Падение пятой Луны
Через тонкую пелену сознания до меня донеслось приглушённое: «Николь Стоянова, двадцать три года, время смерти — двадцать часов тридцать минут…».
Ровный голос договорить не успел…
Вынырнула, хватая ртом воздух. Лёгкие беспощадно горели. Резко открыла глаза. Ординатор выронил планшет из рук. Он только что зачитывал диагноз, как приговор, а тут…
Команда реаниматоров смотрела ошарашенно, и тихий изумлённый шёпот пронёсся по палате: «Живая!»
Села на кровати и ощутила такой небывалый прилив энергии. Никогда прежде не чувствовала себя так хорошо, и первое, что сказала:
– Хочу есть. Много.
***
Моя жизнь разделилась на «до и после».
Каждый день ко мне наведывались врачи. Разные. Одни следили за общим состоянием, другие задавали вопросы, изучая опыт за чертой. Третьи смотрели на меня, как на чудо. Ведь с таким сердцем я не протянула бы и недели, а пошла уже третья. Уцелела. По чьей-то неизвестной воле — выжила.
Носилась по этажам больницы. Полностью отказалась от помощи медсестёр. Сама спускалась в столовую. Спокойно поднималась по лестнице на пятый этаж, без труда спускалась на первый. Две недели моё состояние сохранялось стабильным. За мной наблюдали внимательно, но выписывать не торопились.
За окном снова мелкий дождь. Сквозь пухлые тучи пробивалось настырное солнце. На небе дугой появилась радуга, а в моей голове вспыхнула мысль: «Я так давно не была на улице! Я так давно не гуляла!»
Набравшись смелости, направилась к заведующему отделением. Альберт Николаевич, ведущий кардиохирург, стоял у сестринского стола в коридоре. Такие были в каждом крыле, где сидела дежурная. Он внимательно изучал бумаги, возможно, историю болезни очередного бедолаги. Рядом, как верный солдат, стояла Маргарита Александровна — старшая медицинская сестра отделения, и ждала ценных указаний.
Я незаметной мышью подкралась вплотную и нагло схватила главного тирана больницы за рукав. Почему «тирана»? Потому что он был моим лечащим врачом последние пять лет, и я слышала, как персонал называл его так между собой.
Маргарита Александровна нервно закашляла в кулак. Она лучше всех знала, что заведующий — человек жёсткий, несговорчивый, и нарушение субординации некоторым выходило переводом в другое отделение.
Какое счастье, что я не относилась к его подчинённым.
Альберт Николаевич руку не одёрнул, задержал взгляд на смятом рукаве халата. Затем сквозь очки строго посмотрел в упор:
— Вы что-то хотели, Николь? — глубокие морщины не дрогнули на лице хирурга. От такого разящего холода я должна была испугаться, но мне не хотелось тратить на это нужные мне силы.
— Можно мне погулять? Совсем немного, — вдруг чудо рассеется, и опять кровать, трубки, датчики. Я торопилась жить, боялась, что всё закончится так же неожиданно, как и началось.
Доктор спокойно отвёл мою руку, сдержанно поправил очки и задумчиво посмотрел в окно:
— Вам не повредит. До ужина чтобы вернулись. — Он правда это сказал?
Молча из нагрудного кармана достал ручку с острым пером. Изумлённая Маргарита Александровна, предугадывая его приказ, маленьким ключом открыла верхний шкафчик стола и достала проштампованный бланк. И, как у всех врачей, непонятными каракулями он что-то написал. Одно поняла — это было официальное разрешение, пропуск на свободу. Радостно подпрыгнув, побежала по коридору и обернулась: Альберт Николаевич по-прежнему задумчиво смотрел мне вслед. Маргарита Александровна с непониманием выглядывала из-за спины своего начальника.
Ворчливая кастелянша под роспись выдала вещи. Чтобы не терять время даром, я тут же в подсобке сменила больничные одежды на свои. Торопилась, как маленький ребёнок на аттракционы. Меня ждало самое невероятное приключение за долгое время.
Выскочила на улицу. От резкого света зажмурилась. Немного привыкнув, открыла глаза. Посмотрела наверх, а там солнце сочным апельсином зависло на небе. Тёплый воздух, ласково играя, щёлкнул по носу. Мне показалось, что и он пропитался сладким цитрусом. Засмеялась и смело шагнула в весну.
