Параллельный мир: прыжок веры

«Это бас Эрры, – прошептал Астор. – Он звучит всегда, просто люди обычно его не слышат, потому что слишком заняты собой. Но в час «между нот» он становится громче. Это музыка, которая даёт силу миру. Если её остановить – всё рухнет. Но её невозможно остановить, потому что она не играет на инструментах. Она играет на самих жителях». Алиса посмотрела на прохожих – они шли по улицам, и каждый двигался в ритме этого баса. Шаг, вздох, поворот головы – всё было синхронизировано с тем, что шло из-под земли. Одна девушка заплетала косу, и её пальцы двигались в такт музыке, словно танцевали. Старик чистил яблоко, и нож в его руке описывал круги, идеально совпадающие с пульсацией мира. Алиса поняла, что её собственное сердце тоже бьётся в унисон – она не замечала этого раньше, но сейчас, когда прислушалась, почувствовала, как каждый удар отзывается где-то далеко, под ногами, словно земля отвечает ей.

Но это был только фон. Настоящая музыка, которая даёт энергию, началась, когда на площадь вышли музыканты. Их было пятеро – трое мужчин и две женщины, одетые в лохмотья, которые при каждом движении рассыпались на сотню искр. Инструменты у них были странными: один играл на трубе, сделанной из застывшего солнечного света, другой – на барабане, обтянутом кожей, которая, как уверял Астор, принадлежала существу, умершему от смеха. Третья – женщина с седыми волосами до пят – играла на струнах, натянутых между двумя живыми деревьями, которые росли прямо посреди площади, и деревья подпевали, шелестя листвой на неизвестном языке. Но самым удивительным был пятый музыкант – мальчик лет двенадцати, у которого не было инструмента. Он просто стоял и молчал. Но когда остальные начинали играть, он открывал рот, и из него вылетала тишина. Не отсутствие звука, а именно тишина как самостоятельная нота, такая же полновесная и важная, как бас Эрры.

Астор объяснил: «В Эрре считается, что настоящая музыка – это не то, что ты слышишь, а то, что ты не слышишь. Паузы между нотами важнее самих нот. Мальчик – хранитель пауз. Без него музыка была бы просто шумом. А с ним – она становится дыханием. Слушай внимательно. Сейчас ты почувствуешь, как усталость уходит».

Алиса закрыла глаза, и музыка вошла в неё. Сначала она почувствовала ноги – они вдруг стали лёгкими, как будто из костей вынули свинец. Потом живот – там, где минуту назад была тяжесть после клубники в шоколаде, теперь разливалось тепло, похожее на глоток хорошего чая. Потом грудь – она расправилась сама собой, без всякого усилия, и Алиса вдохнула так глубоко, как не дышала никогда в жизни, даже в детстве, когда бегала по лужам и не знала, что такое астма. Руки налились силой – не грубой, мускульной, а какой-то другой, тонкой, похожей на способность чувствовать кончиками пальцев то, что находится за стеной. Она подняла руку и коснулась воздуха – и воздух отозвался, зазвенев, как хрустальный бокал.

Музыка менялась каждую минуту. Один момент она была медленной и тягучей, как патока, и Алиса чувствовала, как каждая клетка её тела напитывается этой сладостью, превращая усталость в терпение. В следующий момент ритм ускорялся, становился дробным, почти агрессивным, и тогда хотелось бежать, прыгать, кричать, смеяться, делать что угодно, только не стоять на месте. Но мальчик-тишина вовремя вставлял свои паузы, и энергия не выплёскивалась наружу, а оставалась внутри, перераспределялась, превращалась в нечто долговременное – не в короткую вспышку бодрости, а в ровное, устойчивое горение, которое могло длиться часами.

