Параллельный мир: прыжок веры

Глава первая

Алиса и не думала, что обычный вторник закончится тем, что она провалится сквозь зеркальную стену в заброшенном крыле старой библиотеки. Один шаг, вспышка, похожая на солнечный зайчик, преломлённый гранёным хрусталём, и вот она уже стоит босиком на траве, которая на ощупь холоднее обычной и пахнет не летом, а далёкими звёздами. Мир, открывшийся ей, назывался Эрра, и он был живым, дышащим организмом, который не терпел пустоты.

Первое, что поняла Алиса – здесь нет горизонта. Воздух на расстоянии мили начинал мерцать, как марево над асфальтом, и перетекал в небо плавно, без границы, так что земля и небо были двумя реками, текущими навстречу друг другу. Цвета здесь имели вес: жёлтый был лёгким, как пух, и поднимался вверх, а фиолетовый тянул вниз, поэтому все дома строили из спрессованных оттенков заката, и они казались неказистыми, но невероятно устойчивыми. Магия Эрры была не заклинаниями, а правилами общежития. Например, здесь нельзя было лгать не потому, что это грех, а потому что ложь физически превращалась в серый липкий туман, оседавший на лёгких лжеца, и люди с неправдой внутри начинали задыхаться уже через пару часов. Честность была не добродетелью, а гигиеной.

Алиса заметила, что местные жители никогда не ходят по одному и тому же маршруту дважды. Улицы, тропы и даже реки меняли русло каждые сутки, подчиняясь настроению земли. Сейчас этот переулок ведёт к пекарне, а завтра он свернёт в сторону кладбища забытых имён, и если ты пойдёшь по привычке – пропадёшь. Поэтому у каждого жителя на поясе висел компас, но не на север, а на «сейчас» – стрелка всегда указывала на самое важное событие текущей минуты. Если у тебя разбито сердце, компас покажет на аптеку, где варят настойку забвения из лунного мха. Если ты голоден – на самую свежую еду в радиусе трёх миль.

Правила жизни здесь были парадоксальны для человека с большой земли. Чтобы получить что-то, нужно было отдать равное по значимости воспоминание. Алиса увидела, как девочка лет десяти купила яблоко, отдав торговке воспоминание о первом снеге – и тут же забыла, как пахнет зима, но яблоко в её руке стало светиться изнутри. Деньги здесь были только для чужаков, а настоящей валютой служили сны, слёзы и минуты искреннего восторга. Богачом считался тот, кто мог позволить себе плакать каждый вечер – его слёзы, собранные в хрустальные флаконы, шли на лечение лихорадки. Бедняком – тот, кто разучился удивляться.

В Эрре не умирали. Вернее, тело умирало, но личность перетекала в ближайший ручей или в камень, нагретый солнцем, и продолжала говорить, спорить, шутить. Алиса села на валун у дороги, а он вдруг проворчал голосом старого рыбака: «Не ёрзай, девка, у меня поясница». Домашние кошки здесь были судьями – они видели прошлое и будущее одновременно, но говорили только мурлыканьем, которое нужно было расшифровывать по вибрации хвоста. Смертная казнь отсутствовала, но было наказание страшнее: провинившегося заставляли жить в доме без зеркал и окон, где он видел только себя в воображении других – и если никто о нём не думал, он становился прозрачным, как стёклышко, и исчезал из памяти мира, оставаясь физически здесь, но полностью невидимым для всех.

Магия здесь была не инструментом, а диалогом. Нельзя было просто взять и зажечь огонь – нужно было попросить воздух разогреться, объяснив ему, почему это важно. Если причина была корыстной, пламя получалось серым и холодным. Если искренней – огонь плясал и пел. Алиса стала свидетельницей того, как пожилая женщина уговаривала дождь пройти стороной, чтобы не намочить цветы, и дождь послушался, свернув в овраг, как послушная собака. Зато когда местный мальчишка попытался заставить ветер поднять его в воздух без разрешения, ветер просто расстегнул его куртку и ушёл, оставив обидчика на земле с пустыми карманами.