Энергия горячими источниками бурлила в каждой клетке тела. Ощущения были такими, как будто жизненную силу умножили на два — подбрось, и я взлечу прямо в густые облака.
В ближайшем парке молодая листва богато окутала деревья. Не удержалась. Провела пальцем по гладкой стороне листа, затем по мягкой, бархатистой. Яблочные бутоны ещё крепкие, скоро зацветут. Тонкий, почти неуловимый запах заиграл в воздухе. Прикрыла глаза и представила цветущие в полную силу деревья: «Да, этому парку определённо подойдёт яблочный парфюм».
Ароматы всегда были моей слабостью.
Меня радовало всё, даже случайно выброшенный мятый фантик, который шуршал и скользил, как букашка, по серому асфальту.
О, жизнь, ты прекрасна даже в таких мелочах!
Узкая парковая дорожка вывела к воротам, за которыми начинался город. Недалеко стояла женщина с разукрашенной тележкой мороженого, возле которой толпились шумные дети. Каждый из них выбирал свой любимый сорт лакомства. Они расступились, выпуская девчонку лет семи. Она шагнула мне навстречу, держа в руках рожок с огромными шариками цветного пломбира.
Как же я давно его не ела!
Пошарилась в сумке, достала нужные купюры и купила самое огромное из ассортимента. Если бы это увидели врачи, они сами себе устроили бы эвтаназию, но сегодня мой день — делаю, что хочу! Мороженое холодило и приятно таяло на языке.
Недалеко стояла женщина, а рядом та самая девчонка с пломбиром. Наверное, это её мама. Она заботливо, смеясь, вытирала платком липкие от лакомства руки дочери. Я замерла от такой идиллии.
Мама… Она так и не приехали за всё это время. Она лишь позвонила пару раз после моей клинической смерти. Удостоверившись, что я жива, мама снова пропала, и в палате больше не звучал рингтон её номера. Несколько раз набирала выученные цифры наизусть. Но ей в очередной раз было не до меня. В новой семье — новые заботы. В голове ещё теплилась мысль: «Мама любит меня, просто сейчас не может быть рядом», но по телу разлился холод. Мороженое неожиданно потеряло вкус, и я обречённо опустила его в мусорное ведро.
Опустошённая, я отправилась бродить по городским улицам. Но весна есть весна — с каждым шагом она забирала мою печаль, отдавая взамен тёплые объятия ветра, поцелуи солнечных лучей и медовый аромат первоцветов. Мне казалось, что в определённые моменты я подвисала, словно теряла контроль над телом и смотрела на мир новыми глазами, как будто видела его впервые.. И в каждой новой витрине я всё больше и больше радовалась своему отражению. Бледность отступила, и на щеках проступил едва заметный, живой румянец, согретый настоящим солнцем. Как же давно я не видела его на своём лице.
Незаметно подкрался вечер. Возвращаться не хотелось совсем, но я обещала Альберту Николаевичу быть на месте к ужину. Если не успею, прогулок мне больше не видать.
Дорога обратно казалась короче. Парк остался позади, ещё один переулок — и покажется вход в Центральную городскую больницу. В вечерних сумерках розовый неоновый свет, отражаясь на серых стенах, привлёк внимание. Сделала два осторожных шага, вглядываясь в арку между домами. Свечение шло именно оттуда. Увидела такую знакомую букву «О». Я знала продолжение слова — «Олди», тот самый бар для своих, спрятанный от чужих глаз в укромном месте большого города, который я столько раз наблюдала из окна больничной палаты. Свернула. Так захотелось пройти мимо и посмотреть на всё вживую. В пустом переулке, зажатом с двух сторон домами, было темно. Как назло, ни одной живой души. Смелость — мой девиз в последнее время, надеюсь, не глупость. Поправила сумку на плече и отчаянно шагнула в черноту проёма.
— Не торопись, малыш, — послышался сиплый голос за спиной. Не оборачиваясь, ускорила шаг. Меня дёрнули за руку и развернули. Я уткнулась в чью-то грудь. Мужскую. Ошарашенно отступила, но меня прижали ещё крепче. Тихий страх застрял в горле. Незнакомец провёл носом по волосам и простонал:
— Вкусно пахнешь, крошка.