Алиса открыла глаза и увидела, что люди на площади не танцуют – они просто стоят, сидят, лежат на облачной мостовой, но все их тела двигались в ритме музыки, даже в покое. У одной женщины волосы шевелились в такт барабану, хотя ветра не было. У мужчины, который читал книгу, веки опускались и поднимались синхронно со струнами. Ребёнок, спавший на руках у матери, улыбался во сне в такт паузам мальчика. «Это и есть главная магия, – сказал Астор. – Не заклинания и не порталы. А способность музыки делать так, чтобы ты переставал быть отдельным. Ты становишься частью ритма. А ритм – частью тебя. Никакой кофе, никакого допинга в твоём мире не даст такого заряда. Потому что кофе бодрит тело, а эта музыка бодрит душу. Разница как между фонариком и солнцем».

Он достал из кармана маленькую ракушку и протянул Алисе. «Держи. Если когда-нибудь почувствуешь, что силы на исходе – приложи к уху. Внутри записана сегодняшняя музыка. Но осторожно: она работает только один раз. Потом ракушка становится просто ракушкой. Поэтому не слушай её просто так, от скуки. Только когда действительно нужно». Алиса спрятала ракушку в карман платья, рядом с пустым флаконом, и почувствовала, как от неё исходит лёгкое тепло – музыка продолжала звучать внутри, даже когда на площади стало тихо.

Музыканты закончили играть. Мальчик-тишина закрыл рот, и последняя пауза повисла в воздухе, как мыльный пузырь, а потом лопнула, разбрызгав вокруг капли абсолютной тишины. Люди на площади вздохнули одновременно – не по традиции, а потому, что музыка отпустила их, вернула им самих, но обновлённых, более лёгких, более ясных. Алиса посмотрела на свои руки – они слегка светились, как и локти, но свечение было другим, более живым, пульсирующим в такт её сердцу, которое теперь билось ровно и сильно, как у человека, который выспался после долгой дороги.

«Пойдём, – сказал Астор. – Ты готова к тому, что будет дальше. А будет ночь. В Эрре ночь – это не время для сна. Это время для тех дел, которые днём делать нельзя. Но об этом завтра. Сейчас тебе нужно просто идти и слушать. Музыка осталась в тебе. Она будет вести тебя, даже если ты не будешь её слышать. Доверься ей». Алиса кивнула, и они пошли в ночь, которая уже перестала быть синей и стала чёрной, но в этой черноте, если приглядеться, можно было увидеть те же ноты, что играли на площади – только рассыпанные по небу вместо звёзд. Каждая нота мерцала и ждала своего слушателя. Алиса поймала себя на том, что идёт в ритме, который никто не задавал, но который она чувствовала каждой клеткой. И это был самый большой заряд энергии, который она получала в своей жизни. Даже не заряд – а скорее напоминание о том, что энергия никогда не уходит. Она просто засыпает внутри, пока её не разбудит правильная музыка.

Ночь в Эрре была не просто временем суток – она была живым существом, которое дышало иначе, чем день. Воздух стал гуще, как кисель, и в нём плавали крошечные светящиеся точки – не светлячки, а остывшие ноты, которые не успели долететь до слушателей. Алиса шла за Астором, и её новые сандалии из речной пены бесшумно ступали по облачной мостовой, которая к ночи затвердела и стала похожа на молочный лёд. Они свернули в переулок, где вместо фонарей горели воспоминания – старые, пожелтевшие, они висели в воздухе, как лампочки накаливания, и освещали путь тусклым, но уютным светом.

Астор остановился перед зданием, которое Алиса сначала приняла за руины. Стены были сложены из чёрного камня, покрытого трещинами, но из каждой трещины росла живая трава, а трава светилась изнутри, словно в ней текла не вода, а расплавленное серебро. Дверь отсутствовала – вместо неё висела завеса из дождя, который падал снизу вверх. «Это клуб “Тихий час”, – сказал Астор. – Здесь собираются те, кто не спит по ночам не потому, что не может, а потому что не хочет. И сегодня здесь ты встретишь кое-кого. Не бойся, он не кусается. По крайней мере, без предупреждения».

