Вертикаль. Горизонт.

Толпа гудела.

— Людоеды!

— Смерть!

— Вышвырнуть в Запретку!

Голоса сливались в один сплошной рёв, и в этом рёве слов почти не было — только ненависть. Артём уже знал этот звук. На тридцатом уровне так выли ветры в заброшенных вентиляционных шахтах.

Вперёд вышла женщина. Невысокая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая грибкожа, которую слишком часто сгибали. Матрёна. Артём тогда ещё не знал её имени. Он знал только, что эта женщина смотрит на него не так, как остальные. В её взгляде было что-то, чего он не встречал с тех пор, как умерла мать.

— Мы собрались здесь, чтобы судить этих детей, — сказала она, и рёв толпы осёкся, как отрезанный. Голос у неё был негромкий, но он долетел до каждого угла. — Они выживали на тридцатом уровне. Там не было еды. Там были только мёртвые.

— Они ели мёртвых! — выкрикнул кто-то из первых рядов.

— Да. — Матрёна не отводила взгляда. — Они ели мёртвых, чтобы не умереть самим. Вы хотите наказать их за это?

— Смерть!

Артём почувствовал, как рука Ани дёрнулась в его ладони. Он сжал её крепче. Ему самому было страшно — так страшно, что внутренности сворачивались в ледяной ком, — но он не показывал. Он не имел права показывать. Если командир боится, отряд погибает. Эту истину он усвоил задолго до того, как узнал слово «командир».

Вперёд вышел человек. Высокий, с седыми висками и глазами, которые казались слишком старыми для его лица. От него исходило что-то странное — не угроза, не страх, не жалость. Что-то, чего Артём никогда не встречал у взрослых. Позже он понял: это была решимость.

— Мы не судим детей за то, что они сделали, чтобы выжить, — сказал человек. — Мы судим себя за то, что допустили это.

Толпа зароптала, но Алексей поднял руку, и ропот стих. Артём смотрел на него, не мигая. Он запоминал это лицо — на всякий случай. На тридцатом уровне полезно было запоминать лица тех, кто мог оказаться другом или врагом.

— Я предлагаю Совету принять закон, — продолжал Алексей. — О реабилитации несовершеннолетних, переживших катастрофу. Эти дети будут жить. Они будут учиться. Они станут гражданами.

— Они людоеды! — снова выкрикнул тот же голос из толпы.

Алексей повернулся на голос.

— Они — выжившие, — сказал он. — И если мы убьём их за это, мы ничем не лучше Архитектора.

Тишина. Долгая, звенящая. Потом кто-то — Артём не видел кто — начал хлопать. Медленно, неуверенно. К нему присоединился ещё один. И ещё. Аплодисменты были не радостными — вымученными, тяжёлыми. Но это было лучше, чем крики «Смерть!».

Артём стоял и смотрел на Алексея. Тёплое чувство — забытое, почти чужое — шевельнулось где-то в груди. Он не знал, как оно называется. Но Аня перестала плакать.

Тряска и тишина

— Уснул? — спросила Лена.

Артём моргнул. Кабина «Каравана» вернулась на место: рычаги, карта, серый свет в окне.

— Нет.

— Ага. А глаза закрыты. И лицо такое, будто тебя током ударило. Ты когда думаешь, командир, у тебя желваки ходят. Вот здесь. — Она ткнула пальцем в собственную челюсть.

— Я не думал. Я вспоминал.

— Это ещё хуже. — Лена наконец повернулась к нему. — Слушай, Ноль. Я тебя знаю три года. Ты никогда не вспоминаешь. Ты вообще живёшь так, как будто прошлого не существует.

— Оно существует. Просто я не позволяю ему мешать.

— А сейчас?

Артём помолчал.

— Сейчас — другое дело. Дорога длинная.

