Бочка на Агоре
Он нашёл Диогена у бочки. Тот сидел, прислонившись к глиняному боку, и жевал луковицу. Его грязный хитон, спутанная борода, босые ноги в струпьях — всё это было не эпатажем, а формой существования, единственно возможной для того, кто уже наполовину вытек из собственного тела. В глазах его горела та же колючая, безумная ясность — свет, горящий в пустом черепе.
— Ты пришёл, — констатировал он, и голос его был похож на скрежет гравия в пустом ведре.
— Я всегда прихожу, — ответил Унитазов, садясь рядом и чувствуя, как холод от земли проникает в плоть, смешиваясь с внутренним холодом.
— Да. Но сегодня ты пришёл иначе, — Диоген наконец поднял голову. — Ты смотришь на мир не как на тюрьму. Ты смотришь на него как на склеп. И ты прав. Склеп уютнее. В нём не нужно шевелиться.
Унитазов улыбнулся, и улыбка эта была похожа на гримасу трупа.
— Я научился замечать гниль, — сказал он. — Я понял, что мир не повторяется. Он гниёт. Медленно, неуклонно, красиво. Я поднялся на холм и увидел это.
— Хорошо, — кивнул Диоген, и в его горле что-то булькнуло. — Тогда сегодня я покажу тебе свой дом. То место, где я окончательно разлагаюсь.
— Дом? — переспросил Унитазов. — Но ты же живёшь в бочке. Ты — экскремент, выползший наружу.
Диоген расхохотался — жутким, лающим смехом, от которого у прохожих кровь стыла в жилах.
— Бочка! — прохрипел он, утирая слезящиеся глаза грязным рукавом. — Бочка — это театр. Это моя приёмная. В ней я принимаю человеческое стадо. Но я не живу в ней. Я живу в Академии. У Платона. В самой сердцевине той лжи, которую я ежедневно выгрызаю из себя. Мне дали комнату, как дают угол пауку в музее. Кровать, стол, кувшин с дохлой мухой. Я там сплю. Или не сплю. Это неважно. Я свободен. Свободен в любое мгновение покинуть и комнату, и самоё жизнь.
— Покажи мне, — прошептал Унитазов, чувствуя, как внутри него разрастается чёрная, голодная дыра любопытства. — Покажи мне Дом, где нет стен.
Они шли по пыльным улицам. Мимо домов, похожих на склепы. Мимо лавок, где торговали ненужными вещами. Мимо людей, чьи тени были плотнее и реальнее их тел. Диоген шёл впереди, не оглядываясь. Его босые ноги месили пыль, и Унитазов видел, что из трещин на его пятках сочится не кровь, а тёмная, маслянистая субстанция, похожая на ихор.
Академия встретила их тишиной. Это был сад, но не живой. Оливы и кипарисы стояли неподвижно, словно нарисованные, их листва не шелестела. Тени были слишком длинными для этого часа. В центре — здание с колоннадой, белое, как обглоданная кость. Школа Идей. Место, где расчленяли истину, вынимая из неё внутренности и набивая пустоту словами.
Диоген провёл его в свою комнату. Она была мала, как гроб. Кровать с тюфяком, набитым соломой, в которой копошились мелкие, неразличимые твари. Деревянный стол, на котором лежал слой вековой пыли. Глиняный кувшин с водой, на поверхности которой плавала зелёная, студенистая плёнка. И окно. Окно, выходящее в сад, где ничто не росло, а только присутствовало.
Унитазов стоял посреди этой кельи и вдруг почувствовал дикую, нечеловеческую зависть. Зависть не к дому, а к этой способности быть нигде. Диоген не жил здесь. Он здесь отсутствовал. Он мог уйти в любой момент, и комната даже не заметила бы его исчезновения, ибо он и так никогда не был в ней до конца.
— Ты завидуешь мне, — изрёк Диоген, и это было не чтение мыслей, а простое знание анатомии чужой пустоты.
