Бочка на Агоре

Пролог. Пятно, выедающее глаза

Потолок был белым, но белизна эта была не невинностью, а отсутствием. Казалось, он засасывает взгляд, лишая его предметности. На нём расплывалось жёлтое пятно — не просто след протечки, а некая изначальная данность, первичная карта мира, нарисованная гнилью. Открывая глаза, он уже не верил в реальность самого потолка, но в реальность пятна верил абсолютно. Оно существовало всегда, как канцелярская ошибка в небесной книге учёта душ. Очертания его, напоминавшие внутренности неизвестного животного, были неизменны и оттого бесконечно подозрительны.

Запах хлорки смешивался с горьковатым душком его собственного тела, медленно и законно разлагающегося согласно некоему циркуляру. Мир сжался до размеров койки, казённой тумбочки и капельницы — этого прозрачного, методичного палача, отсчитывающего капли с педантичностью переписчика.

Санитарка вошла без стука. Это не было грубостью — она обладала правом входа, правом, данным ей существом более высокого порядка, чем главврач. Она была функцией. В её движениях сквозила скучная неотвратимость.

— Ну что, Унитазов, дышим? — спросила она, и фамилия прозвучала не как имя, а как приговор, как статья обвинения в том, что он — это всего лишь пустая, зловонная оболочка, пригодная лишь для отходов. Голос её был страшно знаком, он воспроизводился в его голове с точностью патефонной иглы, попавшей в одну и ту же бороздку.

— Дышу, — прохрипел он, и собственный голос показался ему звуком, издаваемым неодушевлённым предметом.

Она подошла. Два пальца на запястье — влажные, тёплые, нащупывающие ту самую точку, где жизнь пульсирует тонкой, беспомощной нитью. Это была процедура. Её большой палец надавил на вену, и на мгновение ему показалось, что не она измеряет его пульс, а он отдаёт ей свою кровь, перекачивая её в это бесстрастное, уставшее от жизни тело.

— Сегодня не умирай, ладно? — сказала она с той же интонацией, какой просят не шуметь. — У меня дел по горло. Сначала обход, потом уколы в седьмой палате, а потом отчётность. Завтра, если хочешь. Но сегодня — нет.

Она ушла, и дверь закрылась с причмокивающим, окончательным звуком. Мир начал схлопываться, как папка с делом, отправляемым в архив. Сначала исчез свет, оставив серую муть, наполненную взвесью небытия. Затем запахи схлынули, словно сливная вода, оставив лишь это: монотонный, потусторонний писк. Тук. Тук. Тук.

А потом исчез и звук.

Он провалился. Не в сон, а в иную юрисдикцию бытия.

Реальность была та же. Это было самое ужасное. Белый, раскалённый, канцелярски-чистый свет. Небо — синее до тошнотворной глубины, цвет чернил, разъедающих бумагу. Шершавый камень под спиной, нагретый до температуры человеческой плоти, только что покинутой душой. Ступени.

Ступени Храма. Неизменного, как резолюция.

Он уже не удивлялся. С пугающей педантичностью он регистрировал детали этой вечности. Вот олива — её корявый ствол, скрученный, как позвоночник утопленника. Вот трещина в плите — точная копия той, что была вчера, и позавчера, и будет всегда. Агора внизу издавала предписанный ей шум: механическое блеяние коз, лязг амфор, крики рабов, сливающиеся в непрерывный, гнусавый хор. Всё это двигалось по кругу, лишённое смысла, но переполненное служебным рвением.

И он увидел его. Диогена.

Он лежал на ступенях храма Гефеста, распластанный, как выпотрошенный мешок. Грязный хитон, синюшные босые ноги в пыли и ссадинах, спутанная борода, в которой застряли крошки и кусочки какого-то эфирного мусора. Он был не просто грязен — он был воплощением той предельной, абсолютной заброшенности, когда тело становится вещью, ненужным предметом обстановки. Чаша, палка, обожжённый конец.

Унитазов смотрел на него и чувствовал, как его наполняет ледяной, метафизический холод. Это была не боязнь смерти, а ужас перед точностью повторения. Он знал: сейчас этот кусок плоти, называемый киником, откроет глаза. Он ждал. Минута. Две. Пять. Вечность.

Диоген не шевелился. Он был трупом, забытым в декорации. Мир завис, и Унитазов ощутил тошнотворное чувство: он боится. Боится не того, что умрёт, а того, что это и есть бессмертие — вечное возвращение в одну и ту же точку застывшего кошмара.