Лена кивнула и отвернулась к рычагам. Она была достаточно умна, чтобы не лезть дальше, и достаточно тактична, чтобы не показывать, что она понимает. За это он её и ценил. Ну, и за то, что она могла запустить двигатель, который отказались бы запускать даже его создатели.

— Редуктор перестал стучать, — сказала она вдруг.

— Это хорошо?

— Это подозрительно. — Она прислушалась. — Нет, правда перестал. Может, грязь отвалилась.

— Или подшипник окончательно умер.

— Не каркай. Ты не механик, ты не понимаешь. Машина — она как человек. Иногда ей просто нужно выговориться. Постучала — и хватит.

— Машина не человек, — тихо сказал Илья, не отрываясь от окна.

— Филин, я тебя уважаю, но заткнись.

Илья хмыкнул. Его борода дрогнула — это была улыбка. Редкая, как солнечный свет в Запретке.

Привал у старого моста

К полудню они добрались до того, что когда-то было мостом. Три бетонные опоры торчали из кислотной грязи, как гнилые зубы великана. Пролёт обрушился — ржавые балки свисали вниз, и ветер раскачивал их с тихим скрипом. Река под мостом давно пересохла; теперь это было русло, заполненное спекшейся грязью, обломками машин и чем-то, что могло быть костями, но проверять никто не хотел.

— Стоим, — скомандовал Артём. — Двадцать минут. Всем надеть фильтры — здесь пыль гуще.

«Караван» замер, и дизель перешёл на низкие обороты — глухой, вибрирующий рокот, от которого зудела подошва. Лена заглушила двигатель, и тишина обрушилась внезапно, как удар. В этой тишине стало слышно то, чего не было слышно за гулом мотора: далёкий скрип раскачиваемых ветром балок, шорох кислотной пыли по броне, собственное дыхание.

Артём открыл люк и первым спрыгнул на землю. Сапоги утонули в спекшейся грязи на пару сантиметров. Он повёл стволом автомата по дуге — привычка, въевшаяся в позвоночник.

— Зоя, Илья — периметр. Зоя — левый фланг, до опоры. Илья — правый, до русла. Остальным оставаться в машине до команды.

Зоя уже была снаружи — бесшумная, как всегда. Она двинулась к левой опоре моста короткими перебежками, пригибаясь, хотя укрываться было не за чем: равнина просматривалась на сотни метров. Илья пошёл вправо, к руслу, и его бородатая фигура растворилась в сером мареве быстрее, чем казалось возможным.

Артём ждал. Двигатель остывал, потрескивая. В наушнике — шипение, потом голос Зои:

— Левый фланг чисто. Видимость до горизонта.

Через несколько секунд — голос Ильи, сухой, как шорох наждака:

— Правый чисто. В русле кости. Старые.

— Принял, — ответил Артём и обернулся к машине. — Выходим. Костя, Гриша — наблюдаете за руслом. Тимур — на турель. Лена — осмотреть ходовую. Остальным размяться, но от машины не отходить.

Из десантного отсека посыпались люди. Костя и Гриша заняли позицию у края обрыва, глядя вниз, в пересохшее русло. Костя держал автомат, Гриша — бинокль, и его пальцы, сжимавшие окуляры, чуть подрагивали. Тимур молча забрался на крышу «Каравана» и встал за турель. Он не садился — стоял, положив руки на гашетки, и медленно водил стволом по горизонту.

Лена уже лежала под днищем. Из-под машины доносилась приглушённая ругань — она разговаривала с редуктором на том особом языке, который механики всего мира приберегают для самых интимных моментов.

Марина спустилась на землю, размяла затёкшие плечи, проверила сумку с медикаментами. Виктор Сергеевич вышел последним — он двигался медленнее остальных, и каждый его жест был осторожным, как будто он боялся что-то сломать. Он достал из кармана фартука стеклянную пробирку и принялся собирать образцы пыли.

Артём обошёл машину по кругу, проверяя сектора. Ничего. Только ветер. Только пыль. Только тишина — слишком глубокая для места, где только что грохотал дизель.