Главное же правило, которое Алиса поняла к вечеру: здесь нельзя ничего планировать. Сама ткань Эрры менялась в зависимости от желаний прохожих, и если ты твёрдо решал пойти налево, мир мог специально развернуть дорогу направо, чтобы проверить, насколько ты гибок. Те, кто упрямился, через неделю превращались в статуи на перекрёстках – их ставили как наглядное пособие для туристов. Алиса, сама того не желая, сделала шаг вперёд, и зеркальная стена за её спиной сомкнулась бесшумно, как вода над утопленником. Параллельный мир принял её, и первое, что она услышала – смех ручья, в который впала чья-то душа, и тот сказал: «Ну здравствуй, новенькая. Надеюсь, ты не боишься забыть своё имя. Потому что здесь его всё равно никто не запомнит – только то, как ты смеёшься».

Алиса поняла, что одно дело – наблюдать за магией улиц и говорящими камнями, и совсем другое – не опозориться в самом обычном разговоре. В Эрре этикет был не сводом скучных правил, а системой выживания, куда более строгой, чем любой закон физики на её родной Земле. Первое, что ей пришлось выучить наизусть – приветствие. Здесь нельзя было просто сказать «здравствуйте». Нужно было назвать не своё имя, а своё текущее состояние. Женщина в синем плаще представилась как «Усталость, переходящая в любопытство», а её спутник – «Голод, смягчённый надеждой на обед». Алиса, замялась на секунду, а потом выдавила: «Растерянность, замешанная на восторге». Прохожие одобрительно закивали – ложь в приветствии распознали бы сразу, по едва уловимой горечи в воздухе.

Оказалось, что смотреть в глаза здесь разрешалось только равным по силе магии. Если ты встречал взгляд того, кто был намного могущественнее, твои зрачки начинали слезиться, а веки тяжелели, как после бессонной ночи. Поэтому все ходили чуть опустив голову или скосив глаза на чужую обувь. Взгляд в упор считался вызовом на поединок – не драку, а соревнование в остроумии, проигравший в котором терял право говорить шёпотом целую неделю. Алиса случайно уставилась на высокого мужчину с посохом, и тот понимающе улыбнулся, но его зрачки вспыхнули серебром – девушка моргнула и вдруг забыла, как называется её любимый цвет. Потеря вернулась через час, но осадок остался.

Самым странным оказался запрет на прикосновения к чужой тени. В Эрре тень была отдельным существом, хранящим память о всех падениях и обидах человека. Если наступить на тень, она может взвизгнуть, а её хозяин внезапно почувствует боль в том месте, которого никто не касался. Алиса увидела, как двое детей играли в пятнашки, но бегали так, будто между ними натянута невидимая верёвка – каждый обходил тень другого по широкой дуге. Нарушителя ждал штраф: он должен был отдать свою тень в услужение на три дня. Алиса представила, как её собственная тень моет полы в чужом доме, и поёжилась.

Ещё одно правило касалось еды. За столом нельзя было говорить о прошлом или будущем – только о том, что происходит прямо сейчас. «Этот суп горячий», «Хлеб хрустит», «Мне нравится, как пахнет твоя рука» – вот допустимые темы. Воспоминание о вчерашнем дне за обедом могло сделать еду безвкусной, а мечта о завтраке – превратить кашу в песок. Алиса, привыкшая за столом болтать о планах, подавилась куском, когда старуха напротив строго поджала губы и прошептала: «Тише, девочка, ты спугнёшь вкус мяты».

Особо почитаемым считалось правило пустого стула. В любом доме, в любой таверне всегда стоял один свободный стул – для неожиданного гостя, которым мог оказаться кто угодно: заблудший дух, бывший враг или просто усталый путник. Если на этот стул никто не садился в течение дня, хозяева должны были сесть на него по очереди и рассказать стулу что-то сокровенное, иначе мебель начинала скрипеть от одиночества. Алиса заметила, что даже на улице, у фонтана, стояла скамейка с табличкой «Для того, кого мы ещё не знаем».

Отдельным искусством было прощание. Нельзя было говорить «до свидания» – это звучало как насмешка над непредсказуемостью мира. Вместо этого жители Эрры произносили «Оставайся в том времени, которое тебя выбрало». Или просто касались кончиками пальцев своей щеки, а потом лба собеседника – так они желали ему не вернуться, а найти новую дорогу. Алиса, покидая чайный дом, машинально махнула рукой на прощание, и у неё вдруг зачесалась ладонь. Хозяин заведения мягко перехватил её руку и сложил пальцы иначе – в фигуру, похожую на распускающийся бутон. «Так здесь благодарят за то, чего ещё не случилось», – пояснил он. Алиса посмотрела на свою ладонь и поняла, что уже никогда не сможет махать по-старому. Правила въедали в кожу быстрее, чем она успевала их запомнить. И это, пожалуй, было самым главным правилом этикета в Эрре – никогда не делай вид, что ты здесь новенькая. Мир этого не прощает, но охотно прощает ошибки тем, кто их признаёт.