— Ммм… горячая рыжуля, — испуганно обернулась, яркий свет фонарика ослепил лицо. Их оказалось двое. Двое пьяных амбалов. Один встал спереди, другой сзади. Инстинктивно раскрыла руки в стороны, пытаясь отодвинуть их от себя. Но кто я такая?! Всего лишь глупая слабая девчонка, свернувшая не туда.
Блики от фонарика страшными пятнами размазали лицо того, кто нюхал волосы. Игра света и тени превратила его в монстра. Он нахально провёл большим пальцем по губам:
— Такие сочные, так и хочется почувствовать их влагу.
— Да и попка ничего, — сзади резко схватили. Хотела закричать, но грубая пятерня зажала рот, вторая больно сдавила шею. Слёзы непроизвольно скатились. Я не сдавалась, рвалась как могла — кусалась, пиналась, рычала, мотала головой. Но это раззадоривало их ещё больше.
Пуговицы полетели в разные стороны, края рубашки распахнулись.
— Сиськи тоже ничего, хоть и маленькие, — один из них мерзко заржал, и противные пальцы оказались под тонким кружевом белья, больно сжимая грудь.
Я уже не понимала, кто из них, кто. Всё перемешалось, слилось.
Шершавые руки задрали юбку…
Сердце заколотилось торопливо. Боже! Неужели не выдержит! Я задыхалась, мне катастрофически не хватало воздуха.
Ну, почему всякая дрянь случается именно со мной?
Сознание уплывало. Мир отодвигался всё дальше и дальше. Моё размытое внимание из последних сил цеплялось за две огромные тени, а потом погасло. Очнулась, словно во сне, и всё, что было до этого, происходило не со мной. Кто-то небрежно швырял туши амбалов, они бились о стены, как грузные мешки, и истошно орали. А затем мужчина…Он склонился надо мной, его глаза, как у альбиноса, отливали кровью. Казалось, он видел всю мою жизнь — от рождения до этого ужасного момента моей смерти.
Да. Я вновь умерла. И последнее, что я видела, — это своё жалкое отражение в этих страшных зрачках.
Глава 3. Травиата.
Сегодня — в город. Шестьдесят километров, и мы в Малогорске. Повод для поездки выдался исключительный: сегодня давали оперу. Название захолустного городишка и высокое искусство вязались плохо, но всё же эти понятия умудрились оказаться рядом.
Два месяца назад из каждого телефона спамом неслось: «Столичный оперный театр! Впервые с гастролями! Всего три спектакля! Успевайте!». Я знал: если Берта увидит эти кричащие афиши, мне несдобровать. Не дожидаясь бури вселенского масштаба, зашёл на сайт, выбрал лучшие места — Берта признавала только Царскую ложу — и нажал на мигающую кнопку «Оплатить».
Лёгкий сквозняк коснулся плеча и острыми иглами пробежался по коже. Она уже стояла за спиной. Берта всегда была любопытной и до маниакальности подозрительной. Слежка — её истинное призвание, как-никак наследница клана Незримых.
Сделав вид, будто ничего не замечаю, уставился в смартфон и нарочно увеличил изображение на экране. На электронном билете огромными буквами значилось: «Травиата». Восторженный вздох всколыхнул тишину комнаты, и трепетным полушёпотом над самым ухом пронеслось:
— Артур… Мы снова увидим «Травиату»?! Мою любимую «Травиату»! Ты ведь помнишь, как Верди лично умолял меня прийти на премьеру в Венеции?
Кивнул. Я слишком многое помнил.
— Виолетта вновь будет умирать на сцене, а я, как и тогда, стану вытирать слёзы батистовым платком. Моё сердце аристократки опять разлетится осколками, — она драматично откинула голову назад, прикрывая ладонью глаза. — Мой князь, — Берта обожала каждый раз присваивать мне новые титулы, — из меня вышла бы великая оперная дива. О, Верди — гений, он всегда видел во мне искру божью.
Уже через минуту в полумраке у камина счастливая Берта кружилась в танце, шурша тяжёлыми складками средневекового платья. Я помнил его цвет — нежно-розовый, но сейчас от него осталась лишь полупрозрачная дымка. Она напевала высоким чистым голоском весёлую песню на алеманнском диалекте шестнадцатого века. Цезарь Сто пятнадцатый, наш дог, радостно скакал возле неё, глухо топая массивными лапами.
Моя вечная подруга и компаньонка обожала поездки в город. Загородная жизнь её тяготила — Берта привыкла блистать. Как прирождённая представительница знати, она жаждала высшего общества. И ещё больше любила интриги этого самого общества, которые порой сама же с лёгкой руки и плела.