— Чего такие напряжённые? — Костя попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Мы же просто стоим.

— Мы стоим в Запретке, — ответил Артём, не оборачиваясь. — Здесь не бывает «просто».

Костя хотел что-то ответить, но осёкся. Он посмотрел на русло, на кости, на серое небо. Улыбка сползла с его лица.

Через пять минут Зоя вернулась с левого фланга, Илья — с правого. Оба молча кивнули: чисто.

— Лена, — позвал Артём.

Из-под машины высунулась голова, перепачканная мазутом.

— Ну?

— Что с редуктором?

— Живой твой редуктор. Грязь была. Я же говорила — машине нужно выговориться.

— Ты говорила про подшипник.

— Подшипник — часть машины. Не умничай. — Она выбралась наружу и принялась вытирать руки о промасленную тряпку. — Ещё пять минут. Я хочу проверить крепления на правом заднем. Кажется, ослабли.

— Пять минут, — сказал Артём. — Потом выдвигаемся. Зоя, Илья — продолжайте наблюдение. Тени не отстали, и мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказала Зоя и снова ушла к опоре.

Пока Лена затягивала крепления, а Тимур водил стволом по горизонту, остальные использовали короткую передышку. Марина раздавала воду из фляги. Виктор Сергеевич, закончив с пробами, присел на подножку и что-то записывал в полевой журнал. Его пластиковые очки сползли на кончик носа.

— Профессор, — окликнула его Марина, — вы воду пили?

— Простите? — он поднял голову.

— Воду. Пили. У вас губы потрескались.

— Ах да. Благодарю. — Он принял флягу и сделал осторожный глоток. — Знаете, Сестра, я всё думаю о тех микрочастицах, что обнаружил в пыли. Человеческая органика. Очень старая. Кто-то умер здесь. Много кто-то.

— Здесь везде кто-то умер, — сказала Марина.

— Вы правы. Но я нахожу утешение в том, что мы пока живы. Это, согласитесь, приятное отклонение от статистики.

Марина невольно улыбнулась:

— Вы странный человек, Профессор.

— Мне это часто говорят. Обычно с меньшей теплотой.

Костя, скучавший у края обрыва, толкнул Гришу локтем:

— Смотри, Профессор почти шутит. Ещё немного — и он начнёт травить анекдоты.

— У него голос не для анекдотов, — тихо ответил Гриша. — Слишком...

— Интеллигентный?

— Я хотел сказать «грустный».

Костя хмыкнул и ничего не ответил.

Через пять минут Лена доложила о готовности. Артём дал команду грузиться. Зоя и Илья вернулись с флангов — всё так же молча. Дизель взревел, и «Караван», качнувшись, двинулся дальше, в сторону Мёртвого Города.

Позади, в сером мареве, тени продолжали идти.

Флешбек: Имя

Три месяца после суда. Ясли цеха Реактора.

Артём сидел в углу общей комнаты, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Вокруг бегали, смеялись, играли другие дети — обычные дети, не знавшие, что такое голод. Они играли в «пятнашки» и «прятки», они спорили из-за игрушек, они плакали, разбив коленку. Артём смотрел на них и не понимал. Он сам не умел бегать просто так. Бег — это когда за тобой кто-то гонится. Смех — это когда ты нашёл еду. Игры... игр не было на тридцатом уровне.

К нему подошла женщина. Он уже знал её — Нина Петровна, воспитательница. Немолодая, с мягкими руками и тихим голосом. Она была работницей фильтрации, но после Падения ушла в ясли — сказала, что хочет растить новое поколение, а не чинить старые трубы.

— Почему ты не играешь? — спросила она, присаживаясь на корточки рядом с ним.

Артём пожал плечами.

— Не умею.

— Не умеешь играть?

— Не умею просто так.

Она долго смотрела на него. Потом села прямо на пол — не на корточки, а по-настоящему, как будто собиралась остаться здесь надолго.