— Слезай! — вдруг гаркнул голос, хриплый и звонкий одновременно, словно треснувший колокол, бьющий по голому нерву. Диоген разлепил веки. — Сидишь там, как ворона на падали. Иди сюда. Есть что сказать.

Страх сменился облегчением — тошнотворным, почти унизительным. Механизм снова пришёл в движение. Шестерёнки ада повернулись. Унитазов спустился сквозь толпу, расступавшуюся перед ним, как расступаются кишки перед острым предметом, внедряющимся в брюшную полость. Люди глядели на него с пустым, скотским любопытством. Чужак в нездешней одежде.

Диоген подвинул своё тело, освобождая место на камне, источавшем жар, подобно печи. Унитазов сел, и жар проник в него, смешиваясь с внутренним холодом.

— Ты, — сказал философ, ткнув в его больничную рубаху грязным пальцем с ногтем, похожим на коготь птицы-падальщика. — Из той дыры. Я вижу. Это здесь не носят. Это носят те, кто ещё не решил, труп он или нет.

— Я знаю, — сказал Унитазов.

— И ты пришёл не просто так. Вы все, выходцы из преддверий, что-то ищете. Или пытаетесь укрыться от того, что уже нашли и что нашло вас.

Унитазов молчал. Его внутреннее существо сжалось. Сценарий повторялся с чудовищной точностью. И снова: «Меня зовут Диоген. Киник. Собака. Плевок в лицо этому миру, который заживо гниёт, даже не успев родиться». И снова вопрос о свободе. Но на этот раз слова застряли в глотке, как волосяной ком. Он понял, что текст утратил над ним власть. Он хотел сказать о свободе как о праве на труд без страха, но понял: это формула пустоты, строчка из анкеты отдела кадров Преисподней.

Диоген посмотрел на него взглядом, проникающим в самый низ живота, туда, где зарождается животный ужас.

— Ты ищешь свободу там, где её нет, а есть только распределение, — прохрипел он. Голос его шёл не из горла, а откуда-то из брюшной полости, насыщенный пищеварительными соками. — Свобода — это когда тебе так всё равно, что ты сам становишься дырой, через которую всё проходит. Один ты или нет — не важно. Важно, что ты уже не совсем ты.

Унитазов зажмурился. Писк прибора ворвался в череп. Тук-тук. Сердце или метроном распада.

— Возвращайся, — произнёс Диоген с той же усмешкой, обнажая дёсны, чёрные у корней. — Я буду здесь. Вечно. Как глист в теле этого города. Жду, пока кто-то спросит о свободе, вместо того чтобы взять и просто перестать существовать.

Свет померк. Камень остыл, вбирая в себя последние остатки жизни.

— Завтра я укушу тебя по-настоящему, — донеслось из пустоты. — И через укус ты, возможно, перестанешь быть этим. А станешь... просто пылью.

Запах хлорки ударил в ноздри, как нашатырь. Белый потолок. Жёлтое пятно. Писк.

Санитарка держала его за запястье, как держат утопленника, проверяя, не пора ли списывать в утиль.

— Ну что, Унитазов, вернулся?

— Вернулся, — выдавил он, чувствуя, что язык принадлежит мертвецу.

— Хорошо. Не умирай до утра. У меня завтра комиссия из министерства. Трупы до окончания проверки не предусмотрены.

Он не ответил. Он смотрел на жёлтое пятно. Оно росло. Клянусь, оно росло. Оно пожирало потолок, подбираясь к углам. Это повторение не дарило надежду — оно было репетицией ада. Он не знал, учится ли он жить или его уже нет, а есть только бесконечная канцелярская ошибка, циркулирующая между белым склепом и раскалёнными ступенями.

Он закрыл глаза. В темноте под веками двигались тени.

«Завтра, — прошелестел он. — Я приду. И буду спрашивать. Чтобы убедиться, что я ещё не окончательно рассыпался».

Тишина. И тень собаки на стене, выедающая штукатурку.

Он проснулся от того, что кто-то внюхивался в его душу через рот.

Запах был нездешним. Терпкий, кисло-сладкий, с примесью гниющей оливы и палёной шерсти. Это был запах того мира.

Он открыл глаза.

Неба не было видно за сетью облаков, похожих на вывернутые кишки. Облако-собака висело на прежнем месте. Облако-труп висело чуть левее. Картинка была до жути знакомой.