— Да, — выдохнул Унитазов. — Ты свободен. Ты — вода, которая протекла сквозь пальцы мира. У тебя нет вещей, нет семьи, нет имени. Ты — никто.
Диоген оскалился.
— Ты идиот, — сказал он почти ласково. — Я привязан. Я привязан к этой гниющей падали, которую называю собой. К этой чёрной дыре, которая воет по ночам. Это единственная привязанность, которая имеет значение. Всё остальное — цепи, которые я сбросил, потому что они были слишком слабы, чтобы удержать такую бездну, как я.
Унитазов рухнул на пол, прижавшись спиной к холодной стене. Он смотрел в окно на мёртвый сад. Из глаз его текли слёзы — густые, медленные, как гной.
— Моя дочь, — произнёс он. — Я оставил её там. В том мире. Я не знаю, жива ли она. Я не знаю, помнит ли она. Я ношу её в себе, как незакрытое дело. Это — моя цепь. И она вросла в мясо. Мне её не сбросить.
Диоген опустился рядом с ним. Сел на корточки, как пёс. Молчал долго, и в молчании этом было больше содержания, чем во всех лекциях Платона.
— Ты не должен её сбрасывать, — наконец проскрежетал он. — Эта цепь — не цепь. Это пуповина, связывающая тебя с той бездной, откуда ты выполз. Твоя дочь — это твоя единственная реальная дыра в этом мире картонных декораций. Ты не перейдёшь по мосту, потому что моста нет. Есть только провал. Ты должен научиться падать в него с лёгкостью. Важно не встретиться с ней. Важно, чтобы эта боль всегда была с тобой, как единственное доказательство, что ты был, а не просто казался.
Унитазов смотрел на ветви олив. Где-то вдалеке запела птица, и голос её был похож на скрип ржавых петель.
— Но что, если я умру, так и не провалившись до конца? Что, если я исчезну, а пустота останется?
— Тогда она унаследует твою пустоту, — прошептал Диоген, и голос его наполнился странным, потусторонним теплом. — Она почувствует внутри себя эту чёрную, зияющую дыру и поймёт, что это ты. Ты передашь ей то, что не передать руками. Ты передашь ей свою смерть. А это — величайший дар. Потому что тот, кто носит в себе чужую смерть, уже не боится своей собственной.
Унитазов закрыл глаза. Слёзы текли по щекам, но теперь они были не солёными, а горькими, как желчь. Они были живыми. Они были той самой эссенцией распада.
— Спасибо, — прошептал он в пустоту своей грудной клетки.
— Не благодари, — ответил Диоген, и его голос доносился уже откуда-то издалека, словно он говорил из-за стены, разделяющей миры. — Ты сам нашёл эту дверь. Я только показал тебе, что она никуда не ведёт.
Они сидели в тишине. Солнце садилось, заливая комнату красным, предсмертным светом. Унитазов чувствовал, как его засасывает обратно — в белый потолок, в писк прибора, во влажные пальцы санитарки. Но он не боялся. Его дом был не там. Его дом был здесь — в этой каморке, в самой сердцевине его собственного распада.
Перед тем как провалиться окончательно, он увидел на столе свою тетрадь. Она лежала там, хотя он не приносил её с собой. Или она всегда была здесь? Он не знал. Он открыл её. Страницы были чисты. Почти чисты. В самом конце, там, где он никогда не писал, появился новый текст. Тот же греческий почерк. Сократ.
«Ты встретишь человека в бочке. Он скажет тебе, что свобода — это ничего не иметь. Он будет прав. Но не до конца. Свобода — это не отсутствие вещей. Это отсутствие страха перед отсутствием. Ты узнаешь это. Ты узнаешь это, когда умрёшь. Или когда перестанешь бояться смерти. Это одно и то же. Я знаю. Я пил цикуту. И я не боялся. Потому что я знал: мои вопросы переживут меня. Твои вопросы переживут тебя. Тетрадь переживёт нас всех. Она уже пережила. Она будет жить».