Он раздвинул дождь руками, как штору, и пропустил Алису внутрь. Внутри клуб оказался огромным залом без потолка – вместо него было звёздное небо, но звёзды здесь были не настоящими, а нарисованными чьей-то очень талантливой рукой, и они двигались, как живые. В центре зала стоял длинный стол, за которым сидели люди, но не все из них были людьми. Алиса увидела существо с головой совы и телом статуи, женщину, которая состояла из одного только смеха – она звенела, когда двигалась, и старуху с глазами-часами, где стрелки показывали разное время на каждом глазу. Но в самом конце стола, в кресле, которое больше походило на трон, вырезанный из цельного куска ночи, сидел он.

Рыцарь.

Алиса никогда не видела настоящих рыцарей, даже в фильмах, но она сразу поняла, что перед ней именно он. Не потому что на нём были доспехи – их не было. На нём была простая чёрная рубаха и штаны из грубой кожи, и только на поясе висел меч в ножнах, таких старых, что кожа на них проросла мхом. Но в том, как он сидел – прямая спина, чуть опущенные плечи, голова, повёрнутая так, будто он всегда ждёт удара с любой стороны – было что-то, что выдавало в нём воина. Его лицо было молодым, но глаза – старыми, очень старыми, как те камни, из которых строили первые города. Светлые волосы были стянуты в низкий хвост, на щеке белел шрам в виде полумесяца, а на пальцах не было ни одного кольца – только мозоли, грубые, жёсткие мозоли, которые говорили о том, что он держал меч дольше, чем спал.

«Астор, – сказал рыцарь голосом, похожим на скрежет меча о точильный камень. – Ты привёл чужую. В “Тихий час” чужим не место». Астор не ответил, просто подтолкнул Алису вперёд. Она сделала шаг, и рыцарь посмотрел на неё. В его взгляде не было ни злобы, ни любопытства – было только удивление. Слабое, едва заметное, но Алиса его почувствовала. «Садись, – сказал он после долгой паузы. – Раз пришла. Только не прикасайся к моему мечу. Он не любит, когда к нему прикасаются без спроса. В прошлый раз цапнул одного парня за палец. Палец пришлось отрубить, чтобы меч успокоился». Алиса села на скамью напротив, стараясь держаться подальше от оружия.

Его звали Эдгар. Он был последним рыцарем Эрры – не потому что остальные умерли, а потому что они перестали быть рыцарями, когда мир изменился. «Раньше в Эрре были войны, – рассказывал он, вертя в руках кружку с чёрной жидкостью, пахнущей дымом и смолой. – Не такие, как в твоём мире, где люди убивают за землю или деньги. У нас воевали за право грустить. Понимаешь? Были две армии: одни считали, что грустить нужно в одиночестве, другие – что вместе. Война длилась сто лет. Мы, рыцари, защищали тех, кто выбирал одиночество. Проиграли. Теперь все грустят вместе по вторникам и пятницам. А я остался без работы. Но меч не выбрасывать же». Он усмехнулся, и в усмешке его было столько горечи, что Алисе захотелось отвернуться.

Но Эдгар был не просто воином. В Эрре рыцари выполняли другую функцию – они были хранителями забытых обещаний. Когда кто-то давал клятву, а потом забывал о ней, клятва не исчезала. Она становилась маленьким колючим комком и ждала своего часа. Рыцари собирали эти забытые обещания по всему миру и хранили их в специальных сундуках. «У меня три тысячи семьсот два обещания в подвале, – сказал Эдгар, кивая на люк в полу. – Они стонут по ночам. Особенно громко – обещание жениться, данное на утесе при луне. Бедняжка до сих пор верит, что её возлюбленный вернётся. А он уже тридцать лет как превратился в дерево. Стоит на том самом утёсе, корни пустил. А обещание всё ждёт. Я его каждый вечер кормлю каплей надежды, чтобы не засохло. Это моя работа. Жалованье – одно сожаление в месяц. Негусто, но хватает, чтобы не умереть с голоду».

