Выживший: Новая реальность

ГЛАВА ПЯТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ С ТЬМОЙ

Он увидел стены Района на закате третьего дня. Они возникли из дымки предвечернего тумана не как символ спасения, а как последний, немыслимо далекий рубеж, который нужно было преодолеть. Ноги больше не слушались, они были двумя кусками онемевшего, болезненного мяса, привязанными к туловищу. Он почти не ел — несколько глотков воды, жменя сухарей, чтобы не упасть. Остановка, чтобы разжевать что-то основательнее, казалась непозволительной роскошью, предательством по отношению к тем, кто ждал его доклада за этими стенами.

Поэтому он бежал. Не в полную силу, но тем жутким, выматывающим душу трусцой, на которую способен только крайне истощенный организм, движимый одной волей. Мир вокруг был размытым пятном. Он не видел деталей, только направление: север, к той точке на горизонте, где темнели бетонные плиты.

Когда до третьих, последних ворот оставалось меньше километра, солнце уже почти коснулось верхушек дальних холмов. Последний дневной дозор, двое в камуфляже, с винтовками на ремнях, делал заключительный обход перед сдачей поста ночной смене. Они шли неспешно, устало переговариваясь, когда один из них, более зоркий, замер и ткнул товарища локтем.

— Смотри. Вон там.

На фоне багряного заката, по пыльной грунтовой дороге, к ним двигалась неустойчивая, шатающаяся фигура. Не прямой походкой путника, а какой-то сломанной, почти падающей на каждом шагу.

— Один? — пробормотал второй, снимая винтовку с плеча.

— Похоже. И без разгрузки... Странно.

Они пригнулись, заняв позиции за бетонным блоком, целясь в приближающуюся фигуру. Правила были четкими: после заката — особая бдительность. Но когда фигура приблизилась метров на двести, тот, что был зорче, ахнул:

— Черт... Да это Джек.

Они узнали его не по лицу — с такого расстояния его черты были неразличимы. Узнали по силуэту, по манере двигаться даже в таком полуживом состоянии, по тому, как он, почти падая, все же продолжал упрямо ставить одну ногу перед другой.

— Что с ним? Где группа? — второй все еще не опускал винтовку.

— Вызывай мотоцикл к воротам. Срочно, — приказал первый, уже выходя из-за укрытия. — И доложи на вышку, что свой возвращается.

Пока второй хрипел в рацию, первый пошел навстречу. Джек, увидев движущуюся к нему фигуру в камуфляже, не ускорил шаг. Он, кажется, уже не мог. Он просто продолжал идти, его взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то сквозь идущего навстречу дозорного.

— Джек! Ты в порядке? — крикнул дозорный, подходя ближе.

Только тогда Джек остановился. Он стоял, тяжело дыша, его плечи ходили ходуном. Он посмотрел на дозорного, но, казалось, не сразу узнал.

— Воды... — прохрипел он.

Дозорный сунул ему свою флягу. Джек сделал несколько жадных, судорожных глотков, поперхнулся, откашлялся.

— Где твои? — спросил дозорный, оглядываясь за его спину, как будто ожидая увидеть остальных.

Джек покачал головой, отпивая еще. Потом опустил флягу, и его взгляд наконец сфокусировался.

— Срочно... в штаб. Доклад.

И тут силы окончательно оставили его. Он не рухнул в обморок, а просто медленно, как подкошенное дерево, опустился на колени, а затем сел на землю, уронив голову на грудь, давясь воздухом. Его тело сотрясали спазмы от перенапряжения.

В это время с грохотом подъехал мотоцикл с коляской из Района. Водитель и дозорный помогли Джеку, почти безвольному, забраться в коляску.

— В штаб, — коротко бросил дозорный водителю.

Мотоцикл рванул к воротам, которые уже начинали открываться, пропуская его внутрь последнего кольца стен. Джек сидел в коляске, сжавшись в комок, его глаза были закрыты, но он не спал. Он собирал в кучу разрозненные мысли, обрывки воспоминаний: горящие желтые глаза, разорванную разгрузку, тени у костра под дождем, обглоданные кости Мэтью в ржавом баке. Ему нужно было все это изложить четко, холодно, без эмоций. Сначала доложить. Потом... потом можно будет подумать о кредитах, о самогоне, о бутылке, которая смоет этот ужас. И о том, чтобы увидеть ее. Услышать ее голос. Убедиться, что его хрупкий мир все еще на месте, пока он ходил в ад и обратно.