Унитазов перевернул страницу. Текст исчез. На его месте был только чистый лист.
Он закрыл тетрадь и прижал её к груди. Он чувствовал, как тепло разливается по его телу. Не физическое тепло. Иное. То, которое идёт откуда-то из глубины, из той самой пустоты, о которой говорил Диоген. Он не знал, что это. Но он знал, что это — настоящее.
«Завтра я снова приду, — подумал он, проваливаясь в серую муть. — И увижу гниль иначе. Ещё более разложившейся. Ещё более прекрасной».
Он открыл глаза в палате. Пятно на потолке обрело новый оттенок — цвет запёкшейся крови. Санитарка стояла, вцепившись в его запястье, и её ногти оставляли на коже белые, быстро исчезающие следы.
— Ты вернулся, — выдохнула она с облегчением тюремщика, чей узник не успел сбежать в смерть. — Я уже думала писать отчёт об убытии.
— Я всегда возвращаюсь, — ответил он. — Я здесь на учёте.
Она нахмурилась и вышла. Он остался один. Жёлтое пятно на потолке смотрело на него, и теперь он знал: это глаз. Глаз той самой пустоты, которая ждала его завтра. Он закрыл глаза и улыбнулся. Завтра будет новый день. Новый урок. И он был готов к нему. Потому что он больше не боялся повторения. Он боялся только одного: что Диоген однажды перестанет его ждать, и тогда ему придётся искать дорогу в этот чудный, гниющий мир самостоятельно.
Но прежде чем уснуть, он взял тетрадь. Открыл её. И увидел ещё одну запись. Сократ. Последняя. Там было написано:
«Ты не один. Ты никогда не был один. Тетрадь соединяет всех, кто в неё писал. Всех, кто в неё напишет. Я — первый. Ты — второй. За тобой придут другие. Мы все — одна река. Мы все — одна вода. Ты уже часть этой реки. Ты уже течёшь. Не бойся. Вода не боится. Вода просто течёт».
Унитазов закрыл тетрадь. Он не плакал. Он улыбался. Улыбка его была похожа на улыбку трупа, но в ней было что-то живое — то, что не умирает, даже когда умирает тело.
Он заснул. И ему снилась вода. Бесконечная, тёплая, чистая вода. Он плыл по ней, и рядом с ним плыли другие — Сократ, Диоген, санитарка, его дочь, и кто-то ещё, кого он не знал, но чувствовал, что это тоже часть течения. Он плыл и не боялся. Потому что вода не боится. Вода просто течёт.
Глава 2. Ночлег у врага, или канцелярия тьмы.
В этот раз переход совершился не через синеву и солнце, а через грубую, административную ошибку в протоколе умирания. Он не провалился — его словно передвинули, как папку с одного стола на другой, без объяснений и церемоний.
Он помнил, как санитарка взяла его за руку, как её пальцы — сегодня они были сухими и горячими, как бумага, только что вынутая из печатной машинки, — сомкнулись на запястье. Он помнил, как закрыл глаза, ожидая привычного перехода в мир олив и базарного гомона. Но вместо этого его встретила тьма. Не та временная, предрассветная, что тает с первыми лучами, а тьма абсолютная, плотная, как содержимое выгребной ямы, и имеющая свой особый, неповторимый запах. Пахло сырой глиной, чесноком, старым тряпьём, мочой и чем-то ещё — тем особым, тошнотворно-сладковатым душком, какой бывает в комнатах безнадёжно одиноких стариков, где сама жизнь уже начала процесс медленного, тайного гниения.
Он не мог понять, где находится. Не видел ни неба, ни земли, ни ступеней храма. Только темнота, такая глубокая, что, казалось, она проникла внутрь его черепа и выела глаза изнутри.