Берта искренне не понимала, как её знакомые прошлых столетий могли запираться в своих поместьях и влачить тихую, незаметную жизнь.
— Преступление! — топала она ногой в порыве ярости. — Как князь Герман посмел оставить двор и уединиться ради спокойной жизни с какой-то простушкой из забытого клана? А как же противостояние? Коварные заговоры? Наконец — смертельные дуэли?! Как можно променять это на глухую деревню?! Недостойные!
Именно дуэль, которую так жаждала Берта, и оказалась для неё фатальной. С тех пор она была привязана ко мне навечно и не могла сделать без меня ни шагу. По злой шутке судьбы мы — два заклятых врага в прошлом — были обречены вместе скитаться из века в век.
Поездки в город она принимала за великий праздник и готовилась к ним по-особенному. В её культурной программе под первым номером всегда значился театр. Правда, местных актёров она не жаловала:
— Никакой харизмы! Где красота Аполлона? Где уродство Квазимодо?!
Современные постановки тоже редко приходились ей по душе. Но Берта жила на свете слишком долго и точно знала: лучшие времена обязательно вернутся.
— Много действия, а смысла нет, — вздыхала она после очередного экспериментального спектакля. — Как думаешь, Шекспиру понравилось бы?
Я, как обычно, лишь молча улыбался в ответ. Говорить много — не в моём характере. Берта же боготворила искусство перевоплощения. Театр оставался её главной слабостью, ведь и сама она не раз жила чужой жизнью, служа в тайной канцелярии при разных дворах Европы.
Впрочем, я и сам, несмотря на натуру отшельника и одиночки, любил изредка выбраться в город — почувствовать его ритм, дыхание и, как говорят люди, «вкус жизни».
Для нынешней поездки, помимо оперы, имелись и самые прозаические причины. Сразу после нашего отъезда целый отряд клининговой службы, вооружившись тряпками и вёдрами, начнёт ожесточённую борьбу с пылью. Чуть позже к служебным воротам подкатит грузовик-рефрижератор из областного центра переливания крови. В небольшом холодильнике-переноске курьер оставит посылку — мой запас на месяц вперёд.
Дом остался далеко позади, скорость стремительно приближала нас к Малогорску. Высокие деревья устремлялись в небо, обрамляя дорогу густой стеной. Казалось, мы неслись в бесконечном тоннеле: тёмный асфальт, беспросветный лес, хмурое небо. Погода за окном выдалась пасмурной, хотя в самом городе синоптики обещали солнце.
Извилистая дорога оказалась пустой, словно её вычеркнули из всех карт. Лишь два встречных автомобиля испуганно сверкнули фарами и промчались мимо. Дремучие виды за окном пробуждали такие же древние воспоминания. Настолько далекие, что никто из ныне живущих людей в них не поверил бы.
На заре времён, миллионы лет назад, погода стояла точно такая же. Жизнь в клане шла своим чередом: мужчины охотились, женщины берегли очаг, дети играли. Никто ещё не знал, что привычный мир доживает последние минуты.
Неожиданный раскат грома встряхнул воздух. Удар был такой силы, что резкий звук причинял физическую боль. Стоны доносились со всех сторон — сородичи как один зажали уши и повалились на землю. Взрывной ветер подбрасывал песок, гнал его яростными воронками и на корню ломал вековой лес. Огромный раскаленный камень вспорол небо и стрелой помчался вниз.
Тогда нам казалось, что наступил конец света.
Лишь много позже мы поймем, что этот космический странник навсегда изменил ход земной истории и само наше существование. Метеорит принёс на планету неизвестный вирус. Инфицированные им приматы постепенно мутировали, эволюционируя в людей. Никто из нас и помыслить не мог, что эти беззащитные существа со временем захватят планету и установят свой порядок, вытеснив истинных аборигенов в тень.
Ведь настоящими хозяевами этого мира изначально были мы — вампиры. Высшее звено эволюционной цепи. Мы могли на равных драться с дикими зверями, выпуская клыки и когти. Животные чуяли нас за версту и в страхе обходили стороной.
Спустя эпохи к нашему родовому поселению впервые привели дрожащее создание — человека. Он пах так притягательно, что у всего племени невольно обнажились клыки. В тот день мы впервые попробовали человеческую кровь, и она стала для нас настоящей амброзией.