Мотоцикл прорвался сквозь сумеречную жизнь Района, вызывая недоуменные и тревожные взгляды. Вид разведчика в коляске, грязного, без разгрузки, с пустым, отсутствующим взглядом, был зрелищем необычным и пугающим. Обычно они возвращались либо с добычей, либо не возвращались вовсе. Такой — полуживой, пустой — был хуже того и другого.

У штаба их уже ждали. Сержант Горский стоял на крыльце, его лицо в свете зажигающейся над дверью лампы было каменным. Двое помощников помогли Джеку вылезти из коляски. Он пошатнулся, но устоял на ногах, отстранившись от помощи жестом. Он должен был войти сам.

— В кабинет, — бросил Горский, разворачиваясь и заходя внутрь.

Кабинет был тесным, заставленным стеллажами с папками. Запах пыли, пота и старого дерева. Горский сел за стол, указал Джеку на стул, напротив. Джек опустился, чувствуя, как дрожь в коленях наконец утихает, сменяясь ледяной, тяжелой усталостью.

— Где остальные? — начал Горский без предисловий.

— Мертвы. Двоих нашел у башни. Обглоданы. Третьего — в баке наверху. Разобран. — Голос Джека был хриплым, но ровным. Он говорил, глядя в пространство над плечом Горского, как диктор, зачитывающий сводку погоды.

— «Быстрые»?

— Да. Стая. Координируются. Охотятся вместе. Один едва не взял меня на башне. Порвал разгрузку. — Он машинально ткнул пальцем в место на груди, где под мокрой от грязи и пота рубахой был скотч и бинт.

— Ранен?

— Порез. Обработал. Не укус.

Горский тяжело вздохнул, делая пометку в журнале.

— Огни?

— Люди. — Джек перевел наконец взгляд на сержанта. — Не наши. Пятеро-шестеро. Машины, фары, костер под брезентом. В лощине в десяти километрах южнее башни. Не выглядели как бандиты. Слишком... спокойны. Но и не как беженцы. Организованно.

Горский откинулся на спинку стула, потирая переносицу. Две новые угрозы сразу. Эволюционировавшие мертвые и неизвестные живые.

— Ты их не стал проверять ближе?

— Не было сил. И смысла. Один, без разгрузки, с порезом... Моя задача была проверить и вернуться с информацией. Я ее выполнил. — В голосе Джека прозвучала сталь. Он не оправдывался. Констатировал.

Сержант кивнул, принимая логику.

— Верно. Молодец, что вернулся. Блокнот Карлоса принес?

Джек достал из внутреннего кармана потрепанный блокнот, положил на стол. Горский взял его, не открывая.

— Ладно. Иди. В санчасть — проверь порез. Потом отоспись. Завтра с утра подробный письменный отчет. И... — Горский запнулся, что для него было редкостью. — Задание выполнено. В условиях, превышающих расчетный риск. Кредиты будут начислены с коэффициентом. Думаю, хватит даже на бутылку чего покрепче у Феликса.

Джек не удивился, что сержант угадал его немую, детскую мысль о вознаграждении. Горский читал людей как открытые книги, особенно тех, кто ходил за Врата.

Он кивнул, поднялся. Ноги едва держали. Он вышел из кабинета, прошел через оживленный штаб, не видя лиц, и оказался на улице. Ночь уже полностью вступила в свои права. Генераторы гудели, питая прожектора на стенах. В его секторе жилья света в окнах не было — экономия.

Он не пошел в санчасть. Порез горел, но не слишком сильно. Он пойдет завтра. Сейчас ему нужно было только одно.

Он добрел до своего подъезда, поднялся по лестнице, цепляясь за перила. У двери замер, прислушиваясь. Тишина. Она, наверное, еще на стене. Или уже спит.

Он открыл дверь своим ключом. В комнате пахло едой — она оставила что-то в кастрюле на плите, накрытое тарелкой. И ее запахом. Тем самым, простым и человеческим.

Он сбросил мокрые, грязные ботинки, снял куртку, превратившуюся в жесткую корку от грязи и пота. Рубаху с бинтом отрывать не стал. Прошел в темноте к койке и рухнул на нее, не раздеваясь дальше.

Темнота и тишина комнаты обрушились на него, и тут же, как только он закрыл глаза, перед ним вспыхнули желтые огни в темноте, заскрипела лестница под когтями, завыл ветер в ребрах ржавой башни. Он ворочался, стискивая зубы, пытаясь загнать кошмар обратно в подсознание.

