Вертикаль. Горизонт.

— Светает, — сказала Зоя. — Тени ушли.

— Совсем?

— Отступили к дальним руинам. Илья следит.

Артём встал, разминая затёкшую спину. Ночлег в гараже не был комфортным — бетонный пол, продуваемый сквозняками, и запах старого машинного масла, — но они спали по очереди, и каждый получил свои четыре часа. Костёр давно прогорел, только угли ещё тлели под слоем пепла. В сером свете, сочившемся через пандус, гараж выглядел ещё более заброшенным, чем ночью: ржавые колонны, масляные пятна на полу, два скелета в углу, которые при дневном свете оказались не человеческими, а собачьими.

Отряд просыпался. Лена уже возилась у двигателя. Тимур молча складывал спальный мешок. Костя зевал, широко, до хруста в челюсти, и тряс головой.

— Кому-нибудь снилось что-нибудь приятное? — спросил он. — Мне снилась еда. Настоящая. Что-то хрустящее.

— Тебе снился хлеб, — сказал Гриша, протирая очки. — Ты во сне чавкал. Очень громко.

— Правда?

— Правда. Тимур просыпался и смотрел на тебя с осуждением.

— Тимур всегда смотрит с осуждением. Это его обычное выражение лица.

Тимур, не поднимая головы, прогудел:

— Я не осуждаю. Я оцениваю обстановку.

— И как?

— Обстановка хрустела.

Марина негромко рассмеялась. У неё был тихий, глубокий смех — смех человека, который давно разучился смеяться громко, но не разучился радоваться мелочам.

Артём обошёл гараж по периметру. Всё было так же, как ночью.

— Выдвигаемся через тридцать минут. Проверить оружие. Перекусить.

— И быть готовыми ко всему, — закончила за него Лена из-под капота. — Ко всему — это к чему конкретно?

— К тому, что тени ждали всю ночь. Теперь они знают, где мы. И они пойдут за нами.

Улицы Мёртвого Города

Мёртвый Город при свете дня был ещё страшнее, чем в сумерках. Ночью темнота скрадывала детали, оставляя простор воображению. Днём воображение было не нужно: детали лезли в глаза сами.

Улицы были завалены обломками — рухнувшие фасады, перевёрнутые автомобили, покорёженные дорожные знаки. Асфальт потрескался, и в трещинах росла та самая плесень — серо-зелёная, местами светящаяся даже при дневном свете. На перекрёстке громоздилась баррикада из ржавых машин — кто-то строил её очень давно.

«Караван» полз между обломками на минимальной скорости. Лена вела его, привстав с сиденья, чтобы лучше видеть дорогу.

— Здесь кто-то жил, — сказал Илья, не отрываясь от бинокля. — После Падения. Окно заколочено досками. Баррикада. Её строили не против машин — против людей.

— Оборона? — спросил Артём.

— Скорее, граница. Чья-то территория.

— Чья?

— Тех, кто не дошёл до Вертикалей. Тех, кто пытался выжить здесь. Не получилось.

На одном из зданий сохранилась вывеска: «Кофейня "Утренний свет"». Артём смотрел на неё и пытался представить, как это — сидеть у окна с чашкой горячего напитка и никуда не спешить. У него не получалось.

— Стоп, — сказал вдруг Илья.

Лена ударила по тормозам.

— Там. Движение.

Артём поднял бинокль. На перекрёстке, метрах в трёхстах, что-то мелькнуло. Фигура. Человеческая?

— Зоя.

— Вижу. Одна цель. Медленная. Не тихушник.

— Кто?

— Не знаю. Но я могу её снять.

— Пока не надо. Лена — медленно вперёд. Остальным — боевая готовность.

«Караван» двинулся. Фигура появилась снова — ближе. Человек. Или то, что когда-то было человеком. Он шёл медленно, шатаясь. Одежда — лохмотья. Кожа — серая, с синеватым отливом.

— Тихушник?

— Нет. Тихушники не ходят так. Этот просто идёт.