Каждый из нас обрёл истинное бессмертие. И без того идеальные хищники, мы обострили свои инстинкты до предела. Со временем зрелые вампиры научились левитировать, а самые древние — проходить сквозь стены, видеть чужое прошлое и предсказывать будущее. Века даровали нам эти уникальные способности. А может, мутировавший в людях инопланетный вирус? Кто знает.
Все человеческие сказки про Дракулу и божье проклятие — лишь выдумки. Слабым смертным так было легче справляться с ужасом перед нами. А страх — лучшее средство для выживания.
На людей началась священная охота. Но их популяция была столь мала, что вскоре кланы пошли войной друг на друга, борясь за драгоценный ресурс. Жестокие схватки обескровили наш вид: выжившие редели, целые династии исчезали навсегда. Мой родной клан, самый древний и почитаемый среди равных, был истреблён полностью. Мои сородичи традиционно занимались наукой, изучением камней и редких минералов. Они до последнего противились охоте на смертных, но суровая реальность заставила их взяться за оружие.
Мне вспомнился отец — глава клана, его сильные, умелые руки. Из остатков переработанной породы он любил создавать изящные украшения. Его увлечение со временем передалось и мне.
К счастью, безумие охватило не всех вождей — в конце концов разум одержал верх.
В ту ночь исполинский костёр взмывал высоко в звёздное небо. Уцелевшие представители кланов съехались на бескрайнее поле. Я был единственным, кто остался от моего рода. Пришла и Берта со своей свитой, представляя сразу две ветви: отцовскую — из клана Незримых, и материнскую — от Священной Лилии.
В летописях вампиров это событие нарекут «Великим сходом». А пока — ярость ещё кипела в жилах собравшихся, ведь они только что убивали друг друга и жаждали мести за павших. И всё же вожди скрепили подписями манускрипт. Наши с Бертой имена встали рядом на пожелтевшем пергаменте.
«Хартия крови» гласила:
1. Не обескровливать людей до смерти. Смертные обязаны жить на благо вампиров и поставлять пищу регулярно.
2. Запретить неконтролируемую инициацию. Во время трапезы вампир обязан быть предельно аккуратен: ни одна капля его собственной крови не должна проникнуть в тело человека, дабы не плодить диких и слабых вурдалаков. (Хотя, признаться, из некоторых людей выходили весьма достойные преемники).
3. Запретить браки между истинными вампирами и новообращёнными. Такие союзы бесплодны.
4. Заключать союзы между правящими домами, даже если те враждовали, ради спасения расы от вымирания.
Охота прекратилась. Обращение смертных остановилось. Но… никто не пожелал связывать жизнь с бывшими врагами. Свадьбы играли только внутри своих поредевших родов, что из-за вырождения крови привело к генетическому тупику: дети попросту перестали рождаться. В итоге великие кланы сузились до размеров современных семей, а кто-то, вроде меня, и вовсе предпочёл долю отшельника.
Я много путешествовал. Старый Свет быстро стал для меня слишком тесным. На моих глазах пал Рим, расцветала Флоренция эпохи Возрождения, гибли старые империи и рождались новые. Вместе с веками росла и моя ювелирная держава. Скромная роскошь и природная красота камня — вот её главная философия. За моими украшениями вся элита годами стояла в очереди.
Случилось так, что ради презентации новой коллекции я оказался в России. И когда впервые увидел эти бескрайние древние леса, похожие на те, в которых когда-то существовал мой клан, понял: я вернулся домой.
С вечной жизнью в наших телах проявилась ещё одна аномалия. Отстукивая век за веком, наши сердца постепенно покрывались багровым стеклом, пока не превращались в чистейшие рубины. Кровь в жилах с каждым столетием текла всё медленнее, обращаясь в густой сироп.
Надо же, какие воспоминания разбудила во мне дальняя дорога.
Город встретил нас весенним солнцем. Вампиры никогда его не боялись. А вот старые легенды о серебре действительно оказались правдой.
Здание театра в Малогорске было аккуратным и ухоженным, как и сам городишко. Время мчалось неумолимо, до начала спектакля оставались считаные минуты. Оставив машину за несколько кварталов, мы отправились пешком.
— Артур, ну почему ты опять в джинсах? — не унималась Берта, шествуя рядом со мной. — Почему ты одет как миллионер из американских фильмов? Где твой костюм? Мой князь, мы же идём в о-пе-ру!