— Знаешь, — сказала она, — мой Серёжа тоже не умел играть. Он работал у реактора с восьми лет. У него не было детства. И когда я смотрела на него, я видела маленького старика. А потом он погиб. При штурме сто пятидесятого уровня. Ему было шестнадцать.

Артём молчал. Он не знал, что отвечать на такие вещи. Он вообще не знал, что отвечать, когда взрослые говорили о смерти.

— Ты не людоед, — сказала Нина Петровна, и её голос стал жёстче. — Ты — выживший. И те, кто тебя так называет, просто не знают, через что ты прошёл. А я знаю. Мой сын тоже проходил через ад. Просто другой.

Она взяла его за руку. Её пальцы были тёплыми и шершавыми — руки человека, который много работал. Артём не привык, чтобы его трогали. Но руку не отдёрнул.

— Ты теперь здесь. И ты будешь жить. Не выживать — жить. Понял?

— Понял, — сказал он, хотя не до конца понимал разницу.

— Как тебя зовут?

— Артём.

— Красивое имя. Кто тебе его дал?

— Мама. До того, как умерла.

Нина Петровна кивнула, как будто ожидала этого ответа.

— Хорошо. Значит, будешь Артёмом. А не «людоедом», не «зверёнышем» и не «тридцатым». Ты — Артём. Запомни это.

Он запомнил.

Тени на горизонте

Привал закончился. Артём дал команду грузиться. Зоя и Илья вернулись с флангов — всё так же молча. Дизель взревел, и «Караван», качнувшись, двинулся дальше, в сторону Мёртвого Города.

Мёртвый Город вырастал на горизонте постепенно — сначала смутная тёмная полоса, потом отдельные вертикальные линии, бывшие небоскрёбы, потом целые кварталы руин, затянутых серой дымкой. Вблизи он, наверное, был ещё величественнее и страшнее.

Илья снова поднял бинокль — старый, с треснувшим левым окуляром, — и долго всматривался назад.

— Идут, — сказал он наконец.

— Сколько? — спросил Артём.

— Пять. Может, шесть. Пешком. Держат дистанцию. Точно за нами.

Лена выругалась сквозь зубы — длинно, смачно, с упоминанием Великого Дизеля и всех его поршней.

— Кто они? — спросила она.

Илья пожал плечами.

— Тихушники не преследуют. Они ждут в засаде. Ржавые обычно на машинах. Чешуйники — тоже.

— Тогда кто?

— Не знаю. Это меня и беспокоит.

Артём думал. Если это враг — лучше встретить его на своих условиях. Но останавливаться посреди равнины, подставляясь под возможную атаку с нескольких направлений, было глупо. Мёртвый Город давал укрытия — и давал возможности для засады. С тем же успехом — для тех, кто шёл сзади.

— Прибавим ход, — сказал он. — До Города попробуем оторваться. Там займём оборону.

— А если не оторвёмся? — спросила Лена.

— Тогда встретим их там, где выберем мы, а не они.

Лена кивнула и надавила на рычаг. Дизель взревел. «Караван» рванулся вперёд, разбрасывая колёсами комья спекшейся грязи.

Флешбек: Учитель

Артёму четырнадцать. Классная комната на уровне ноль — переоборудованный склад, где партами служили ящики из-под патронов. На стене — грифельная доска, на которой он мелом рисовал схему.

Учитель стоял у доски и смотрел на его работу. Высокий, сутулый, с длинными пальцами. Пластиковые очки, старый комбинезон с нашивкой Корпуса Знания. Бывший Вершинник. Звали его Виктор Сергеевич. Артём тогда не знал, что через несколько лет они встретятся снова — в одном отряде, на одной машине, по одну сторону войны.

— Итак, Артём, — говорил учитель, постукивая пальцем по схеме. — Ты предложил план эвакуации с уровня минус четыре в случае аварии реактора. План интересный, я бы даже сказал, дерзкий. Но ты не учёл, что лифтовые шахты будут заблокированы первыми. Что ты будешь делать?