Существо вышло на середину перекрёстка и остановилось. Подняло голову. Лицо — человеческое. Мужчина. Пожилой. Глаза открыты, но смотрят в никуда. Губы шевелились.

— Зовущий, — сказал Виктор Сергеевич по связи. — Люди, которые увидели Сад и не выдержали. Разум разрушен, тело живо. Транслирует образы. Споры вызывают галлюцинации.

— Опасен?

— Не физически. Психически.

— Обходим. Лена, направо, в переулок.

«Караван» свернул. Зовущий остался на перекрёстке, провожая их пустым взглядом. Артёму показалось, что он что-то сказал. Одно слово. Кажется, «Сад».

Флешбек: Первый бой

Ему семнадцать. Учебное отделение. Первый выход в Запретку.

Старая заправка на окраине Мёртвого Города. Сержант говорил — безопасное место. Он ошибался. Тихушники возникли из теней. Сержант упал, даже не вскрикнув. Шея сломана.

Артём не запаниковал. Внутри что-то переключилось — холодный механизм, который когда-то помог ему выжить на тридцатом уровне. Страх ушёл. Осталась ясность.

— Гранату!

Четыре секунды. Взрыв. Тихушников разбросало. Из темноты ползли новые — бесшумные, бледные, с немигающими глазами.

— Отходим! К машине!

Они вырвались. Не все — двоих оставили в руинах. Вечером командир роты подошёл к нему.

— Ты принял командование. Это был правильный выбор.

— Я просто делал то, что должен был.

— Нет. Ты делал то, что должен, но быстрее, чем любой другой. Ты не боишься.

Артём хотел сказать, что боится. Что боится постоянно — с одиннадцати лет. Но не сказал. Командир роты не спрашивал. Он констатировал.

— Из тебя выйдет толк. Если не сдохнешь.

Площадь и плевуны

К полудню «Караван» выбрался на центральную площадь. Когда-то — сердце мегаполиса. В центре — конная статуя, покрытая ржавчиной.

Лена остановила машину. Слишком тихо. Слишком открыто.

— Не нравится мне здесь, — сказала она.

— Мне тоже. Илья?

Илья уже изучал землю.

— Следы. Свежие. Много.

— Люди?

— Шире. И когти.

Из темноты полуразрушенного музея вышли плевуны.

Четверо. Студенистые тела, внутри — кислотные мешки. Двигались прыжками, разбрызгивая слизь. Пасти с костяными наростами, булькающий смех.

— Тимур!

Турель ожила. Очередь ГШ-6-30 вспорола воздух. Первый плевун разлетелся, разбрызгивая кислоту. Капли зашипели на броне «Каравана», оставляя дымящиеся отметины.

Второй прыгнул. Артём вскинул автомат — очередь попала в туловище, но не остановила. Тварь летела.

Выстрел. Одиночный. Точный. Плевун рухнул.

— Должна, — сказала Зоя по рации.

Третий и четвёртый развернулись и скрылись в темноте музея. Тимур дал очередь вдогонку. Тишина. Шипение кислоты на броне.

— Все целы?

— Жива. Но деточку мою попортили.

— Я не бледнел! — возмутился Костя. — Я просто задумался.

— О чём?

— О том, как сильно я не люблю плевунов.

Артём смотрел на следы, уходящие в музей. Их было больше, чем четыре пары. Гораздо больше.

— Здесь гнездо. Уходим.

«Караван» рванулся прочь.

Флешбек: Армия

Казарма. Вечер. Артём перематывал портянки. Рядом сидел парень из цеха Пищи — Костя, рыжий, с обгоревшими бровями.

— Слышь, Ноль. А правда, что ты... ну, это самое...

— Правда, — сказал Артём, не поднимая головы.

— Я не договорил.

— Ты хотел спросить, правда ли, что я людоед. Правда.

Костя замолчал. Артём ждал.

— И как? — спросил Костя.

— Что — как?

— Ну... на вкус.

