Свидание за горизонтом

Все одеты в белые костюмы с глухим воротником, мужчины гладко выбриты, на женщине минимум косметики.

Кирилл почувствовал, как внутри всё сжалось: он вдруг остро осознал, насколько они здесь чужие, насколько всё это не их мир, и в то же время в лицах этих людей не было враждебности, только любопытство и, может быть, сочувствие.

— Познакомьтесь: Кирилл и Алексей, это совет Российского сегмента Марса. Председатель Кир Сосновский, Селена Санькова, координатор экологического мониторинга, Стас Костров, инженер энергетических систем, и Антон Салютов, инженер киберсистем. Меня вы знаете: Алекс Матвеев, глава миссии. Формально по протоколу мне полагалось бы сидеть во главе стола, но у нас на «Аэлите» не любят парадных ритуалов: совет — это совет, а я отвечаю за миссию, здесь мы решаем вместе. Прошу садиться, будьте как дома, мы ответим на все ваши вопросы.

— Здравствуйте, — проговорил Кирилл, и голос его звучал хрипло; он откашлялся. — Мы хотели бы понять, как произошло наше появление здесь. Насколько мы понимаем, нас разделяет пропасть времени. Что же произошло?

— Здравствуйте, — ответил пожилой мужчина выразительным басом, и в его голосе была странная смесь сочувствия и научной отстранённости. — Вы попали в то, чему трудно подобрать название. И я сразу скажу: мы не знаем точно, у нас есть гипотезы, но не уверенность.

Он помолчал, давая им вникнуть.

— Наши знания о космосе ещё несовершенны, но мы предполагаем, что пространство имеет неоднородности, дефекты, в которые попадают материальные объекты и застревают там на неопределённо долгое время.

— То есть мы застряли? — спросил Алексей.

— По-простому, да. — Сосновский чуть наклонил голову. — Вы… проскочили через дефект в другое измерение, или в своё собственное, но ушедшее в будущее.

— Как это объяснить — замедлением или ускорением времени? — спросил Кирилл.

— Время — это удобное понятие, но физически его нет. — Сосновский помолчал. — Мы думаем, что существует множество миров с разными константами, с разным темпом колебаний материи: в одном мире атомы колеблются быстрее, в другом медленнее. Нет движения времени, есть движение материи.

— Нет времени, — повторил Алексей. — Кир, ты слышал? Нет времени.

— Слышал, — сказал Кирилл. — Я пока не понял, но слышал.

— То, во что вы попали, — сказал Сосновский, — мы называем дефектом, или швом, если он оставлен свёрткой. Ваш — естественный, спонтанный, такие тоже бывают. Шов не часы, он не прибавляет несуществующего времени, он меняет среду: в следующий раз вы можете выйти в слое, где календарь совпадёт с вашим, или уйдёт назад, или вперёд, — предсказать нельзя.

Он обвёл рукой зал.

— Одна из версий, что вы попали в мир, где процессы шли очень медленно. Вы отстали, а когда вернулись в свой мир, он уже ушёл вперёд, на девятьсот тридцать шесть лет. Не потому, что время прошло, а потому, что вы отстали.

— Но это же… — Алексей запнулся. — Это же гипотеза?

— Гипотеза, — согласился Сосновский. — Как и гипотеза родственных миров. — Он помолчал. — И это может объяснить то, что мы видим. Но мы склоняемся к этому объяснению потому, что ваша история нам известна заранее, из наших исторических источников. Мы также сталкивались и с другими аномалиями, о которых позже…

Он подошёл к голографической модели, вращающейся над столом, и провёл рукой над сеткой пространства.

— Вы знаете, что в квантовой механике есть уравнение, которое описывает мир не как одну реальность, а как множество возможностей, каждая из которых реальна. — Он чуть наклонил голову. — Раньше считали, что это математическая абстракция, что есть только одна вселенная, наша, а остальное — вероятности, которые не сбылись.

— А на самом деле? — спросил Кирилл.