— Ты пришёл, — раздался голос из самого сердца этой тьмы. Голос был хриплым, низким, с лёгкой, почти неуловимой насмешкой, словно говоривший заранее знал нечто такое, что делало любое удивление излишним. Это был Диоген.
— Где я? — спросил Унитазов, и собственный голос показался ему писком насекомого, завязшего в смоле. — Почему здесь так темно? Это часть процедуры?
— Ты в моём доме, — ответил голос, и во тьме послышался хруст. Кто-то жевал луковицу. — В настоящем доме. Не в той театральной коробке при Академии, где я изображаю ручного безумца для Платоновых гостей. И не в бочке, где я, как ярмарочный урод, демонстрирую толпе её собственное свинство. Здесь. В норе. Там, где я сплю, когда хочу остаться наедине со своей гнилью.
Глаза начали привыкать к темноте, но не так, как привыкают к отсутствию света. Скорее, сама темнота начала нехотя, словно по разнарядке, выделять из себя предметы. Унитазов различил очертания комнаты — маленькой, тесной, с низким, давящим потолком, который, казалось, медленно, но неуклонно опускается, чтобы раздавить обитателя. В углу тускло, умирая, мерцал очаг, засыпанный пеплом, похожим на прах кремированных надежд. На полу, на куче прелой соломы, напоминавшей звериную подстилку, скрестив босые, покрытые коркой грязи ноги, сидел Диоген. Он сосредоточенно, с каким-то каннибальским наслаждением, жевал луковицу, и хруст этот был единственным звуком, нарушавшим могильную тишину.
— Почему мы здесь? — спросил Унитазов, с трудом опускаясь на холодный земляной пол. Тело не слушалось, каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью. — Ты всегда встречал меня у бочки. На Агоре. При свете солнца. В декорациях.
— Потому что ты изменился, — ответил Диоген, откусывая ещё кусок лука, и сок брызнул в темноту невидимой искрой. — Ты перестал бояться солнца. Солнце — это ложь. Оно освещает формы, но скрывает суть. Ты научился видеть при свете. Теперь ты должен научиться видеть во тьме. Потому что истина, чужеземец, обитает только здесь. В темноте. В норе. В том месте, куда не заглядывают даже боги, потому что боятся увидеть собственное отражение.
Унитазов обвёл взглядом стены — каменные, голые, покрытые не просто копотью, а каким-то чёрным, маслянистым налётом, который, казалось, сочился из самих пор камня. В углу висела рваная одежда, похожая на сброшенную змеиную кожу. На столе — глиняная миска с остатками похлёбки, в которой плавали разбухшие, неузнаваемые частицы чего-то, бывшего когда-то пищей. Всё здесь было чужим, тёмным, враждебным, пропитанным той особой, предельной заброшенностью, когда вещь перестаёт быть вещью и становится просто сгустком материи, обречённым на распад.
— Ты живёшь здесь? — спросил он, и в голосе его прозвучало не отвращение, а странное, болезненное любопытство.
— Когда хочу, — ответил Диоген, облизывая грязные пальцы. — Иногда я сплю в Академии, чтобы чувствовать, как их «идеи» высасывают из меня остатки разума. Иногда здесь, чтобы чувствовать, как земля принимает меня обратно в своё чрево. Иногда под открытым небом, чтобы звёзды видели мой позор. Это не имеет значения. Дом — это не место. Это не стены и не крыша. Дом — это точка, в которой ты можешь быть тем, что ты есть на самом деле — куском смердящей плоти, копошащимся в ожидании конца. И не бояться, что тебя за это осудят. Потому что здесь некому осуждать.
Унитазов кивнул, хотя в темноте этого жеста не мог увидеть никто. Перед его внутренним взором всплыла его квартира. Пустая, холодная, с обоями, отслаивавшимися от стен, как кожа прокажённого. Он жил там, но это не было его домом. Это был архив его падений, место, где он прятался от жизни, от дочери, от себя самого — от всего того невыносимого, что требовало поступков и решений. Это был не дом, а карантинная зона духа.