Артём поднял голову. Костя не ухмылялся. Он смотрел серьёзно, даже слишком серьёзно.

— Никак. Это была еда. Когда ты голоден, ты не думаешь о вкусе. Ты думаешь о том, как дожить до завтра.

— Ясно. — Костя помолчал. — У нас на фермах была плесень. Ядовитая. Когда паёк задерживали, мы её варили. Три часа — и можно есть. Вкус отвратный, но жрать можно. Я тогда думал: вот бы меня кто-нибудь спас.

— Спасли?

— Ага. Алексей. Ну, не лично меня. Просто когда Архитектор пал и Совет начал нормально распределять пайки, мы перестали варить плесень. — Он хмыкнул. — Так что я тебя понимаю. Ну, не совсем. Но примерно.

Артём кивнул. С этого дня Костя сидел рядом с ним в столовой.

Склад

Они нашли его случайно.

«Караван» пробирался через промышленный район — лабиринт из ржавых цехов и поваленных кранов. Илья заметил следы шин — старые, почти стёртые, но читаемые. Кто-то пользовался этой дорогой. Причём регулярно.

Следы вели к длинному приземистому зданию без окон. Металлические ворота были закрыты, но не заварены — только заперты на ржавый засов. Рядом, на бетонной стене, сохранилась табличка: «Склад цветных металлов № 4. Вход только по пропускам».

— Склад? — Лена приподняла бровь. — Здесь?

— Не просто склад, — сказал Илья, спрыгнув на землю. Он провёл пальцем по засову. — Смазка свежая. Кто-то здесь был. Недавно.

Артём жестом приказал всем занять позиции. Зоя ушла влево, к ржавому погрузчику — хорошая точка для стрельбы. Илья и Тимур — к воротам. Костя достал «хлопушку». Гриша прикрывал тыл.

— На счёт три, — сказал Артём. — Раз. Два. Три.

Засов лязгнул. Ворота поползли в стороны. Из темноты склада ударил выстрел — пуля визгнула о броню «Каравана» и ушла в потолок рикошетом. Вспышка осветила ящики, бочки, штабеля каких-то чушек.

— Контакт! — крикнул Артём, уходя в перекат.

Зоя выстрелила. Одиночный — сухой, как треск льда. Охранник, стоявший за ящиками у входа, рухнул, не успев вскрикнуть.

Из глубины склада ударили ещё двое. Автоматные очереди полоснули по проходу. Пули рикошетили от металлических стеллажей, визжали, выбивали искры. Артём прижался к бетонной колонне, чувствуя, как крошка сыплется за шиворот.

— Тимур, левый проход! Костя — гранату!

— Есть! — Костя рванул чеку и метнул «хлопушку» в темноту.

Взрыв. Крики. Дым.

Тимур прошёл левым проходом, поливая из ДШК. Грохот пулемёта в замкнутом пространстве был оглушительным. Артём двинулся по центру, перебегая от укрытия к укрытию. Зоя страховала сверху, с яруса стеллажей — она уже перебралась туда бесшумно, как всегда.

Последний охранник выскочил из-за штабеля медных чушек, вскидывая автомат. Артём опередил — три выстрела в грудь, и человек рухнул на пол, затихая.

— Чисто! — крикнула Зоя.

— Чисто! — подтвердил Тимур.

Артём опустил автомат. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело. Дым рассеивался.

— Все целы? — спросил он.

— Лена?

— Жива. Но броню ещё одну попортили. Это уже вторая за день, если ты считаешь.

— Костя?

— Цел!

— Марина, Гриша?

— Мы в порядке, — отозвалась Марина. — Гриша побледнел, но держится.

— Я не бледнел, — слабо возразил Гриша. — Это освещение.

Виктор Сергеевич, всё это время прятавшийся за ящиком с реактивами, осторожно выглянул.

— Поразительная слаженность, — пробормотал он. — Я, признаться, ожидал худшего.

— Вы в нас сомневались, Профессор? — усмехнулась Лена.

— Я в себе сомневался. В вас — нет.