Свет. Сначала он подумал, что это прожектор с вышки бьет ему в лицо. Но свет был мягким, рассеянным — утреннее солнце, пробивавшееся через грязное окно. Джек открыл глаза. Тело ломило так, будто его переехал «Броня». Каждый мускул, каждая кость кричала о перенапряжении.

И тогда он увидел ее. Оливия сидела на краю койки, смотрела на него. Ее лицо было бледным, губы плотно сжаты. Но не от гнева или упрека. В ее глазах читался шок, смешанный с таким глубоким, острым облегчением, что от этого взгляда у Джека внутри все перевернулось.

— Привет, — хрипло выдавил он.

Она не ответила. Ее пальцы, холодные, коснулись его лба, провели по щеке, задержались на губах, запекшихся от жажды и напряжения. Потом ее взгляд скользнул вниз, к его груди, где через мокрую ткань рубахи проступало пятно от бинта и скотча.

— Вставать нельзя, — сказала она наконец, и ее голос был тихим, но таким же твердым, как сталь. — Лежи.

Она встала и через минуту вернулась с миской теплой каши — той самой, что оставила вчера. Села рядом и, не спрашивая, поднесла ложку к его губам. Он хотел возразить, сказать, что сам справится, но сил даже на то, чтобы поднять руку, не было. Он позволил ей кормить себя, глотая безвкусную массу, чувствуя, как тепло еды медленно растекается по ледяному внутри.

Осторожно, смочив тряпку в теплой воде, она отклеила скотч и сняла пропитанный сукровицей бинт. Рана была неглубокой, но края воспалились, покраснели. Она промыла ее тем же спиртовым раствором, что использовал он, но сделала это тщательнее, безжалостно вычищая возможную грязь. Он стиснул зубы, чтобы не застонать.

— Идиот, — прошептала она, сосредоточенно работая. — В санчасть надо было сразу.

— Доклад… — пробормотал он.

— Доклад подождет. Или нет. — Она закончила обработку, наложила свежий, чистый бинт из их скудного запаса и закрепила его. Потом посмотрела ему прямо в глаза. — Сейчас встаешь. Надеваешь чистое. И идешь в санчасть. Пусть посмотрят. Потом — в штаб. Понял?

Это был не вопрос. Это был приказ. И в нем была такая забота, такая бескомпромиссная воля к тому, чтобы он жил, что он мог только покорно кивнуть.

Она помогла ему одеться в чистую, хоть и поношенную одежду, нашла ему еще одну, менее рваную куртку. Когда он, шатаясь, вышел из квартиры, она не пошла за ним. У нее была своя смена. Но он знал, что она будет ждать.

В санчасти — бывшей школьной медсестре и бывшему хирургу-травматологу, которые теперь творили чудеса с бинтами и йодом — его осмотрели. Констатировали, что заражения, скорее всего, нет, но воспаление есть. Выдали таблетки антибиотика и велели приходить на перевязку. Отношение было уважительным, но без лишних слов. Они видели таких, как он, часто.

Из санчасти он отправился в штаб. Чувствовал себя чуть лучше, но пустота внутри оставалась.

В приёмной штаба, у входа, ютился маленький шаткий столик, заваленный бумагами: старые накладные, обрывки карт, пустые бланки. Повсюду — пятна засохшего кофе, пара пустых кружек с коричневыми разводами на дне. Рядом — табуретка с покосившимися ножками, которую вечно норовил перевернуть. Джек опустился на неё, взял со стола огрызок карандаша и единственный более-менее чистый лист, какой смог отыскать.

Рука дрожала, но он заставил себя писать. Не подробно — только суть. Маршрут: ориентиры, старый поселок, водонапорная башня. Координаты. Состояние тел разведчиков — двое у основания башни, обглоданы, один в баке, изуродован. Нападение «быстрых»: стая, координируются, охотятся вместе. Тактика: один отвлекает, другие заходят с флангов. Лагерь незнакомцев — в лощине южнее башни. Пятеро-шестеро, машины, костёр под брезентом. Без опознавательных знаков. Ничего лишнего. Без пафоса.

Карандаш ломался, пришлось точить ножом. Строчки выходили корявыми, но читаемыми. Он перечитал, поправил пару слов и поднялся, держа лист в руке.

В кабинете Горского пахло пережжённым кофе и усталостью. Сержант сидел за столом, изучая какую-то карту. Поднял воспалённые глаза на Джека.

— Доклад? — спросил Горский, принимая лист.