В Эрре не существовало немых тварей. Каждый зверь, от муравья до оленя, обладал даром речи, но пользовался им так, как считал нужным, а не как было удобно человеку. Алиса узнала об этом на второй час своего пребывания, когда попыталась погладить рыжего кота, греющегося на крыльце. Кот открыл глаза и сказал басом отставного генерала: «Убери руку, девушка. Я не из тех, кто мурлычет за просто так. Если хочешь меня потрогать – предложи историю. Короткую, но с неожиданным концом». Алиса, заикаясь, рассказала, как однажды потеряла ключ в сугробе и нашла его через три месяца в собственном кармане. Кот прищурился, подумал и разрешил погладить себя ровно два раза – третий был бы уже за счёт будущей истории.

Выяснилось, что животные здесь строго соблюдают иерархию молчания. Чем крупнее зверь, тем меньше слов он тратит. Лоси и медведи изъяснялись исключительно междометиями и паузами, но эти паузы были такими красноречивыми, что любой житель Эрры мог бы перевести их как целую лекцию по философии. Птицы же, наоборот, болтали без умолку, но их речь была настолько быстрой и полной метафор, что люди понимали только каждое пятое слово. Алиса услышала, как воробей на заборе выкрикнул: «Крыша! Крыша! Там суп остыл, и тень от трубы падает налево, а должно направо!» – и прохожие тут же свернули к дому с покосившейся черепицей, потому что воробьи никогда не врали, но всегда говорили загадками.

Самым опасным разговором считался диалог с пчелой. Пчёлы в Эрре были судьями, и каждая их фраза становилась необратимой. Если пчела сказала «этот цветок хорош» – так оно и было навсегда. Если пчела сказала «ты мне не нравишься» – человека начинали избегать даже ближайшие друзья, не зная почему. Алиса наступила на одуванчик, не заметив, что на нём сидит пчела. Та взлетела, зависла напротив её носа и прожужжала всего одно слово: «Неосторожность». И Алиса вдруг почувствовала, как её левая рука стала неуклюжей – ложка выпадала, шнурки развязывались, и только через час она поняла, что пчела не прокляла её, а просто назвала качество, которое было внутри, но до этого не проявлялось так явно.

Собаки здесь говорили исключительно в рифму и только о том, что уже случилось. Они не умели врать, потому что их язык не знал будущего времени. Алиса присела на лавку рядом с псом по кличке Тень, и тот выдал: «Ты пахнешь домом, где нет порога / и дождь идёт снизу вверх по тревоге». Она ничего не поняла, но почему-то заплакала – пес описал тоску, о которой она сама не догадывалась. Хозяин пса, старик с трубкой, пояснил: «Не обижайся, он всех так. Просто собаки видят чужие сны насквозь, а пересказывают их в рифму, чтобы было не так больно».

Мыши же, напротив, говорили шёпотом и только о будущем, но их предсказания сбывались с точностью до наоборот. Поэтому если мышь пискнула «завтра будет солнце», все хватали зонты. Алиса увидела, как мышь в щели фундамента прошептала «эта девушка найдёт свой путь домой», и обрадовалась, но старуха рядом покачала головой: «Не радуйся. Значит, она забредёт в такие дебри, что дом покажется раем». Самый ценный разговор в Эрре – это диалог с лошадью. Лошади говорили только правду, но говорили её медленно, по одному слогу в минуту, и заканчивали фразу иногда через три дня. Алиса подошла к гнедой кобыле у конюшни, и та начала: «Те-бе… ну-жно… най-ти…» – и замолкла до утра. Девушка так и не узнала, что нужно найти, потому что не дождалась окончания, но все вокруг отнеслись к этому с пониманием: «Никто не дожидается, – сказал конюх. – Лошади говорят для вечности, а мы для завтрака».

