...

Бурк неспешно шагнул вперед. Его Сфера двигалась с ним, сминая подброшенный Злой Маской стул, замедляя до полной остановки вторую порцию нитей. Он не тратил силы на сложные эффекты. Только на утяжеление. На сжатие.

Он подошел к Злой Маске, которая, отступая, споткнулась об агонизирующее тело брата и нелепо упала на спину. Бурк посмотрел на нее сверху вниз. Взгляд не был яростным. Он был таким же оценивающим, как у Гараданга. Как у человека, который смотрит на вредное и назойливое насекомое.

Его ботинок, усиленный на мгновение волей, опустился на предплечье палача. Раздался хруст, похожий на звук ломающихся сухих веток. Злая Маска не вопила — только хрипло выдохнула. Сознание ее померкло от шока и беспомощности, уступая место темной и милосердной пустоте.

---

Они очнулись прикованными к кроватям. К тем самым, к которым не так давно приковывали других.

Масок на них не было. Их сняли, отбросили, как ненужный хлам, в угол. Под масками оказались два брата-близнеца. Лица бледные, испачканные слезами, соплями и страхом. Почти одинаковые, если не считать, что лицо того, чья нога была превращена в бесформенную и жутко перебинтованную культю, перекосилось от боли и дикого ужаса. Бинты были пропитаны алым. Бурк не стал тратить на них зелья и лишь остановил кровотечение, чтобы они не умерли слишком быстро.

У стены, прислонившись плечом к косяку, стоял хмурый Бурк. Он смотрел на Константина, который сидел на краю кровати, склонив голову и рассматривая свои руки, в которых были зажаты грубо отрезанные Масками локоны его любимой.

Тишина в комнате была густой, как кровь. Прерывали ее только всхлипы одного из близнецов и свистящее дыхание второго.

Константин медленно поднял голову. Его глаза, пустые еще несколько минут назад, теперь были полны. Не слезами. Не истерикой. В них стояла вызревшая за четыре дня решимость. Он перевел взгляд со своих рук на братьев. Потом на Бурка.

Бурк встретил его взгляд и после долгой паузы кивнул. Один раз. Коротко. Не как спаситель. Как свидетель. Как тот, кто предоставляет выбор.

Сегодня у банка Балансирены появился новый клиент, и его стартовый вклад состоял из четырех дней ада и двух живых последователей нового порядка, прикованных к ложам их собственного кошмара. Остался только один вопрос: каковы будут проценты?..

Глава 1 Дорога и пустота

Константин не разговаривал два дня.

Он сложил в яму во дворе того же дома платья Ани, книгу, которую она не дочитала, дурацкую мягкую игрушку-сову. Засыпал землей. Ни креста, ни слов. Только молчание, густое, как смола, и холодная пустота внутри. Так он похоронил любимую.

Месть он свершил быстро. Бурк не позволил затягивать из прагматизма: шум, запах, лишний риск. Глубоко в душе Костя был этому даже рад. Он боялся, что в долгом процессе найдет в их криках что-то знакомое, что-то, что свяжет его с ними. Он не хотел уподобляться. Убийство было актом закрытия счета, а не новым ритуалом.

Бурк заночевал в соседнем пустующем доме. Сказал об этом односложно. Константин пришел туда же — куда ему было идти? — и просидел всю ночь в углу гостиной, уставившись в темноту. Слезы текли сами по себе, как вода из пробитого трубопровода. К рассвету глаза были просто двумя болезненными щелями в опухшем лице.

Рано утром Бурк, разогревая на газовой горелке тушенку, бросил через плечо:

— Тебя куда? К людям, к родне?

Константин кивнул и произнес:

— У меня родители и сестра неподалеку живут. Я покажу дорогу.

— Поехали.

Они отправились в путь. Бурк заранее изучил потрепанную бумажную карту Подмосковья. Логика Николая была железной: чем больше было людей, тем больше становилось монстров, тем выше был их уровень и тем ценнее — «опыт» для таких, как они. Москва была идеальным тиглем. Но сначала надо было до нее добраться.

Они ехали по МКАДу на компактном, но выносливом внедорожнике, выбранном Бурком за проходимость и неприхотливость. Дорога была кладбищем металла. Брошенные, разбитые и сгоревшие машины создавали сложный лабиринт, который приходилось преодолевать со скоростью чуть выше скорости пешехода. Каждый объезд, каждый маневр отнимал время и выжимал из Бурка сдержанное раздражение. Он привык к действию, к движению вперед, а не к этому слалому среди руин.

Он путешествовал по подмосковным городкам уже неделю. Монстры здесь были слабыми, разрозненными: мелкие скрабанты, стаи пернатых тварей, редкие одиночные гуманоиды с примитивным оружием. Они не представляли угрозы для его Сферы. Людей он почти не встречал. Либо прятались, либо уже ушли куда-то, ища свой «склад».

Когда они с Костей были уже в сорока километрах от кошмарного дома, Бурк увидел его.

Магазин Балансирены.

Он стоял прямо у развязки, на месте бывшего придорожного кафе. Здание было целым, но его стены теперь излучали мягкий матовый свет, а вместо вывески висел голографический знак — переплетающиеся золотые шестиугольники. Вход представлял собой мерцающий поток энергии.

Бурк свернул, заглушил двигатель.

— Зайду. Тебе что-то нужно?

Константин лишь пожал плечами. Его взгляд скользил по пейзажу, не цепляясь ни за что.

— У тебя «Инвентарь» есть? «Карман пространственный»?

— Нет, — тихо отозвался Константин, — я не проходил испытание. Я хотел, но ждал, что она первая согласится… Она была без сознания и не подтвердила участие, а я не мог ее бросить…

Бурк кивнул. Значит, внутрь парень попасть не мог. Но кое-что важное Бурк все же узнал.

— Умение?

Константин на секунду замер, словно впервые обратил внимание на информацию в своем интерфейсе.

— «Свет и Тьма», — прошептал он. — Днем я... «Паладин Света». Лечу. Держу удар. Ночью... «Некромант». Проклинаю. Могу... поднимать мертвых.

Бурк, уже открывавший дверцу, остановился. Он медленно обернулся и посмотрел на Константина. Не на его опустошенное лицо, а сквозь него, оценивая потенциал. Двойственная и цикличная сила. Огромная утилитарность. И чудовищная психологическая цена для того, кто только что потерял все. «Первый, — холодно констатировал его внутренний стратег, голос которого стал подозрительно похож на голос Николая. — Ненадежный. Сломанный. Но уникальный. Первый член отряда».

Внутри магазина царила непривычная, какая-то стерильная тишина. Воздух пах озоном и чем-то сладковатым. Полки светились изнутри, словно демонстрируя товары: оружие, броню, странные устройства, сосуды с жидкостями. А за прилавком стоял продавец.

Не человек. Ростом около полутора метров, с кожей глубокого фиолетового оттенка, гладкой и влажной на вид. Морда — нечто среднее между саламандрой и недовольным гномом. Глаза — большие и полностью черные. Колени сгибались назад, как у птицы, а из округлого брюшка торчала вторая пара коротких юрких рук, которые перебирали какие-то кристаллы. Над торговцем высвечивалось имя: «Брабрус».