— А на самом деле, — сказал Сосновский, — они сбылись, все: каждая возможность, каждая развилка, каждый выбор. — Он помолчал. — Только мы живём в одной из них, а другие — рядом, параллельно, в том же пространстве, но не пересекаются с нашим.

— Как это? — Алексей нахмурился. — В том же пространстве?

— Да. — Сосновский чуть улыбнулся. — Представьте себе книгу: много страниц, каждая — свой мир, своя история, свои константы, свои законы. — Он помолчал. — Страницы лежат одна на другой, в одной книге, в одном переплёте, но не смешиваются, не пересекаются, живут рядом, параллельно.

— И вы думаете, что мы… — Кирилл запнулся, — что мы попали на другую страницу?

— Скорее всего на свою, но в будущем, — сказал Сосновский. — Вы проспали своё время в буквальном смысле. — Он помолчал. — Но есть и гипотеза родственных миров, вот тут имеются косвенные доказательства.

— Какие? — спросил Алексей.

— Тёмная материя, — сказал Сосновский.

Кирилл нахмурился.

— Тёмная материя?

— Да. — Сосновский чуть наклонил голову. — Вы знаете, что она есть: её гравитация держит галактики, без неё они бы разлетелись, но мы не видим её, не чувствуем, она не взаимодействует с нашим веществом, ни со светом, ни с атомами, только гравитация. — Он помолчал. — И вот вопрос: что это?

— Масса, — сказал Алексей. — Просто масса.

— Масса, — согласился Сосновский. — Но масса чего? — Он чуть подался вперёд. — Мы думаем, что тёмная материя — это не вещество, не частицы, это… — он поискал слово, — это другие миры, другие страницы, которые летят рядом с нами, параллельно, в том же пространстве, но не пересекаются с нашим, потому что у них другие константы, другой темп колебаний материи.

В зале стало тихо.

— Они рядом, — сказал Сосновский. — Прямо здесь, в этом зале, и в вашей каюте, и за иллюминатором: они летят вместе с нами, вокруг нас, сквозь нас. — Он помолчал. — Но мы их не видим, не чувствуем, только гравитация, только она выдаёт их.

Кирилл почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— И вы думаете, что мы… — он запнулся, — что мы попали в один из этих миров?

— Мы думаем, да, — сказал Сосновский. — В один из слоёв, в одно из «соседних» пространств, где процессы шли медленнее, где материя колебалась иначе. — Он помолчал. — И это не гипотеза в чистом виде, это… — он поискал слово, — это почти теория, потому что тёмная материя — это факт: мы её измеряем, мы видим её гравитацию, а объяснить её мы можем только так, множественностью миров.

— А почему не частицы? — спросил Алексей. — Почему не какая-то невидимая материя?

— Потому что мы искали, — сказал Сосновский. — Долго, десятилетиями, и не нашли ни частиц, ни взаимодействий, только гравитацию. — Он помолчал. — А если это не частицы, то что? Только другие миры, другие страницы, которые летят рядом, параллельно, и выдают себя только массой.

Он замолчал, и в зале стало тихо.

Костров вдруг подал голос, резко, будто вынырнул.

— Это всё теория. — Он откашлялся. — Я хотел сказать… теория, да, но у нас есть данные, наблюдения. — Он запнулся. — Много наблюдений.

Сосновский посмотрел на него спокойно.

— У нас есть данные, Стас. Спасибо.

Костров кивнул и снова взялся за воротник.

Антон Салютов тихо, почти неслышно, выдохнул.

Кирилл смотрел на Сосновского и чувствовал, как внутри что-то медленно оседает, как пыль после взрыва. Он не понял до конца, но он почувствовал: эти люди не лгут, они сами боятся того, что знают.

— Кир, — тихо сказал Алексей, — ты что-нибудь понял?

— Понял, что мы застряли, — ответил Кирилл. — И что они сами не уверены, где именно.

— И что нам теперь?

— Слушать. — Кирилл помолчал. — И не перебивать.