Он сидел на сухой траве, коловшей кожу, как иглы. Олива стояла рядом — неизменная, как кость. Он подошёл. Провёл пальцами по коре. Та же трещина. Тот же сучок, похожий на выбитый глаз. Он провёл по нему пальцем, и на руке остался след, как от раны.

— Ты снова здесь, — раздался голос, лишённый удивления.

Диоген стоял у подножия холма, опираясь на свою палку. Он смотрел не на Унитазова, а сквозь него, в то пространство, где у нормального человека помещается душа, а у Унитазова зияла пустота.

— Я не знаю, как сюда попал. Это просто... случилось.

— Ты думаешь, я тебя вызываю, как духа на спиритическом сеансе? — Диоген сплюнул, и слюна зашипела на камне. — Это ты сам вылезаешь из своей вонючей оболочки и приползаешь сюда. Ты ищешь дыру. Ты ищешь выход отсюда туда, не понимая, что ты давно уже внутри.

— Почему всё одинаково?! — закричал Унитазов, чувствуя, как горло раздирает изнутри невысказанный, многодневный ужас. — Почему одно и то же? Слова, облака, трещины? Ты говоришь одно и то же! Это вечность?

Диоген оскалился.

— Ты ищешь причину там, где её нет, жалкий ты кусок. Мир не повторяется. Это ты — повторение. Ты — нарост. Ты приходишь сюда с тем же страхом, с той же пустотой внутри и ждёшь, что декорации изменятся, пока ты сам неизменен. Но они не изменятся. Они — труп, и ты — труп. А трупы не меняются, они просто гниют по кругу.

— Я хочу выбраться!

— Ты не в ловушке, — Диоген приблизил своё лицо, и Унитазов увидел в его зрачках бездну, кишащую мелкими, черными существами. — Ты и есть ловушка. Ты — бесконечно запертая внутри себя пустота. И пока ты цепляешься за свой страх, ты будешь видеть то же самое. Как червь, который прогрызает ход в собственной плоти и думает, что познаёт вселенную.

— Я боюсь, что это — не сон. Что я застрял здесь навсегда и сойду с ума.

— Ты уже сошёл с ума, — произнёс Диоген почти нежно, и от этой интонации повеяло ледяным холодом бездны. — Все давно сошли с ума. Они называют это жизнью. Просыпаться, жрать, испражняться, бояться смерти и снова засыпать — это ли не безумие, возведённое в вечный, механический ритуал? Ты хотя бы заметил, что умер. Это уже начало распада. Это хорошо.

— Как вырваться? — прошептал Унитазов.

Диоген молчал, глядя куда-то вбок, туда, где дымил очаг, источая густой, как кровь, дым.

— Перестань бояться того, что ты — ничто, — сказал он нараспев, словно исполняя дикую, погребальную песнь. — Перестань думать, что мир изменится. Мир есть вечная неизменность, гигантская канцелярия распада. Но ты можешь измениться. Можешь окончательно осознать себя тем, кто ты есть — грязью, обрывком сна, куском падали, мечтающим о бессмертии. Когда ты прильнёшь к своей гнили и полюбишь её, круг разомкнётся. Идём.

Он встал, и тело его издало звук, подобный шороху сухих листьев. Унитазов покорно, как привязанный, пошёл за ним. Они шли по пыльной дороге. Ветка оливы качнулась, но ветра не было. Тень от облака ползла вспять. Женщина с кувшином поскользнулась и осталась лежать в пыли, и никто к ней не подошёл, ибо это было лишь частью узора.

Унитазов вдруг начал видеть. Это было мучительно, как будто с его глаз сдирали катаракту, выросшую внутрь черепа. Он увидел, что мир дышит. Он дышит гниением, меняется не в формах, а в степени разложения. Каждый повтор — это не новое начало, а новый виток спуска в ту самую дыру, о которой говорил Диоген.

— Ты начинаешь чуять, — сказал Киник, не оборачиваясь. — Ты чуешь запах своей собственной бойни.

Они поднялись на холм. Сверху открывался вид на Город — гигантский труп, кишащий червями-людьми. Море вдали отливало свинцом.

— Ты готов, — сказал Диоген. — Идти дальше. Узнать, что такое Свобода. Это не освобождение. Это — окончательное проваливание в себя, после которого нет ни верха, ни низа, ни страха, ни самого тебя. Там только тьма и тихий, бесконечный вой.

— Я готов, — сказал Унитазов, чувствуя, как его внутренности завязываются в узел. — Я хочу быть свободным. Даже если свобода — это смерть.