Под вечер Алиса встретила самое странное животное – старого слепого крота, который сидел на перекрёстке и молчал. Все проходили мимо с почтением, никто не пытался заговорить. Алиса спросила почему, и ей ответили: «Крот видит то, что будет после смерти мира. Он мог бы рассказать, но тогда мир умрёт от страха прямо сейчас. Поэтому он молчит, и это самый важный разговор из всех возможных». Алиса постояла рядом с кротом, чувствуя, как под землёй пульсирует что-то огромное и тёплое, и поняла, что в Эрре молчание – это тоже речь, просто на другом языке. Крот вдруг повернул к ней слепую морду и едва слышно выдохнул: «Ты хорошая». Это были единственные слова, которые он произнёс за десять лет. Алиса не знала, плакать ей или смеяться, но пошла дальше, чувствуя за спиной невидимую защиту, которой не было минуту назад.

Глава вторая

Пляж в Эрре находился там, где кончались правила и начиналась чистая стихия выбора. Алиса вышла к нему на третье утро, когда устала от говорящих камней и этикетных поклонов, и вдруг поняла, что море здесь не имеет границ – оно уходило в бесконечность, но вода была не солёной, а сладковатой на вкус, с привкусом детства и первой влюблённости. Песок под ногами оказался не просто песком – каждая песчинка звенела на разной ноте, и если идти босиком, то из-под ступней рождалась хаотичная, но удивительно красивая мелодия. Алиса сняла кеды и почувствовала, как нота «си» щекочет пятку, а «фа-диез» застревает между пальцами. Несколько песчинок прилипли к коже и не отлипали, превращаясь в тонкие браслеты, которые светились в такт её сердцу.

Пляж был полон народу, но это был не тот шумный и суетливый отдых, к которому привыкла Алиса. Здесь царила какая-то странная, почти гипнотическая неспешность. Девушки – а их было большинство – лежали на песке, перекатывались с бока на бок, как кошки, и лениво переговаривались на языке, где каждое слово растягивалось в три раза дольше обычного. Алиса поняла, что это диалект пляжа: здесь ускорение считалось дурным тоном, а быстрая речь могла спровоцировать отлив, потому что море обижалось, когда его не слушали. Девушки были прекрасны той особой красотой, которая не подчиняется законам земной гравитации. Их кожа отливала перламутром, волосы двигались сами по себе, даже в полном безветрии, а глаза меняли цвет каждые несколько минут – от бирюзового до фиолетового, в зависимости от того, о чём они думали.

Бикини здесь были не просто купальниками, а магическими артефактами, которые рассказывали историю своей владелицы. Алиса увидела девушку с янтарными лямками, которые светились всё ярче, когда она смеялась. Другая, с бирюзовыми треугольниками на груди, имела на животе узор из живых медуз – они ползали по её коже, но не жалили, а мягко массировали, и девушка блаженно щурилась от удовольствия. Третья носила бикини из застывшей радуги – цвета переливались и перетекали один в другой, создавая ощущение, что она раздета, но при этом одета в саму радугу. Алиса посмотрела на свой скромный чёрный купальник, купленный в обычном магазине на Земле, и почувствовала себя вороной среди павлинов. Но тут к ней подошла высокая шатенка с загаром, похожим на мрамор, и сказала: «Не стесняйся. Твоя скромность – это тоже украшение. В прошлом году я была голой, потому что не нашла ничего достойного. А потом поняла, что стыд – это всего лишь одежда, которую мы носим из страха. Сними страх – и ты уже не голая». Шатенка щёлкнула пальцами, и чёрный купальник Алисы вдруг начал менять цвет, покрываясь серебряными искрами, как ночное небо в августе.

Особенностью пляжа было то, что никто не загорал просто так. Здесь каждый луч солнца был живым существом, и чтобы получить загар, нужно было договориться со светом. Девушки вели переговоры с солнечными зайчиками, которые прыгали по их телам, останавливались на ключицах, на поясницах, на бёдрах, и только если зайчику нравилось место, он оставлял там золотистый след. Одна девушка с копной рыжих волос никак не могла загореть на левой ноге – зайчики облетали её стороной, потому что, как выяснилось, девушка год назад наступила на медузу и не извинилась. Пришлось приносить извинения прямо сейчас, шёпотом, обращаясь к песку. Медуза, которая уже давно превратилась в призрака, приняла извинения, и через минуту левая нога покрылась ровным шоколадным оттенком.