Совет расходился медленно: люди в белых костюмах поднимались из-за стола, переговаривались вполголоса, бросали на Кирилла и Алексея короткие внимательные взгляды. Селена Санькова задержалась у двери, что-то тихо сказала Алексу (тот кивнул) и вышла. Стас Костров и Антон Салютов ушли вместе, не глядя на гостей; у двери Костров обернулся, будто хотел что-то сказать, но Салютов тронул его за локоть, и он вышел.

— Странные они, — сказал Алексей, когда дверь закрылась.

— Напуганные, — сказал Кирилл. — Я бы на их месте тоже боялся.

В зале остались вчетвером. Сосновский не двинулся с места, сидел, заложив руки за спинку кресла, и смотрел на голографическую модель, вращающуюся над столом.

— Вы не всё поняли, — сказал он наконец. — Это нормально, за пять часов такое не понимают.

— Мы старались, — сказал Кирилл, и сам услышал, как жалко это прозвучало.

— Пойдёмте, — Сосновский поднялся. — Здесь есть место, где лучше думается.

Лаборатория оказалась маленькой и пыльной, совсем не похожей на стерильные залы станции: вдоль стен тянулись полки со старыми приборами, в центре стоял тяжёлый стол, на нём два одинаковых стеклянных шара, в каждом мерцал голубоватый огонёк, рядом потухшая свеча в подсвечнике и металлическая камера — небольшая, с толстыми стенками, с дверцей на петлях и резиновым уплотнителем по краю, а сбоку к ней был подсоединён насос с манометром.

— Садитесь, — сказал Сосновский, пододвигая табуреты. — И слушайте, потому что я скажу вам то, чего вы, скорее всего, не слышали ни в школе, ни в академии.

Он взял один из шаров: огонёк внутри мерцал ровно, размеренно — вспышка, пауза, вспышка.

— Что это? — спросил Кирилл.

— Эталон, газовый генератор: внутри атомы, которые переходят из одного состояния в другое и испускают свет, каждый переход — вспышка, и мы условились считать эти вспышки. — Он поставил шар обратно. — А теперь скажите: что такое секунда?

— Ну… единица времени, — пожал плечами Алексей.

— А точнее? Что вы делаете, когда говорите «прошла одна секунда»?

— Смотрю на часы.

— А часы что делают? Идут. Что значит «идут»? — Сосновский чуть наклонил голову. — Часы не содержат времени, они содержат процесс: маятник качается, кварц вибрирует, атом переходит между состояниями, и мы условились: вот столько-то переходов — это секунда. Секунда не промежуток, который где-то лежит и который мы вынимаем, это число, число переходов, условность.

Он помолчал.

— И вот первое, что из этого следует: когда вы говорите «прошло пять минут», вы на самом деле говорите: в эталонном атоме произошло столько-то переходов, а в моём теле — столько-то химических реакций. Вы сравниваете два процесса, один с другим, третьего у вас нет. Времени как отдельной вещи нет, есть изменения и есть их скорости.

Кирилл почувствовал, как в голове что-то медленно проворачивается, тяжело, как ржавый механизм.

— Хорошо, — сказал он. — Но почему все процессы идут с одной скоростью, почему мои реакции и ваши вспышки совпадают?

— Потому что они в одной среде, в одном поле, в одном ритме. — Сосновский поднял руку. — А теперь смотрите.

Он открыл дверцу камеры, поставил второй шар внутрь, на подставку, закрыл дверцу, проверил уплотнитель, потом включил насос. Тот загудел, низко и мягко, стрелка манометра поползла вниз, воздух из камеры уходил медленно, тик за тиком.

Огонёк внутри шара дрогнул и начал мерцать медленнее, заметно медленнее: два огонька бились рядом, разделённые только стенкой камеры, и один явно отставал.

— Что вы сделали? — спросил Алексей.

— Ничего особенного: откачал воздух, создал разрежение, внутри камеры почти вакуум, частиц меньше, атомы переходят реже, процессы идут медленнее. — Он выключил насос, открыл дверцу, вынул шар; огонёк снова замерцал в такт с первым. Потом Сосновский поставил в камеру свечу и зажёг её, закрыл дверцу, снова включил насос, и пламя вытянулось, задрожало и стало гореть вяло, будто в замедленной съёмке, а воск оплывал медленно, тяжело.