— Вентиляционные шахты, — ответил Артём.

— Вентиляционные шахты не рассчитаны на передвижение людей. Там могут быть завалы, споры, тихушники.

— Я знаю. Я проверял.

Учитель снял очки и долго тёр переносицу.

— Проверял, — повторил он. — Ты хочешь сказать, что залез в вентиляционную шахту и прополз по ней несколько уровней?

— От минус пятого до минус второго. Там узко, но можно. Завала нет. Спор нет. Тихушников нет.

— Ты мог погибнуть.

— Но не погиб.

Учитель надел очки и посмотрел на Артёма долгим взглядом, в котором смешались гордость, тревога и что-то ещё — может быть, воспоминание о себе самом, много лет назад.

— Ты знаешь, кто я? — спросил он.

— Учитель.

— Я был Вершинником, Артём. Я работал в лаборатории генной коррекции. Я проектировал детей, которые должны были стать идеальными слугами Системы. Без эмпатии, без страха, без свободы воли. А теперь я учу тебя — ребёнка, которого Система должна была уничтожить. — Он помолчал. — Это называется иронией. Ты знаешь, что такое ирония?

— Это когда всё наоборот.

— Примерно.

Артём посмотрел на свою схему, потом на учителя.

— Если вы это делали, почему вы теперь здесь?

— Потому что я понял, что ошибался. — Виктор Сергеевич говорил тихо, но отчётливо. — Потому что, когда Архитектор пал, я увидел, что натворил. Потому что единственный способ исправить сделанное — это научить тех, кто выжил, не повторять моих ошибок. — Он вернулся к доске. — А теперь вернёмся к твоему плану. Вентиляция — это смело. Но смелость без расчёта — это глупость. Давай посчитаем время.

Сумерки над Мёртвым Городом

Мёртвый Город встретил их запахом старого бетона, ржавого железа и плесени. Улицы были завалены обломками — рухнувшие фасады, перевёрнутые машины, покорёженные дорожные знаки с выцветшими надписями, которые никто уже не мог прочесть. Асфальт потрескался, и в трещинах росла та самая плесень, которую Виктор Сергеевич изучал в лаборатории: серо-зелёная, местами светящаяся в сгущающихся сумерках.

«Караван» замедлил ход. Лена вела его осторожно, лавируя между обломками. Фары выхватывали из темноты детали: витрину с мёртвыми манекенами, остов автобуса, в котором кто-то когда-то жил — на сиденьях лежали истлевшие одеяла, — детскую коляску, перевёрнутую и проржавевшую.

— Здесь кто-то был, — сказал Илья. — Недавно.

— Как узнал? — спросил Артём.

— Костёр. Вон там, в подворотне. Зола ещё тёплая.

Артём вгляделся. Действительно — кучка золы, несколько обглоданных костей. Не человеческих — мелких, возможно, крысиных.

— Кочевники?

— Может. Но кочевники обычно не жгут костры на открытом месте. Слишком заметно. Это либо новички, либо...

— Либо приманка, — закончил Артём.

Они двинулись дальше. Гараж, отмеченный на карте Ильи, нашёлся в трёх кварталах от въезда в Город — подземный, с широким пандусом, частично заваленным обломками. Лена выругалась, сдала назад, зашла с другой стороны, цепляя бортом ржавый остов легковушки. «Караван» втиснулся в проём с чудовищным скрежетом.

Внутри было темно и сыро. Колонны уходили вверх, в невидимый потолок. Пахло машинным маслом и бетонной пылью. Когда-то здесь стояли автомобили — теперь только масляные пятна на полу да пара скелетов в углу, слишком старых, чтобы представлять опасность.

Артём первым вышел из машины и жестом остановил остальных.

— Сначала периметр. Зоя, Илья — вход и пандус. Тимур — перекрыть дальний угол. Костя, Гриша — свет. Остальным ждать.