Алиса заметила, что девушки на пляже почти не разговаривают друг с другом вербально. Вместо этого они обмениваются взглядами, жестами, лёгкими касаниями кончиков пальцев. Одна блондинка с бикини из морских звёзд легонько провела ладонью по животу подруги, и та вдруг начала светиться изнутри, как фарфоровая лампа. «Это способ сказать “ты прекрасна”, – пояснила шатенка. – Слова здесь слишком грубы для такой красоты. Прикосновение передаёт то, что язык не может: форму твоей души в данный момент». Алиса попробовала сделать то же самое – легонько коснулась плеча ближайшей девушки. И почувствовала не кожу, а целую вселенную: пульсацию, тепло, запах дождя и ещё что-то неуловимое, похожее на музыку, которую слышишь только во сне. Девушка улыбнулась и ответным касанием передала Алисе ощущение полёта – такое сильное, что у неё закружилась голова.

Оказалось, что купаться здесь просто так тоже нельзя. Вход в воду требовал разрешения. Не у спасателя, а у самой воды. Нужно было подойти к кромке прибоя и задать волне вопрос: «Можно?» Если волна отвечала зелёным свечением у ног – можно. Если синим – нужно подождать. Если красным – сегодня не твой день, вода занята, она переваривает утонувшие воспоминания. Алиса спросила у волны, та засветилась зелёным, и девушка шагнула в сладковатую, тёплую, как парное молоко, воду. Под водой открывался новый мир: песок светился изнутри, рыбы проплывали стаями, но вместо чешуи у них были зеркальные пластинки, в которых отражались лица всех, кто когда-либо тосковал по этому морю. Алиса увидела в одной рыбке лицо своей бабушки, умершей пять лет назад, и бабушка подмигнула ей из чешуи.

На пляже царило странное правило красоты: здесь не было некрасивых тел. Вообще. Алиса огляделась – полные, худые, высокие, низкие, с родинками, шрамами, веснушками, все были прекрасны такой абсолютной красотой, которая не нуждается в сравнении. Потому что здесь красота была не свойством тела, а свойством момента. Девушка с ногами разной длины лежала на песке и казалась статуей античной богини. Парень с ожогом на пол-лица улыбался, и ожог светился оранжевым, как закат. Женщина лет семидесяти с обвисшей кожей танцевала у воды, и каждый её жест был совершенным, потому что она вкладывала в него все свои семьдесят лет, все свои потери и радости. Алиса поняла, что на этом пляже нельзя смотреть на тело отдельно от души – они здесь срастаются намертво, и то, что на Земле считалось недостатком, здесь превращалось в уникальную черту, как подпись художника на картине.

Девушки загорали не просто так, а с определённой целью – каждая хотела заполучить «отпечаток лета». Это была татуировка из песка и света, которая проявлялась на коже только в полнолуние и жила ровно месяц, а потом исчезала, оставляя после себя воспоминание о счастье. Алиса увидела, как одна девушка получила такой отпечаток на пояснице – это был рисунок, изображающий её собственную улыбку со стороны, которую она никогда не видела. Девушка расплакалась от неожиданной красоты. Другая получила отпечаток в виде падающей звезды на плече – и звезда медленно перемещалась по её руке в течение дня, падая всё ниже и ниже, пока не достигла запястья и не погасла с тихим вздохом.

Ближе к вечеру Алиса заметила, что все девушки на пляже начали собираться в круги по три-четыре человека, класть руки на плечи друг другу и закрывать глаза. Шатенка подозвала её: «Это час снятия масок. Раз в день мы показываем друг другу не то, что видим в зеркале, а то, что чувствуем внутри. Не бойся, это не больно. Просто закрой глаза и представь, что твоё тело становится прозрачным». Алиса закрыла глаза и вдруг почувствовала, как её кожа исчезает, мышцы исчезают, кости исчезают, и остаётся только свет. Свет разного оттенка: синий в груди – это тоска по дому, жёлтый в животе – это голод по приключениям, зелёный в руках – это желание творить. Девушки вокруг неё тоже светились, и они смотрели друг на друга не глазами, а этим внутренним свечением, и Алиса впервые в жизни почувствовала себя полностью видимой – не снаружи, а изнутри. Кто-то заплакал, кто-то засмеялся, одна девушка вдруг засветилась малиновым – это значило, что она влюбилась прямо сейчас, в эту секунду, и все почувствовали это тепло, как будто рядом зажгли камин.