— Берта, эпоха напудренных париков и кюлотов давно закончилась, разве ты не заметила?
Мы как раз подошли к массивным дверям театра. Я кивком указал на мужчину, входящего в здание прямо перед нами. Тот был одет точь-в-точь как я: тёмно-синие джинсы, рубашка с расстёгнутым воротом и свободный пиджак.
Она проследила за моим взглядом, демонстративно закатила глаза и отвернулась:
— Как скучно… Где кружевные манжеты? Где камзол из парчи? Где хоть один намёк на то, что ты, мой лэрд, застал времена, когда мужчины выглядели как ходячие произведения искусства?
Царская ложа, богато обитая синим бархатом, почти нависала над сценой. Берта устроилась в кресле, поправляя полупрозрачные воланы платья. Приглушённый свет в зале постепенно гас. Воцарилась магическая тишина. В такие секунды всегда кажется, будто привычной реальности больше нет, а вместо неё рождается нечто таинственное и неизведанное. Берта замерла, благоговейно сложив руки на груди.
Зазвучала нежная, полная скорби мелодия увертюры. Тяжёлый гобелен занавеса медленно пополз вверх. Действо началось…
Я ходил в театр исключительно ради Берты. Мне нравилось не столько представление, сколько возможность наблюдать за ней. Особенно теперь, когда главная героиня исполняла свою финальную, разрывающую душу партию. Берта в очередной раз сдерживала подступающие рыдания, прикрывая рот кружевным платком. Она никогда не позволяла себе бурных эмоций на публике, считая их уделом простолюдинов.
Я сдержанно прыснул в кулак, наклонился к ней и еле слышно прошептал:
— Меня всегда поражало, как безжалостная шпионка тайной канцелярии умудряется плакать над девицей, умирающей от банальной чахотки.
Она фыркнула и наградила меня уничтожающим взглядом:
— Не будь бездушным пнём, мой принц! Только маэстро Джузеппе мог из истории, которая стара как мир, сотворить истинный шедевр. И слёзы, мой сир, текут у меня вовсе не от душевного надрыва, а от того, что эта мерзавка на сцене нагло фальшивит!
Здесь я уже не выдержал и рассмеялся в голос. На нас тотчас обратились несколько осуждающих взглядов из соседних лож. Мол, на сцене глубочайшая трагедия, а этот шут сидит и веселится. «Ничего святого», — наверняка подумали местные ценители оперы.
— Дай ей пару уроков, дорогая, — ехидно подмигнул Берте, вальяжно откидываясь на спинку кресла. — Покажи, как нужно брать верхние ноты.
— Грубо, Артур, — отозвалась она.
Я и сам знал, что слегка перегнул палку. Ведь Берту, кроме меня, никто в этом зале не видел и не слышал.
— Будь моя воля, — продолжила она, — я бы «обратила» эту певичку из дешёвой оперетты только ради того, чтобы она ходила за тобой по пятам и целыми днями изводила твои уши пронзительным визгом.
Пожалуй, именно за это я и любил Берту — за её неистребимое чувство юмора и едкий сарказм.
Когда мы покинули театр, город уже поглотила ночь. Тонкая призрачная оболочка Берты начала таять: она сильно устала за этот день. Семейный перстень с рубином на моём указательном пальце ощутимо нагрелся. Берте пора было возвращаться. Она мило улыбнулась мне:
— Спасибо! Вечер был замечательным, Мон Шер, — она шутливо присела в реверансе и плавно нырнула в нагретый камень. Кристалл на мгновение заискрил глубоким багрянцем. Берта оказалась внутри, уходя в глубокий сон для восстановления таких нужных ей сил.
Я шёл к машине не торопясь, наслаждаясь каждым мигом прохлады. Вечные звёзды мирно сияли над головой. Жизнь шла своим чередом — точно так же, как и сотни лет назад.
Внезапно чуткого уха коснулся тихий стон. Я не стал вслушиваться и поначалу просто пропустил его мимо — меньше всего хотелось омрачать столь прекрасный вечер. Где-то назревала очередная человеческая заварушка, которая меня абсолютно не касалась. Смертные проживали свои короткие жизни, вечно копошась в мелкой рутине и шумно выпуская пар по выходным.
Обречённый стон повторился. Я никогда не вмешивался в чужие дела. Это была не моя охота. Но тут…