Астор тем временем заказал что-то у официанта – существа, состоящего из одного только эха. Эхо принесло две кружки и поставило перед ними. В кружках была не вода и не вино – там была тьма. Густая, тягучая, она переливалась в свете звёзд, как чёрный мёд. «Пей, – сказал Астор. – Это ночь. В прямом смысле. В “Тихом часе” подают ночь. Она успокаивает и даёт силы видеть то, что днём не видно». Алиса сделала глоток – ночь оказалась прохладной, с привкусом бергамота и ещё чего-то далёкого, похожего на запах степи после дождя. Она почувствовала, как её глаза привыкают к темноте, и вдруг увидела то, чего не замечала раньше: на стенах клуба были нацарапаны тысячи имён. «Это те, кто был здесь и больше не вернётся, – пояснил Эдгар. – Мы царапаем имена, чтобы помнить. Память – это единственное, что делает ночь не страшной. Забудешь – и ночь сожрёт тебя. Не физически, а морально. Будешь бродить и не знать, кто ты. Я видел таких. Они становятся прозрачными. Их можно подвесить на верёвку и сушить, как бельё. Печальное зрелище».

Рыцарь вдруг встал, подошёл к Алисе и присел на корточки, чтобы их глаза были на одном уровне. «Ты из другого мира, – сказал он, и это был не вопрос. – Я вижу по твоим зрачкам. У наших зрачки квадратные, потому что мы привыкли смотреть на углы. У тебя круглые. Как у кошки, которая не знает, что такое дом. Скажи, ты боишься?» Алиса честно ответила: «Немного. Но не вас. Я боюсь не найти дорогу обратно». Эдгар усмехнулся, и шрам на его щеке изогнулся. «Обратно – это скучно, – сказал он. – Ты пришла сюда не за этим. Ты пришла за тем, чтобы узнать, что такое настоящее мужество. В твоём мире мужество – это не бояться. В нашем – это бояться, но идти вперёд. Разница есть. И она огромна».

Он выпрямился, положил руку на эфес меча, и Алиса заметила, что ножны на поясе начали светиться тусклым зелёным светом. «Меч волнуется, – сказал Эдгар. – Он чувствует в тебе что-то знакомое. Ты была здесь раньше. Не в этой жизни. В другой. Ты сражалась на нашей стороне. В войне за право грустить в одиночестве. Ты была лучником. Помнишь?» Алиса покачала головой, но где-то глубоко в груди что-то ёкнуло – не воспоминание, а его тень, отголосок чего-то, что не могло случиться с ней, но всё же случилось. «Не важно, – сказал Эдгар. – Память вернётся, когда понадобится. А пока… – он отстегнул от пояса маленький кинжал в простых кожаных ножнах и протянул ей. – Возьми. Это не оружие. Это пропуск. Если когда-нибудь встретишь человека, который забудет своё обещание, кинь этот кинжал ему под ноги. Он вспомнит. Это всё, что я могу для тебя сделать. Остальное – сама».

Алиса взяла кинжал. Он был тёплым, как живой, и на лезвии была выгравирована надпись на языке, которого она не знала, но почему-то могла прочитать: «Тот, кто помнит – жив. Тот, кто забыл – уже умер, просто ещё не знает об этом». Она спрятала кинжал в карман, рядом с ракушкой и пустым флаконом, и почувствовала, как все три предмета зазвучали в унисон – тихо, едва слышно, но это была музыка, похожая на ту, что играли на площади, только тише и интимнее. «Они тебя приняли, – сказал Эдгар с уважением в голосе. – Мои поздравления. Ты теперь не чужая. Ты – та, кто носит три голоса. Это звание. Не спрашивай, какое. Сама поймёшь, когда придёт время».