Диоген улыбнулся. Челюсть его отвалилась чуть ниже положенного, открывая вход в пищевод, уходящий во тьму.

— Тогда идём, — сказал он. — Завтра я укушу тебя. И ты станешь мной. Или просто исчезнешь.

Они спускались с холма, и земля под босыми ногами Унитазова становилась мягкой, как разлагающаяся плоть. Пульс в ушах бился в такт шагам. Тук. Тук. Тук. Это был уже не стук сердца, а шаги. Шаги в никуда.

«Завтра я проснусь в палате, — подумал Унитазов, и мысль эта была тёплой, почти уютной, как предсмертная испарина. — И буду ждать Её пальцев на запястье. Я не буду бояться. Я буду знать: я опять приду. И увижу гниль. И улыбнусь ей».

Тень собаки на стене росла, пока не поглотила весь мир.

Глава 1. Дом, где нет стен, или учреждение пустоты.

«Я нашёл её в подвале старой школы. Обложка была зелёной, страницы — в жёлтых пятнах, похожих на карты неведомых земель. Я сел на холодный бетонный пол и открыл первую страницу. Буквы были корявыми, пляшущими, как будто их писал умирающий. Или уже мёртвый. Я не понял ни слова. Но я не мог оторваться. Что-то в этом тексте дышало. Что-то жило.

Я перелистнул несколько страниц назад. И замер.

Там, в самом начале, был другой почерк. Старый. Написанный на греческом. Я не знал греческого тогда. Но я почему-то понимал. Слова проникали в меня, как вода в сухую землю.

Это был Сократ. Настоящий. Тот самый, который пил цикуту. Он писал в этой тетради. Но он не был первым. Первым был другой человек — тот, чьи корявые буквы я видел на следующих страницах. Сантехник. Умирающий. Отец, который пытался сказать своей дочери что-то важное.

Я не знал тогда, что эти двое встретились. Что Сократ уже читал эту тетрадь и вернул её. Что он знал о сантехнике больше, чем сам сантехник знал о себе. Я просто держал её в руках и чувствовал: она выбрала меня. Или я выбрал её. Это было одно и то же».

Палата встретила его серым светом, какой бывает в канцеляриях перед началом рабочего дня, когда ещё не зажжены лампы, но уже ясно, что надежды нет. Жёлтое пятно на потолке стало бледнее, словно истекло за ночь сукровицей, или, возможно, это его зрачки, обожжённые афинским солнцем, перестали различать оттенки гнили. Писк прибора был ровным, безупречно ритмичным — звук, сопровождающий подписание смертного приговора. Но сегодня он не пугал. Сегодня он звучал как гудок далёкого парохода, уходящего в небытие.

Рядом с койкой, на тумбочке, лежала зелёная тетрадь в клетку. Та самая. Он узнал её по обложке, по потёртым углам, по пятну, похожему на карту неведомой земли. Он помнил, как Сократ — настоящий, древний, с глазами, в которых плескалась вечность, — вернул её ему. Это было в прошлом сне. Или в прошлой жизни. Он уже не различал.

— Ты потерял это, — сказал тогда Сократ, протягивая тетрадь. — Или оно потеряло тебя. Я прочитал. Там есть строки, которые ты не писал. Или писал, но не помнишь. Это неважно. Тетрадь помнит за тебя.

Унитазов взял тетрадь, не зная, что ответить. Он хотел спросить, что значит «тетрадь помнит», но Сократ уже исчез, растворился в золотистом свете афинского утра, оставив только этот вопрос, висящий в воздухе, как пыльца на ветру.

И вот теперь тетрадь лежала на тумбочке. Унитазов смотрел на неё, и ему казалось, что она дышит — ровно, спокойно, как спящий зверь.

Он протянул руку. Пальцы дрожали. Он открыл тетрадь. Страницы пахли сыростью и чем-то ещё — оливами, пылью, временем. Он перелистнул несколько страниц назад, туда, где начиналась его исповедь, его корявые, пляшущие буквы. Всё было на месте. Он узнавал каждое слово: «Я боюсь», «Я — никто», «Я хочу быть свободным». Это был его голос. Его боль. Его жизнь, вылитая на бумагу.

Но в самом начале, перед его записями, появилось нечто новое. Он не видел этого раньше. Вчера этих страниц не было. Или они были, но он не замечал? Он перелистнул назад, туда, где тетрадь была пуста. Но теперь она не была пуста.