— Здесь всё, — ответил Джек, голос хриплый, безжизненный. — Маршрут, башня, «быстрые». И чужие. Координаты указал.

Сержант пробежал глазами по строчкам, его лицо оставалось каменным. Потом кивнул, отложил лист.

— Ладно. Коэффициент за риск и потерю снаряжения утверждён. Кредиты на твоём счету. Три дня отдыха. Дальше — посмотрим.

Джек кивнул и вышел. Он стоял на крыльце штаба, глядя на серое небо. У него была чистая одежда, обработанная рана, три дня покоя и полный кошелек кредитов. И была она, которая накормила его с ложки, отмыла от адской грязи.

Он не чувствовал триумфа. Чувствовал только глубочайшую, всепоглощающую усталость и странную, щемящую благодарность. Он снова заплатил страшную цену за своё возвращение. Но на этот раз у него было не только пустое место в груди.

Прежде чем идти домой, он заглянул в обменник. Феликс, увидев его, сразу понял — торг здесь неуместен. Джек молча выложил на прилавок кредитные квитанции и назвал, что ему нужно: бутыль самогона, две банки тушёнки, маленький баллончик с газом для плитки и пачку иголок. Феликс кивнул, собрал заказ, и Джек, расплатившись, вышел, чувствуя в руке тяжесть покупок.

Он вернулся в пустую квартиру, но на этот раз тишина в ней не была угрожающей. Она была предвкушающей. Он поставил на стол тяжелую сумку. Из нее он достал не драгоценности старого мира, а новую валюту выживания: пластиковую бутыль с мутной, желтоватой жидкостью — яблочный самогон от одного из умельцев в мастерских; две банки тушенки с еще читаемыми этикетками; маленький баллончик с газом для их плитки и, завернутая в тряпицу, пачка новых, острых иголок — тех самых, дорогих.

На его счету после всех трат оставалось девяносто три кредита. Цифра, которая казалась почти нереальной. Целое состояние. Недели, а может, и месяц спокойной жизни, если не случится чего-то из ряда вон.

Он был рад. Не ликовал, не смеялся. Но внутри, в той самой ледяной пустоте, что оставалась после вылазок, потеплело. Это было ощущение не просто выживания, а маленькой, но значимой победы. Он выстоял. Он принес пользу. Он обеспечил их.

Первым делом он подошел к их маленькой, эмалированной ванне, доставшейся им чудом. Затычка была самодельной, из обрезка резины. Он открыл кран — вода текла тонкой, холодной струйкой, но текла. Он включил плитку, поставил на нее большой чугунный котел, наполненный водой. Тратить газ на такое было безумием с точки зрения выживальщика. Но сегодня он позволил себе это безумие.

Пока вода грелась, он откупорил бутыль с самогоном. Запах ударил в нос — резкий, терпкий, с явными нотами перебродивших яблок и чего-то химического. Он налил немного в металлическую кружку, сделал первый глоток. Жидкость обожгла горло, спустилась в желудок горячим комом. Он закашлялся, и слезы выступили на глазах. Отвратительно. И божественно. Это был не вкус, это было чувство. Чувство того, что он может позволить себе такую роскошь, как отравление собственного организма ради забвения.

Вода нагрелась. Он вылил кипяток в ванну, разбавил холодной. Пар поднялся к потолку, запотело зеркало. Сбросил одежду на пол и осторожно погрузился в горячую воду.

Тело взвыло от боли и блаженства. Мышцы, скованные холодом, напряжением и страхом, начали медленно, нехотя расслабляться. Он откинул голову на холодный край ванны, взял кружку и сигарету.

Он закурил, пуская дым в полуоткрытое окно. Вечерний воздух был холодным, но он не закрывал его — не хотел, чтобы запах табака и самогона въелся в их убежище. Пусть выветривается. Пусть весь Район знает, что у Джека сегодня праздник. Хотя нет, не праздник. Просто передышка.

Он пил маленькими глотками, курил, и смотрел на потолок, где плесень расползалась причудливыми узорами. Мысли текли медленно, вязко, как сам самогон.

Он думал о башне. О том, как близко он был к смерти. Не к быстрой смерти от пули или укуса, а к той, животной, когда тебя рвут на части. Он думал о Мэтью в баке. «Разорван». Это слово не выходило из головы. Что это значит? Просто особенная жестокость «быстрых»? Или что-то еще?

Думал о чужих у костра. Спокойных, организованных. Новая угроза? Или потенциальные союзники? Горский и совет Района будут решать. Его работа была — принести информацию. Он ее принес.