— Я не замедлил время, — сказал Сосновский. — Я убрал среду, разредил её, и всё, что было внутри, стало идти иначе: атомы, реакции, тепло, свет, — всё сразу. — Он посмотрел на Кирилла. — И заметьте: внутри я не почувствовал бы, что что-то замедлилось, для меня всё шло бы как обычно, потому что мои мысли, мои реакции, моё восприятие тоже замедлились. Разница видна только снаружи, только в сравнении.

В лаборатории стало тихо: свеча в камере оплывала, огонёк мерцал медленнее, а второй шар бился в своём ровном ритме.

— А теперь вопрос, который вы не задали, — сказал Сосновский. — Почему мы стареем?

— Потому что… время идёт?

— Нет, потому что в нас идут процессы: клетки делятся, белки сворачиваются, ДНК накапливает ошибки, — всё это изменения, и у них есть скорость, она задана средой, тем полем, в котором мы живём. Пока мы не умеем его менять, мы стареем в его ритме, умираем в его ритме. — Он помолчал. — А если научиться менять среду, можно жить дольше, не потому, что время растянулось, а потому, что внутри тебя произошло меньше изменений, чем снаружи.

— Парадокс близнецов, — сказал Алексей. — Тот, кто летал, вернулся моложе. Разве это не время?

— Это разница в скоростях процессов: он вернулся моложе, потому что в нём произошло меньше изменений, не потому, что он попал в будущее. Будущего нет — есть только то, что ещё не случилось, и прошлого нет — есть только то, что уже случилось и оставило следы, а между ними — вы, и ваши изменения, и их скорость. — Сосновский взял потухшую свечу, повертел в пальцах. — Время — это тень: тень существует, вы можете её измерить, но она не вещь, она — отношение между предметом и светом. Уберите свет — нет тени, уберите изменения — нет времени.

Кирилл сидел, не двигаясь: внутри что-то сопротивлялось, упрямо, зло, как всегда сопротивляется человек, у которого отнимают привычную картину мира, но что-то другое, тихое и любопытное, уже тянулось к этой новой картине.

— Значит, — сказал он медленно, — мы не путешествовали во времени, мы просто… выпали из ритма.

Сосновский посмотрел на него, долго, и в его глазах что-то изменилось, будто он наконец услышал то, что ждал.

— Да, именно так: вы выпали из ритма, проскочили в место, где среда иная, и вернулись в свой мир с опозданием, не потому, что время прошло, а потому, что вы отстали. — Он помолчал. — И это значит, что среду можно менять, не только в камере, в любом объёме, в любом теле. — Он поднял глаза. — Когда-нибудь вы увидите, как это работает, как другие меняют ритм, как они живут дольше, чем должны, и тогда вы вспомните этот разговор.

— Когда? — спросил Кирилл.

— Скоро, — сказал Сосновский. — Может быть, скорее, чем вы думаете.

Он поднялся, высокий, худощавый, с пронзительными карими глазами, стоял у стола, и в камере всё ещё гудел насос, а свеча оплывала медленно, будто во сне.

— А пока идите, отдыхайте: завтра будет новый день и новые вопросы.

У двери Кирилл обернулся.

— Кир. Спасибо. За разговор.

Сосновский кивнул, но в его глазах было что-то, отчего Кирилл понял: это не просто разговор, это предупреждение, или подготовка, или и то, и другое.

— Когда-нибудь поймёте, — повторил Сосновский тихо. — Не сейчас, но когда-нибудь.

Дверь закрылась, в лаборатории всё ещё гудел насос, и свеча оплывала медленно, тяжело, а Сосновский стоял и смотрел на два огонька, один ровный, второй отстающий, — долго, будто ждал, когда они сойдутся.

Или будто знал, что они не сойдутся никогда.

---