Там, на первой странице, стоял другой почерк. Старый. Вычурный. С буквами, которые он не мог прочитать. Или мог? Он вдруг понял, что понимает эти слова, хотя никогда не учил греческий. Они проникали в него, как вода в сухую землю, как яд в вену, как правда в душу.

Он прочитал:

«Я, Сократ, сын Софрониска, пишу это на следующий день после того, как встретил человека из будущего. Он не знает, кто он. Он думает, что он — сантехник, алкоголик, неудачник. Но он ошибается. Он — сосуд. Он — тот, кто держит эту тетрадь. И он передаст её дальше. Не потому что он мудр. А потому что он пуст. А пустота — это единственное, что может вместить истину».

Унитазов замер. Он узнал этот почерк. Это был почерк Сократа. Тот самый, которым он писал на песке у фонтана, когда они встретились в первый раз. Но тогда он не оставлял записей. Он просто говорил. А теперь — писал. Или это тетрадь записала его слова? Или Сократ вернулся в неё, как возвращаются в дом, который никогда не покидали?

Он перевернул страницу. Там было продолжение:

«Я вернул тетрадь её хозяину. Он не знает, как она попала ко мне. Я не знаю, как она попала к нему. Это не имеет значения. Тетрадь всегда находит того, кто в ней нуждается. Она приходила ко мне, когда я умирал. Она утешала меня перед цикутой. А теперь она пришла к нему. Чтобы он умер не один. Чтобы он знал: его голос не исчезнет. Тетрадь запомнит его. Как запомнила меня».

Унитазов перечитал этот абзац трижды. Слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые дорожки на пергаментной коже. Он не знал, плачет ли от боли или от благодарности. Он смотрел на буквы, и они светились слабым, золотистым светом — или это ему казалось?

Он перелистнул ещё несколько страниц. Там, между его собственными записями, появились новые фрагменты, вкраплённые в его текст, как драгоценные камни в грязную землю:

«Ты спрашиваешь, что такое свобода. Я спрашивал то же самое. Ответа нет. Но есть вопрос. И пока есть вопрос, ты жив».

«Ты боишься смерти? Я тоже боялся. А потом понял: смерть — это просто пустая строка в конце. Ты можешь заполнить её. Своими вопросами. Своей любовью. Своей тетрадью».

«Твоя дочь не прочитает это. Или прочитает. Это неважно. Важно, что ты пишешь. Важно, что ты есть. Даже когда тебя нет».

Унитазов закрыл глаза. Где-то в глубине его сознания, под слоем усталости и боли, зажглась искра. Он не был философом. Он был сантехником. Но он понял, что этот человек, живший две с половиной тысячи лет назад, говорил с ним. Через тетрадь. Через время. Через смерть. Они встретились. Они поговорили. И теперь Сократ оставил ему послание. Или не ему. Тому, кто прочитает тетрадь после него.

Он открыл глаза. Текст на первой странице начал бледнеть. Буквы таяли, как снег на солнце, как утренний туман, как сама жизнь. Сократ уходил. Или уступал место. Унитазов хотел запомнить каждое слово, но они уже исчезали, оставляя только чистый лист. Или почти чистый. На его месте медленно, как проявление фотографии, начали проявляться другие буквы. Корявые. Дрожащие. Его собственные.

Он взял карандаш. На чистой странице, дрожащей рукой, вывел: «Я боюсь».

Он моргнул. Буквы дрогнули. «Я боюсь» превратилось в «Я был».

Он выругался. Перечеркнул. Написал снова: «Я хочу быть свободным».

Строка замерцала. «Я хочу быть свободным» сменилось на «Ты уже свободен. Просто ты ещё не знаешь этого».

Он отбросил карандаш. Тетрадь упала на пол. Он смотрел на неё с ужасом и любопытством. Она лежала неподвижно. Обычная зелёная тетрадь в клетку. Но он знал: она ответила ему. Она всегда будет отвечать. Не словами. Судьбой. И она хранила в себе голос Сократа. Голос, который не хотел замолкать.

Он наклонился, поднял тетрадь и снова открыл её. На той странице, где только что исчезли записи Сократа, появилось что-то новое. Тот же почерк. Но строки были другими:

«Ты не один. Я тоже был один. И я тоже искал. Ты найдёшь то, что ищешь. Или не найдёшь. Но ты уже не будешь прежним. Тетрадь меняет тех, кто её держит. Она меняет меня. Она меняет тебя. Она будет менять всех, кто откроет её. Это — её предназначение. Это — её проклятие. Это — её дар».