Астор допил свою ночь и встал. «Нам пора, – сказал он. – У Алисы завтра важный день. Она будет учиться летать. Не на метле, не на крыльях – по-нашему, по-эрриански. Для этого нужно выспаться». Эдгар кивнул, пожал Алисе руку – его ладонь была шершавой, как наждак, и в центре горела маленькая мозоль в форме звезды. «Возвращайся, – сказал он. – Когда научишься летать, покажешь мне. Я разучился. Слишком долго стоял на земле. А меч тянет вниз. Но посмотреть на тебя в небе – было бы приятно». Алиса пообещала, что вернётся, и они с Астором вышли из клуба, раздвинув дождь, который всё так же падал снизу вверх. На улице ночь стала ещё гуще, но Алиса больше не боялась темноты. В кармане у неё лежал кинжал, который помнил её прошлую жизнь, и эта мысль была странно успокаивающей. Она шла и улыбалась, представляя, как завтра будет учиться летать. И ей казалось, что за спиной у неё уже вырастают крылья – невидимые, но такие настоящие, что она почти чувствовала, как ветер касается их кончиков.

Глава четвёртая

Алиса проснулась от того, что её кровать парила в трёх сантиметрах над полом. Это была не магия и не сон – просто дом, в котором она провела ночь, был построен из благодарности, а благодарность, как известно, имеет свойство поднимать всё, что к ней прикасается. Она села, кровать мягко опустилась, и в окно ворвался утренний свет – не жёлтый и не белый, а прозрачно-зелёный, как вода в горном озере. Астора рядом не было, но на столике у кровати лежала записка, написанная на листе, который сам себя складывал в конверт каждые три секунды. Алиса поймала лист и прочитала: «Жду на крыше. Сегодня ты научишься падать. Это важнее, чем летать. Приходи в том, в чём спала. И не завтракай. Пустой желудок легче взлетает».

Крыша дома оказалась плоской, как стол, и выложена из солнечных зайчиков – они дрожали под ногами, но не обжигали, а мягко щекотали ступни. Астор стоял на краю, спиной к пропасти, и жевал веточку мяты. Рядом с ним никого не было, но Алиса почему-то чувствовала присутствие ещё кого-то – невидимого, но очень терпеливого. «Ты готова? – спросил Астор, не оборачиваясь. – Сегодня будет страшно. Не потому, что опасно. А потому, что придётся поверить в то, чего ты не видишь. В моём мире это называется “прыжок веры”. В твоём – наверное, “глупость”. Но ты уже достаточно долго здесь, чтобы знать: глупость и мудрость – это одно и то же, просто с разных сторон».

Он отступил в сторону, и Алиса увидела, что под крышей нет земли. Вообще ничего. Дом, на котором они стояли, висел в воздухе, и внизу, насколько хватало глаз, простиралась пустота – не чёрная и не белая, а абсолютно прозрачная, как стекло, которого нет. Где-то далеко в этой пустоте мерцали огни – может быть, города, может быть, звёзды, может быть, чужие сны. Астор подошёл к самому краю, поставил ногу на пустоту, и пустота удержала его. «Видишь? – сказал он. – Здесь нет гравитации в твоём понимании. Есть только доверие. Если ты веришь, что не упадёшь – не упадёшь. Если сомневаешься – полетишь вниз. Но вниза нет. Это парадокс. Ты будешь падать вечно, если не вспомнишь, что падать некуда. Именно это чувство – отсутствие дна – и есть прыжок веры».

Алиса подошла к краю. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а сандалии из речной пены, которые она так и не сняла, вдруг стали тяжёлыми, как свинец. «Я не могу, – прошептала она. – Я боюсь высоты. И пустоты. И того, что будет, если я ошибусь». Астор обернулся, и его лицо впервые за всё время стало серьёзным, без тени усмешки. «Ты не ошибаешься. Ты просто идёшь. Вера – это не знание. Это действие, несмотря на незнание. В твоём мире люди ждут доказательств. У нас доказательство приходит после прыжка, а не до. Это единственное, что отличает Эрру от Земли. У вас сначала свет, потом шаг. У нас – шаг, а свет загорается под ногой в тот самый момент, когда ты уже ступил».