Через несколько минут Зоя доложила: чисто. Илья подтвердил. Гараж был пуст, если не считать скелетов и эха.

— Разводите костёр, — сказал Артём. — Ночь будет долгой.

Костя развёл огонь из обломков старой мебели — стульев, которые рассыпались в труху от одного прикосновения. Пламя занялось неохотно, с дымом, но через несколько минут уже плясало на бетонном полу, отбрасывая пляшущие тени на колонны.

Марина разогрела пайки. Тимур чистил пулемёт, не обращая внимания на разговоры. Гриша читал книгу, пристроившись поближе к огню. Лена сидела на подножке «Каравана» и зашивала прореху на рукаве — иголка мелькала в свете костра.

Виктор Сергеевич сидел в стороне от костра, но не отдельно — так, чтобы быть частью круга, но не вторгаться в него. Это была его обычная тактика: присутствовать, не навязываясь. Он перелистывал полевой журнал и время от времени что-то записывал огрызком карандаша.

Лена, покончив с шитьём, подсела к нему.

— Профессор, можно вопрос?

— Разумеется. — Он поднял голову. Пламя костра отражалось в его пластиковых очках двумя оранжевыми точками.

— Вот ты говоришь — редактировал геномы. А зачем? Ну, реально зачем? Ты же умный человек. Ты не мог не понимать, что делаешь людей пустыми.

Виктор Сергеевич снял очки и протёр их краем фартука. Без очков его лицо казалось старше и беззащитнее.

— Знаете, Масло, я часто задаю себе этот вопрос. И у меня есть ответ. Он вам не понравится.

— А ты попробуй.

— Я верил. — Он надел очки. — Я верил, что чувства — это ошибка эволюции. Что сострадание мешает принимать рациональные решения. Что если убрать страх, боль и привязанности, люди станут эффективнее. Счастливее, если хотите. Я верил в это — и я ошибался. Но понял я это только тогда, когда Архитектор пал, а я посмотрел в глаза тем, кого редактировал.

— И что ты там увидел?

— Ничего, — тихо сказал Виктор Сергеевич. — Именно это и было страшно. Ничего.

Лена долго молчала. Потом хмыкнула и протянула ему флягу.

— Держи. Грибная брага. Паршивая, но согревает.

— Спасибо. — Он взял флягу и сделал осторожный глоток. Поморщился. — Действительно паршивая.

— Зато честная.

Виктор Сергеевич вернул флягу. Несколько секунд они сидели молча.

— Знаете, — сказал он вдруг, — когда меня включили в состав отряда, я полагал, что самым трудным будет... ну, скажем так, физический аспект. Тряска, холод, опасности. Но самым трудным оказалось другое.

— Что?

— Вы. Все вы. То, как вы смотрите на меня. И то, как вы пытаетесь не смотреть. — Он поправил очки. — Я не жалуюсь, поймите правильно. Я заслужил это. Но привыкнуть невозможно.

Лена посмотрела на него, потом на костёр, потом снова на него.

— Знаешь, что, Профессор? Ты мне всё ещё не нравишься. Но ты хотя бы честный. Это уже больше, чем я ожидала от Вершинника.

— Спасибо. Это, пожалуй, самый тёплый комплимент, который я получал за последние несколько лет.

— Не обольщайся.

— Я и не обольщаюсь.

Ночной разговор

Артём сидел у входа в гараж, прислонившись спиной к холодному бетону. Винтовка лежала на коленях. Он смотрел на улицу — тёмную, пустую, но не мёртвую. В руинах что-то жило. Что-то двигалось. Может быть, крысы. Может быть, нет.

Рядом бесшумно возникла Зоя.

— Не спишь, — сказала она. Это был не вопрос.

— Я сплю с открытыми глазами.

— Это не сон, командир. Это нервы.

Она села рядом — не близко, на расстоянии вытянутой руки. Автомат положила на колени, проверила предохранитель — чисто автоматически, как делала, наверное, тысячу раз.