Унитазов закрыл тетрадь и прижал её к груди. Там, где билось сердце, он почувствовал лёгкое, едва уловимое тепло. Или это ему показалось?

Санитарка вошла. Она всегда входила, наделённая правом входа, дарованным ей неведомой, но вполне реальной инстанцией. Но сегодня её шаг был чуть сбит, на долю секунды замедлен у порога, словно она споткнулась о невидимый протокол.

— Ты выглядишь иначе, — констатировала она, и в голосе её прозвучала не радость, а тревога чиновника, заметившего ошибку в ведомости. — Как будто выспался. Этого не должно быть.

— Я действительно выспался, — ответил он, и собственный голос показался ему чужим — голосом из другого департамента.

Она нахмурилась. Её движения, отточенные до автоматизма тысячи повторений, на мгновение утратили механическую чёткость. Она поправила капельницу, взгляд её метнулся к пятну на потолке, будто ища у него поддержки. Унитазов вдруг увидел то, чего не замечал ранее: под её накрахмаленным халатом, под слоем профессионального цинизма, копошился голый, дрожащий страх. Она боялась не за него. Она боялась за рутину, за священный, незыблемый порядок вещей. Сбой в её расписании смерти был бы воспринят там, наверху, как саботаж. Она была не просто рабыней, она была винтиком, осознавшим себя винтиком, и это осознание причиняло ей почти физическую боль.

— Завтра я, наверное, умру, — сказал он бесстрастно, словно сообщал о переводе в другой отдел.

Она замерла. Пальцы её, сжимавшие простыню, побелели.

— Этого не может быть, — выдохнула она, и это была не реплика, а заклинание. — Откуда ты знаешь? Никто не знает. Даже врачи. Даже Комиссия.

— Чувствую, — ответил он. — Как будто директива уже спущена. Я не боюсь. Это просто переход. Переход из одного учреждения в другое.

Санитарка покачала головой с тем особым, тяжеловесным недоумением, с каким старый клерк взирает на безумца, отрицающего авторитет печати.

— Странный ты, Унитазов. Все здесь цепляются за существование, как за край унитаза, лишь бы не провалиться в слив. А ты говоришь о смерти, как о прогулке по коридору.

— Потому что я научился не быть, — сказал он. — Это просто перетекание. Грязная вода из одного ведра в другое.

Она ничего не ответила. Взяла его за руку. Пальцы её были влажны и горячи, они впились в запястье, нащупывая пульс — ту самую ниточку, за которую она, как марионетку, ежедневно вытягивала его из бездны. Но сегодня нить дрожала в её руках. Через минуту она уйдёт. Он провалится. Он знал это. И в этом знании была странная, потусторонняя бюрократическая точность.

Дверь закрылась. Мир схлопнулся не с грохотом, а с тихим шелестом подшиваемого дела.

Он провалился в небо. Оно было таким же синим — синим до тошноты, до рези в глазах, до ощущения, что смотришь в разверстую вену Бога. Облака плыли над ним. Вчерашнее облако, похожее на собаку, сегодня истекало клочьями, превращаясь в птицу с перебитым крылом. Динамика существовала. Она пронизывала мир медленным, гнилостным распадом. Он не замечал её раньше, потому что искал механического движения, а нашёл — разложение.

Он сидел у оливы. Той самой. Но сегодня он не стал ощупывать кору, не стал проверять трещины. Он знал, что кора мягка, как старая кожа на трупе. Он встал и пошёл к Агоре. Ноги несли его сами, словно он был подшит к этому пейзажу.

Агора гудела. Торговцы выкрикивали свои товары, но в криках этих ему слышалась не жизнь, а заученная молитва пустоте. Рабы тащили амфоры, и их спины, согнутые под тяжестью глины, были похожи на вопросительные знаки, обращённые к равнодушному небу. Женщины спешили к фонтану, и в их походке было что-то механическое — он вдруг понял, что все они бесплодны, что кувшины их пусты, и они наполняют их водой лишь затем, чтобы вылить и наполнить снова, вечно, ибо таков ритуал.

Он видел лица. И это было страшно. Он видел усталость не тел, а душ, изношенных до дыр. Он видел страх в глазах рабов — страх не перед хозяином, а перед тем, что однажды они проснутся свободными и не будут знать, куда деть эту чудовищную пустоту. Он увидел надежду на лицах женщин — надежду не на встречу, а на то, что в фонтане они увидят отражение не своего лица, а чьего-то чужого, менее заброшенного. Мир был живым, но его жизнью была агония.