Он протянул руку. Алиса смотрела на его ладонь, и в голове у неё проносились тысячи мыслей: о маме, о школе, о том, что она не сказала подруге в прошлую пятницу, о том, что у неё в рюкзаке остался недоеденный бутерброд, который теперь, наверное, засох. Все эти мысли были якорями, которые держали её на крыше. Астор ждал. Тогда Алиса сделала то, чему научилась в Эрре за эти дни – она закрыла глаза и перестала думать. Просто перестала. И сделала шаг.

Пустота под её ногой оказалась упругой, как батут. Она не провалилась, а повисла, и в тот же миг под подошвой загорелся зелёный свет – не фонарик, а именно то доказательство, о котором говорил Астор. Свет рос, ширился, и через секунду Алиса стояла на прозрачной платформе, которая светилась изнутри, как огромный светлячок. Она открыла глаза и увидела, что под ней уже не пустота, а нечто вроде пола – зыбкого, полупрозрачного, но вполне реального. «Поздравляю, – сказал Астор, стоящий рядом на такой же платформе. – Ты сделала первый шаг. Теперь второй. Он сложнее. Потому что сейчас тебе придётся поверить, что ты можешь идти туда, где нет ничего. Даже света».

Он пошёл вперёд, и платформа под его ногами возникала за мгновение до того, как ступня касалась пустоты. Алиса пошла за ним, и с каждым шагом страх уходил, сменяясь странным, почти забытым ощущением – будто она так ходила всегда, просто разучилась. Ветер трепал её волосы, но он был не холодным, а ласковым, как дыхание спящего ребёнка. Внизу, далеко-далеко, она увидела себя – не ту, которая шла сейчас, а другую, маленькую девочку в жёлтом платье, которая боялась спрыгнуть с качелей. Девочка смотрела вверх и улыбалась. «Это твоя прошлая вера, – сказал Астор. – Та, которую ты потеряла, когда выросла. Она всё ещё там, ждёт, когда ты вспомнишь, что умеешь летать не телом, а душой. Прыжок веры – это не про ноги. Это про готовность быть смешной, глупой, неправильной в глазах тех, кто стоит на крыше и боится шагнуть».

Они шли долго. Или не долго – время в пустоте текло иначе, оно растягивалось, как карамель, и каждую секунду можно было прожить как целую жизнь. Алиса заметила, что вокруг неё начали появляться другие люди – они тоже шли по невидимым мостам, каждый в свою сторону, но все с одинаковым выражением лица: сосредоточенным, испуганным и счастливым одновременно. Одна женщина шла с закрытыми глазами и плакала, но плакала от радости. Мужчина с седой бородой шёл задом наперёд, потому что, как объяснил Астор, он верил только в то, что уже прошло. Ребёнок – девочка лет пяти – бежала вприпрыжку, и под каждой её пяткой вспыхивал радужный круг. «Она ещё не разучилась, – сказал Астор. – Мы все рождаемся с этой способностью. А потом нам говорят: “Не бегай, упадёшь”, “Не прыгай, разобьёшься”, “Смотри под ноги”. И мы смотрим. И перестаём верить. И падаем. Но не потому, что вера кончилась. А потому, что мы начали смотреть вниз».

Алиса посмотрела вниз и тут же пошатнулась – под ногами снова была пустота, бездонная, холодная. Она чуть не упала, но Астор схватил её за руку. «Не смотри, – сказал он резко. – Смотреть вниз – это привычка твоего мира. Здесь нет верха и низа. Есть только направление, которое ты выбираешь. Выбери то, что тебе нравится. И смотри только туда». Алиса подняла голову и посмотрела вперёд. Там, вдалеке, она увидела гору – не настоящую, а сотканную из света, и на вершине горы стоял человек. Она не узнала его, но почему-то знала, что это тот, кого она ищет всю жизнь, даже не зная об этом. «Иди к нему, – сказал Астор, отпуская её руку. – Я не могу пойти с тобой. Дальше каждый идёт один. Это и есть прыжок веры – не шаг с крыши, а умение идти к тому, чего ты не видишь, но чувствуешь всем нутром. Остальное – просто ходьба».