— Я тоже хочу быть собой, — произнёс он, и слова эти вырвались из него как исповедь, как предсмертное признание. — Но я не знаю, кто я. Я — пустота, заполненная страхом.
— Ты — тот, кто сидит здесь, в темноте, и не боится, — отрезал Диоген. — Вернее, боится, но уже не убегает. Ты — тот, кто пришёл сюда, в эту нору, в эту выгребную яму истины, чтобы узнать правду. Ты — тот, кто готов учиться. Это уже больше, чем есть у большинства. Большинство — это ходячие трупы, которые даже не подозревают о своей смерти. Ты хотя бы знаешь, что умираешь.
Он отбросил огрызок лука в темноту, и тот шмякнулся о стену с мокрым, неприятным звуком. Поднялся, кряхтя, как старик, хотя в его движениях сквозила странная, звериная грация. Подошёл к очагу, разворошил пепел костлявой рукой, подложил сухих веток, которые лежали тут же, в углу, похожие на обглоданные кости. Через минуту огонь вспыхнул, осветив комнату тёплым, дрожащим светом, который не рассеивал тьму, а лишь делал её видимой, очерчивал её границы.
Унитазов увидел лицо Диогена — морщинистое, грязное, с глубокими, чёрными тенями под глазами, провалившимися так глубоко, что, казалось, там, внутри черепа, уже ничего нет, кроме этой самой тьмы. Но в этих глазах-провалах горел огонь. Не отражение пламени, а его собственный, внутренний, метафизический огонь, пожиравший его изнутри.
— Ты говорил, что я должен научиться не бояться темноты, — сказал Унитазов, глядя на пляску теней. — Но ты зажёг огонь. Зачем? Чтобы обмануть меня?
Диоген усмехнулся, обнажив дёсны, чёрные, как земля, в которой он спал.
— Огонь — это не свет, идиот, — сказал он почти ласково. — Это тепло. Тьма не исчезает от света. Свет — это просто вежливая ложь, которую мы рассказываем себе днём. Она просто отступает на шаг. Но она всегда здесь, рядом, ждёт. И если ты боишься её по-настоящему, ты будешь бояться, даже когда горит тысяча факелов. Я зажёг его, чтобы ты увидел меня. Не мою тень, не мою идею. А меня. Вот эту грязь под ногтями. Эти струпья на коже. Эту гниль в глазах. Чтобы ты понял: я — не символ. Я — человек. Такой же кусок падали, как и ты. Просто я знаю об этом чуть дольше.
Унитазов смотрел на огонь, на тени, на лицо Диогена, и его собственная палата предстала перед ним в новом, чудовищном свете. Белые стены, жёлтое пятно гнили, писк прибора — это был тот же самый очаг, тот же самый суррогат света. Но тьма была не снаружи. Она была внутри него, и она не отступала ни на шаг, даже когда горели все лампы дневного света. Она сидела в нём, как квартирант, и медленно пожирала остатки его души.
— Я боюсь, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Не смерти. Смерть — это просто подпись в конце документа. Я боюсь, что когда меня не станет, не останется ничего. Вообще ничего. Как будто меня и не было. Как будто я — пустая строка в формуляре. Что моя дочь даже не узнает, что в этой гниющей оболочке когда-то жила мысль, что я пытался... пытался стать не дерьмом.
Диоген сел напротив него, прямо на пол, скрестив ноги, и уставился в огонь. Его голос стал тише, но в этой тишине было больше веса, чем в крике.
— Ты уже оставил след, — сказал он. — Не думай, что след — это мраморная плита или пачка денег. След — это дыра. Ты пришёл сюда, в этот бред, в этот сон умирающего мозга. Ты слушал. Ты, скрипя мозгами, менялся. Это — след. Ты останешься в моей памяти. А моя память, поверь, надёжнее любого архива. Ты не исчезнешь. Ты останешься здесь, в этой норе, в этом городе, в моей башке. Даже когда тебя не будет там, наверху.