Когда Алиса открыла глаза, солнце уже садилось, окрашивая песок в цвет старого золота. Девушки расходились, но не прощались, а просто исчезали – растворялись в воздухе, потому что на пляже Эрры никто не уходит, все просто превращаются в воспоминание о себе, которое будет греть тех, кто остался. Шатенка перед уходом подарила Алисе ракушку, которая шептала её имя на разных языках, даже на тех, которых не существовало на Земле. «Ты красивая, – сказала шатенка. – Не потому, что так выглядишь. А потому, что так светишься. Не забывай этот свет, когда вернёшься в свой мир без магии. Там он понадобится тебе больше, чем здесь». И исчезла, оставив на песке отпечаток своей ступни, который медленно заполнялся водой и таял, как первый снег весной.

Алиса осталась одна на берегу бесконечного моря, в бикини, усыпанном серебряными искрами, с ракушкой в руке и с чувством, что её внутренний свет теперь никогда не погаснет, даже если она зажмурится изо всех сил. Волна подкатила к её ногам и прошептала: «Приходи завтра. Я покажу тебе, как выглядит твоя улыбка со стороны». Алиса кивнула и пошла прочь от пляжа, но песок всё ещё звенел под её босыми ступнями, складываясь в мелодию, похожую на имя, которого она пока не заслужила, но очень хотела бы носить.

Она уходила с пляжа, когда песок под ногами вдруг перестал звенеть. Вся мелодия, вся симфония из нот и полутонов оборвалась на одной высокой, почти истеричной ноте «ля», и Алиса замерла. Прямо перед ней, на границе песка и травы, стоял мужчина. Не просто мужчина – он был собран из таких контрастов, что взгляд скользил по нему, как по полированному стеклу. Ему можно было дать и тридцать, и шестьдесят – черты лица казались вырезанными из времени, которое не знает спешки. Одет он был в простую льняную рубаху и холщовые штаны, но ткань переливалась так, будто соткана из жидкого металла, а на поясе висела не монета и не компас, а маленькая клетка с живым огнём внутри. Огонь дышал, и от каждого его выдоха трава вокруг мужчины выгорала идеальным кругом.

Он улыбнулся, и Алиса поняла, что эта улыбка стоила дороже любых драгоценностей её мира – потому что он явно редко её использовал и берег, как сберегают последний глоток воды в пустыне. «Ты новенькая, – сказал он голосом, в котором слышался шелест купюр, но не бумажных, а тех, что печатают из лунного света. – Я знаю всех, кто приходит на этот пляж. А тебя вижу впервые. Садись». Он щёлкнул пальцами, и песок под Алисой сам сложился в удобное кресло с подлокотниками. Она села, чувствуя себя Золушкой, которую внезапно заметил принц, но принц оказался не в карете, а в Rolls-Royce из параллельной вселенной.

Его звали Астор, и он был миллионером. Но не в том смысле, к которому привыкла Алиса. В Эрре богатство измерялось не количеством золота или власти, а числом искренних сожалений. Чем больше ты сожалел о непрожитых жизнях, несказанных словах, непройденных дорогах – тем ты был богаче. Сожаления здесь были твёрдой валютой, их копили, меняли, давали в долг под проценты, и банки Эрры ломились от тяжёлых, как свинец, воспоминаний о том, как кто-то не обнял умирающую мать или не купил тот самый пирожок на вокзале. Астор владел тремя банками сожалений и считался одним из богатейших людей мира. «У меня девять тысяч семьсот сорок три сожаления, – сказал он, глядя на горизонт. – Каждое весит по-разному. Самое лёгкое – о несъеденном завтраке. Самое тяжёлое – о том, что я не сказал дочери, что люблю её, когда она ещё могла слышать». Алиса хотела спросить, что случилось с дочерью, но Астор поднял ладонь: «Не спрашивай. Сожаление живёт только в тишине. Если его назвать вслух, оно обесценивается. Как разменянная монета».

Он достал из кармана горсть сожалений – они выглядели как маленькие тусклые жемчужины, каждая с едва заметной трещиной. Астор перебирал их, как чётки, и каждая жемчужина издавала тихий звук: чей-то вздох, чей-то плач, чей-то скрип несмазанной двери. «Это моя сила, – сказал он. – И моя слабость. Богатство в Эрре – это способность чувствовать боль других как свою. Бедный человек чувствует только свою боль. Средний – свою и ближнего. А миллионер – весь мир. Каждое утро я просыпаюсь с тысячей чужих сожалений на языке. Они горькие, как полынь. Но я привык. Знаешь, какая самая дорогая вещь, которую можно купить на сожаления? Прощение. Не получить, а дать. Простить себя за то, что не успел, не дотянулся, не долюбил. Это стоит столько, что даже я не могу себе этого позволить».