Астор исчез. Растворился в воздухе, оставив после себя запах мяты и сожаления о чём-то, что он не успел сказать. Алиса осталась одна посреди пустоты, на платформе, которая мерцала всё слабее. Она сделала шаг – платформа под ногой засветилась снова. Второй – свет стал чуть ярче. Третий – и она уже бежала, не глядя под ноги, не думая о том, что внизу ничего нет, не боясь, что упадёт. Она бежала к горе, к человеку на вершине, к той версии себя, которая никогда не сомневалась в том, что может летать. Ветер свистел в ушах, слёзы текли по щекам, но это были слёзы не страха, а освобождения – от всех «нельзя», «опасно» и «ты с ума сошла», которые она носила в себе годами.

Гора приближалась. Алиса видела уже не только человека на вершине, но и его лицо. Это был старик с добрыми, очень усталыми глазами, одетый в лохмотья, которые когда-то были роскошной мантией. Он улыбнулся и протянул к ней руки, как к внучке, которая пришла на каникулы. «Ты пришла, – сказал он, когда она остановилась в двух шагах от него. – А я уже не надеялся. Знаешь, сколько лет я стою здесь и жду? Три тысячи семьсот два прыжка веры. Каждый день кто-то идёт ко мне, но доходит только каждый сотый. Остальные сворачивают. Или падают. Не потому, что не могут – потому что не хотят по-настоящему. А ты захотела. Спасибо тебе».

Алиса хотела спросить, кто он, но старик приложил палец к губам. «Не надо имён. Имена привязывают к земле. А мы сейчас в небе. Я – это просто тот, кто помнит. Всё. Всех. Каждого, кто когда-либо делал прыжок веры. Твоё имя я запомнил первым, ещё до того, как ты родилась. Потому что ты обещала прийти. В прошлой жизни. Когда была лучником. Помнишь?» Алиса покачала головой, но старик не расстроился. «Не важно. Важно то, что ты здесь. А теперь слушай. Я должен передать тебе то, что передают всем, кто доходит. Ты готова?» Она кивнула, хотя не знала, к чему готовиться.

Старик взял её за руки, и его ладони были холодными, как лёд, но в этом холоде чувствовалось тепло – странный, почти невозможный парадокс. «Вера, – сказал он, – это не уверенность. Это способность жить с вопросом. Не знать ответа, но идти. Не видеть света, но шагать в темноту. Ты только что сделала это. Теперь ты будешь делать это всегда. Каждый день. Не потому, что ты герой. А потому, что ты живая. Жизнь – это и есть прыжок веры. Ты не знаешь, что будет завтра. Но ты всё равно просыпаешься. Вот это и есть вера. Всё остальное – просто слова».

Он отпустил её руки, и Алиса вдруг почувствовала, что земля под ногами исчезла. Совсем. Она падала, но не вниз, а куда-то вбок, в сторону, вверх, во все стороны сразу. И в этом падении не было страха – было только удивление, что падать может быть так же приятно, как лететь. Старик махнул ей рукой на прощание и крикнул: «Не бойся забыть! Забвение – это тоже вера! Вера в то, что помнить не обязательно!» Алиса падала и смеялась, потому что наконец-то поняла то, что не могла понять все эти дни: в Эрре не было правил. Были только выборы. И самый главный выбор – верить или не верить в то, что ты можешь. Она поверила. И мир вокруг неё сложился заново – из пустоты, из света, из её собственного дыхания. Когда она открыла глаза, то лежала на мягкой траве, а сверху на неё смотрело небо – обычное, земное, с облаками, похожими на вату. Или нет. Или эррианское. Алиса уже не различала. И, честно говоря, не хотела различать. Потому что поняла главное: оба мира – и тот, и этот – существуют только до тех пор, пока в них верят. А она верила. В оба. И в прыжок. И в себя.