— Там, в цехе, — сказала она, — ты спрашивал, почему я пошла.

— Я не спрашивал.

— Ты хотел спросить. Я видела.

Артём промолчал.

— Мой Серёжа, — сказала она. — Он тоже всё доказывал. Что не маленький. Что может в ополчение. В шестнадцать лет. Я ему говорила: не лезь, дурак, успеешь ещё повоевать. А он полез. И погиб. И я осталась одна. — Она помолчала, глядя в темноту. — А потом появился ты.

— Я не твой сын, Зоя.

— Я знаю. Ты не Серёжа. Ты — Ноль. Но когда я смотрю на тебя, я вижу то же самое. Как ты не спишь. Как ты всё думаешь. Как ты боишься, но не показываешь. — Она повернулась к нему. В отблесках костра её шрам на щеке казался глубже, чем был. — Я не пытаюсь заменить его тобой. Я просто хочу, чтобы ты не сдох. Потому что если ты сдохнешь, я снова останусь одна. А я устала быть одна.

Артём смотрел в темноту. На улице ветер гнал по асфальту обрывок старой афиши.

— Я не сдохну, — сказал он.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Врёшь. Но хорошо врёшь. — Она встала. — Ладно. Я спать. Если эти твои тени появятся — буди. И не сиди до утра. Завтра тяжёлый день.

Она ушла в глубь гаража. Артём остался. Он смотрел на улицу и думал об Ане. О тридцатом уровне. О том, что где-то там, впереди, их ждёт вторая Вертикаль. И о том, что тени всё ещё шли за ними — он знал это, даже не оборачиваясь.

Флешбек: Аня

Девять лет прошло, а он всё ещё видел её лицо. Девочка с тридцатого уровня. Восемь лет. Тощая, с грязными волосами и заплаканными глазами.

Она держит нож — тот самый, которым они режут мясо. Руки дрожат.

— Я не могу, — говорит она. — Артём, я не могу.

— Можешь. — Он стоит рядом, но не помогает. Он знает: помогать нельзя. Если он поможет сейчас, она никогда не научится. И когда его не станет — а он знал, что когда-нибудь его не станет, — она умрёт. — Ты сильная. Ты должна.

— Почему я?

— Потому что кроме нас — никого.

Она режет. Плачет, но режет. Артём стоит и считает куски. Ему некогда плакать.

Когда Алексей спускается на тридцатый уровень, Аня прячется за его спину. Она думает, что их пришли убивать. Но их не убивают. Их спасают. И когда Артём обещает ей, что вернётся и покажет другой путь, она смотрит на него глазами, в которых ещё теплится вера.

Прошло девять лет. Аня работает в цехе Пищи. Она так и не научилась улыбаться. Но она научилась жить.

Перед отъездом она приходит к нему. Протягивает что-то, завёрнутое в тряпку. Он разворачивает — это фонарик. Старый, с треснувшим стеклом, но ещё работающий.

— Пусть он вернётся с тобой, — говорит она. — И ты вернись.

Он сжимает фонарик в руке. Он не умеет говорить прощаний. Он просто кивает.

В темноте гаража Артём достал фонарик и включил. Луч был слабым, жёлтым — батарейка почти села. Но он всё ещё работал.

— Вернусь, — сказал он тихо, в пустоту.

Снаружи, в руинах Мёртвого Города, что-то скрипнуло. Может быть, ветер. Может быть, нет.

Тени ждали.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ГЛАВЫ

ГЛАВА 2. МЁРТВЫЙ ГОРОД

Пробуждение

Артём открыл глаза за секунду до того, как Зоя коснулась его плеча. Он всегда просыпался раньше, чем кто-либо успевал к нему прикоснуться, — старая привычка, выросшая из тех времён, когда прикосновение означало не побудку, а нападение. Тридцатый уровень не учил спать. Он учил ждать.