Унитазов молчал. Огонь потрескивал, выплёвывая в темноту снопы искр. Где-то за стеной, сложенной из грубого камня, завывал ветер, и вой этот был похож на голос заблудившейся собаки. Тепло от очага лизало его лицо, руки, согревало грудь, но внутри по-прежнему был холод. Холод одиночества. Холод вины.
— Я напишу ей, — сказал он наконец, и слова эти были тверды, как никогда. — Я напишу ей всё. Не для того, чтобы оправдаться. Оправдания — это дерьмо. Я напишу всё, что понял здесь. Всю эту чёрную, вонючую правду. Чтобы она знала. Чтобы она не стыдилась моего имени. Чтобы она поняла, что её отец был не просто сантехником, утонувшим в собственных нечистотах.
Диоген кивнул медленно, торжественно, словно принимая присягу.
— Напиши, — сказал он. — Напиши правду. Без страха. Без лжи, которой вы, люди из будущего, обмазываетесь, как кремом. Напиши, как ты был рабом, прикованным к своей блевотине. И как ты стал свободным, лёжа на койке, не в силах пошевелить пальцем. Напиши, как ты учился не бояться темноты, сидя в ней рядом со мной, безумным псом. Напиши, как ты любил её. Даже когда был пьян. Даже когда валялся в подъезде. Даже когда не мог спуститься к ней во двор, потому что ноги не держали. Любовь в падении — вот единственная любовь, которая чего-то стоит.
Унитазов закрыл глаза. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с грязью этого мира, и он чувствовал, как они прокладывают себе путь по морщинам, словно реки по иссохшей земле. Они были тёплыми, живыми, и в них была вся соль его глупой, загубленной жизни.
— Я сделаю это, — сказал он. — Я напишу ей. И оставлю в тетради. Это — моё завещание.
— Нет! — вдруг рявкнул Диоген так, что пламя в очаге вздрогнуло. — Не после. При жизни. Какая разница, что ты оставишь после? Мертвецы не пишут писем. Отправь ей. Отправь сейчас. Как только вернёшься в свою коробку с пищалкой. Не жди. Время — это не деньги. Время — это гной, который течёт из твоей раны. Не дай ему вытечь впустую.
Унитазов открыл глаза. Он посмотрел на Диогена — на это грязное, страшное, прекрасное в своей обнажённой истинности лицо. И вдруг он понял, что этот человек, у которого не было ничего — ни дома, ни семьи, ни будущего, ни даже приличной миски, — имел больше, чем кто-либо из его знакомых, живых или мёртвых. У него была свобода. Не свобода передвижения, не свобода слова. А та единственная, последняя свобода: свобода быть ничем. И это «ничто» было наполнено такой бездонной, чёрной, как эта комната, мудростью, что дух захватывало.
— Спасибо, — прошептал Унитазов одними губами.
— Не смей, — отрезал Диоген, снова уставясь в огонь. — Благодарность — это цепь. Не приковывай себя ко мне. Я тебе не учитель. Я — такое же дерьмо, просто высохшее. Завтра мы поговорим о перечеканке монеты. О том, как переплавить свою душу, не имея ни кузницы, ни огня. Ты готов?
— Да, — ответил Унитазов, чувствуя, как сознание начинает мутиться, как тьма в углах комнаты становится гуще и агрессивнее. — Я готов. Я вернусь.
— Не обещай, — бросил Диоген. — Просто будь. Или не будь. Это неважно.
Огонь начал угасать, словно его заливали невидимые, чёрные чернила. Свет умирал, уступая место той самой первичной тьме, из которой всё вышло и в которую всё вернётся. Голос Диогена звучал в его ушах, как последняя резолюция на прошении о помиловании, в которой было отказано:
— Помни: ты — не дерьмо. Дерьмо — это форма. Ты — вода. Ты течёшь туда, куда хочешь. И никто не может остановить тебя, потому что никто не может схватить воду. Она просачивается сквозь пальцы. Даже сквозь пальцы Смерти.