Думал об Оливии. О том, как она кормила его с ложки. Как ее пальцы, твердые и нежные, промывали его рану. Она стала его тылом в самом прямом смысле. Его крепостью внутри крепости. И эта мысль была страшнее и прекраснее любой бандитской засады. Потому что теперь у него было что терять.

Он допил кружку, налил еще. Голова начала приятно кружиться, края реальности смягчились. Боль в теле притупилась, стала далекой. Он затушил сигарету, закрыл глаза, погрузившись в горячую воду по подбородок.

Снаружи доносились привычные звуки Района: гул генератора, чьи-то отдаленные голоса, скрип телеги. Но здесь, в этой ванне, с огнем самогона в желудке, он был вне досягаемости. На эти несколько минут он позволил себе просто быть.

Он не знал, что будет завтра. Какое новое задание, какая новая угроза. Но он знал, что сегодня у него есть девяносто три кредита, полная ванна горячей воды, бутыль самогона и девушка, которая вернется домой. И в их мире, выжженном дотла, этого было больше, чем достаточно. Это было все.

Ключ щелкнул в замке примерно через час. Джек уже почти дремал, вода остыла до приятной, парной теплоты. Он приоткрыл глаза, когда дверь скрипнула.

Оливия вошла, скинула куртку, и ее взгляд сразу нашел его. Увидела пустую бутыль на полу рядом с ванной, кружку в его руке, сигаретный окурок в жестяной банке на краю раковины. Ее брови чуть сдвинулись, губы сжались. Не гнев, а скорее усталое неодобрение, смешанное с пониманием.

— Три дня отдыха, и первый день начинаешь с этого? — спросила она, ее голос был ровным, но в нем чувствовалась легкая укоризна.

— С этого и начинаю, — хрипло ответил Джек, делая еще один мелкий глоток. — Начинаю с того, чтобы отмыться. И с того, чтобы забыть.

Она ничего не сказала, развернулась и пошла на их импровизированную кухню. Он слышал, как она греет себе еду, как стучит ложкой по тарелке. Она ела в тишине. Он лежал в воде, слушая эти бытовые звуки, и они были успокаивающе нормальными.

Потом шаги вернулись. Она стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди, глядя на него. Потом подошла, опустилась на корточки и опустила руку в воду. Поморщилась.

— Почти холодная. И ты весь сморщился.

— Ничего, — пробормотал он.

Она выдержала паузу, потом встала и, не глядя на него, начала раздеваться. Снимала свою рабочую форму — штаны, футболку, грубый бюстгальтер. Она делала это без стеснения, просто, как снимала бы грязную одежду после смены. В свете единственной свечи, которую он зажег, ее тело казалось хрупким и невероятно сильным одновременно — тонкие, но рельефные мышцы, старые шрамы, свежий синяк на ребре.

Она подошла к ванне. Вода плеснулась, когда она переступила через край и осторожно опустилась в воду перед ним, спиной к его груди. Она откинулась на него, ее мокрая голова легла ему на плечо. Он обнял ее автоматически, его руки нашли привычное место на ее животе.

Она потянулась, взяла его кружку, еще наполовину полную мутной жидкости, понюхала и скривилась.

— Как ты это пьешь? — спросила она, искоса глядя на него. — Пахнет растворителем.

— Не пьешь. Проглатываешь, — честно ответил он. — Эффект тот же.

Она нахмурилась, но все же поднесла кружку к губам и сделала крошечный, осторожный глоток. Ее лицо тут же исказилось гримасой отвращения, она закашлялась, вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Ужасно, — выдохнула она, но в ее голосе прозвучал слабый смешок. Смех над абсурдностью ситуации: они сидят в чуть теплой воде, в разрушенном мире, и пьют отвратительный самогон, будто это вино.

— Зато работает, — сказал он, забирая кружку обратно и допивая остатки. Огонь снова разлился по желудку, завершая картину смутного, алкогольного умиротворения.

Они сидели так в тишине. Ее спина была теплой и реальной у него под руками. Его подбородок касался ее мокрых волос. Они не говорили. Не было нужды. Весь ужас его вылазки, вся ее тревога в его отсутствие, вся суровая реальность их жизни — все это было смыто этой простой, интимной близостью. Он чувствовал, как под его ладонями медленно поднимается и опускается ее живот в такт дыханию. Она чувствовала крепость его объятий, слышала его сердцебиение у себя за спиной.