Он провалился обратно в свет. В белый, стерильный, больничный свет, который был страшнее любой тьмы.
Он открыл глаза. Потолок. Пятно. Писк прибора — неровный, сбивчивый, как сердце загнанной крысы. Санитарка стояла у его койки, вцепившись в его запястье. Её лицо было серым от усталости.
— Ты вернулся, — констатировала она без эмоций. — Ты спал всего час. Но выглядишь так, будто прожил ещё одну целую жизнь. Или умер несколько раз подряд.
— Я прожил её, — прохрипел он, не открывая глаз. — Несколько раз. Там, внизу.
Она покачала головой, ничего не сказала. Проверила капельницу и вышла, оставив его наедине с его тетрадью.
Он повернулся на бок, превозмогая боль и слабость. Каждое движение было агонией. Рука, дрожа, как у столетнего старика, потянулась к тумбочке. Он взял тетрадь — зелёную, в клетку. Открыл. Карандаш, зажатый в непослушных пальцах, царапал бумагу, оставляя рваные, угловатые, почти нечитаемые буквы. Но он писал. Он вдавливал грифель в лист, оставляя не слова, а саму суть своего распадающегося духа:
«Моя дорогая Алиса. Я пишу это письмо из ямы. Не бойся, это не страшно. Твой отец не был пустым местом. Он был дырой, которая пыталась стать водой. Он боялся, ошибался, пил, валялся в собственной блевотине. Но он любил тебя. Любовь эта была грязной, корявой, бессильной, но она была единственным светом в той темноте, где я жил. Я научился быть свободным. Свободным от страха. Даже сейчас, когда моё тело — тюрьма, а лёгкие — рваные мехи. Я хочу, чтобы ты знала: ты тоже можешь быть свободной. Свобода — это не когда у тебя всё есть. Свобода — это когда ты можешь спокойно смотреть в темноту и видеть там не врага, а часть себя. Я всегда любил тебя. Даже когда не мог спуститься к тебе во двор. Прости меня за это. Прости за всё. Это не оправдание. Это просто правда. Вся правда. Без лжи. Это — моё наследство. Единственное, что у меня было. Свобода. Возьми её. Папа».
Он отложил карандаш. Закрыл тетрадь и прижал её к груди, туда, где сердце всё ещё билось — слабо, неровно, но билось. Слёзы текли по его щекам, но он улыбался. Он сделал это. Он подписал свой собственный приговор и сам же вынес оправдательный вердикт. Дело было закрыто. Оставалось только дождаться исполнения.
Глава 3. Приглашение в дом, или трапеза отверженных.
Он проснулся от того, что нечто невидимое, но властное трясло его за плечо — не рука, а, скорее, импульс, посланный из какого-то отдалённого департамента бытия. Белый потолок. Жёлтое пятно, которое за ночь, казалось, изменило свои очертания, выпустив тонкое, как волос, щупальце к углу. Писк прибора. Всё было на месте, подшито и зарегистрировано. Но что-то изменилось. Он не мог понять, что именно, пока не услышал голос санитарки — он звучал иначе, с той особой, сдавленной тревогой, какая бывает у мелкого чиновника, случайно заглянувшего в секретное дело и обнаружившего там собственную фамилию.
— Ты разговаривал во сне, — констатировала она, и в голосе её слышался холод формального протокола, смешанный с почти суеверным ужасом. — Громко. Ты кричал: «Я не боюсь! Я не боюсь!» — как будто отдавал команду невидимому войску. Я думала, тебе плохо. Я думала, началась агония, и приготовила документы.
— Мне хорошо, — ответил он, и слова эти прозвучали с той спокойной, нечеловеческой уверенностью, которая пугает больше любых криков. — Мне очень хорошо. Как будто я уже умер, но мне разрешили остаться.