Серебро твоих кошмаров

Глава пятая. Мурманск

Атмосфера в галерее была напряжённой. Лаконичные белые стены, идеальный паркет, приглушённый свет софитов, падающий на ещё не развешанные работы. В воздухе витал свежий аромат красок, смешанный с дорогим кофе и молчаливым разочарованием.

Йёрген смотрел на меня глазами, в которых читалось удивление. Я не говорила, что приняла предложение шведов. Не сказала и того, что купила билет на ближайший рейс до Стокгольма. Ни о чём не сказала, просто сделала, лелея веру в минимальную вероятность перемен, но всё только усугубилось. Теперь повсюду я видела тени. Чувствовала неспешные шаги незнакомца. Слышала, как его подошвы скрипят на снегу. Ощущала холод и не могла согреться даже на солнышке.

Прежде чем прийти в галерею к Йёргену, я несколько часов просидела в сквере неподалёку. Солнечные лучи должны чувствоваться по-другому, но я, кажется, забыла, каково это — позволить теплу проникнуть внутрь тела и согреть.

Йёрген стоял перед больши́м световым столом, на котором были разложены новые снимки северного сияния. Спина прямая, лицо — непроницаемая маска вежливости. Он молчал дольше, чем когда-либо. Наконец, Йёрген глубоко вздохнул и обернулся. Его лицо, обычно выражающее лишь деловую уверенность, сейчас было усталым и озабоченным.

— Аврора, это гениально, — но в голосе не было довольства. Восторга. Эйфории. Я чувствовала там тоску и бесконечную усталость, будто Йёрген имел дело с семилетним ребёнком, которого нужно утешить. — И это абсолютно не продаваемо.

Я стояла чуть поодаль со скрещенными руками. На шее, под водолазкой, висел кожаный шнурок с амулетом.

— Почему? Микаэль Линдстрём просил проект «Холод и технологии», — указательным пальцем скользнула по правой щеке в том месте, где незнакомец оставил ледяной ожог. Он пульсировал и горел, потому пришлось замазать толстым слоем тонального крема. — Я показала холод и технологии. Что не так?

— Не так то, что здесь нет той уютной тёплой атмосферы сияния! Они хотели суровую красоту Севера, — ткнув пальцем в снимки на столе, прорычал Йёрген. — Ледоколы, сияющие небоскрёбы, Аврора Бореалис в стекле современного музея. А что принесла ты?

На снимках не было ни людей, ни природы в привычном понимании. Первая серия — это макросъёмка старой доброй трубы. Из тех трещин пробивался иней, вперемешку с северным сиянием, образуя хрупкие кристаллы.

— Это! — снова повысив голос, добавил Йёрген. — Выглядит так, будто труба не излучает сияние, а кормится от него, как паразит. Или как жертва. Это мрачно и тревожно.

— Это правда, Йёрген. Холод не укрощают. Технология здесь не побеждает, а адаптируется.

Мне тоже пришлось повысить тон, чтобы донести своё виде́ние на эту серию снимков. Йёрген видел в каждой работе какие-то недочёты, но никогда не критиковал так, как сейчас. От его пристального взгляда по коже пробежала нервная дрожь.

— Это не про технологии, да? Это опять про твои сны. Призраков. Ты впустила их в коммерческий заказ. Просто перепутала клиента со своим терапевтом.

Тишина повисла густая, режущая. Йёрген подошёл к кофе машине и с грохотом поставил две крошечные чашки. Ему требовалась передышка, прежде чем мы продолжим разговор. Я сосредоточила внимание на фотографиях, которые принесла и попыталась отыскать недочёты, но видела только устрашающую красоту непокорной природы.

Северная ночь представляла собой мигающие зелёные и красные огоньки. Съёмка была проведена на сверхдлинной выдержке. Траектории огней слились в призрачные, похожие на сполохи северного сияния, полосы. Технологии порождали собственный, холодный свет. Ещё одна серия представляла собой набор снимков с гигантской локационной тарелкой, затерянной в арктическом тумане. Её сетчатая поверхность казалась паутиной, поймавшей сигнал ледяной мглы.

— Я знаю, после Апатит в тебе что-то сломалось, — более мягким тоном, продолжил Йёрген. — Ты привезла оттуда не только кадры. Даже Лика звонила, спрашивала, что с тобой. Говорит, ты теперь всегда мёрзнешь.

Я машинально прикоснулась к амулету, спрятанному за тканью водолазки.

— Мне не нужен терапевт, Йёрген. Мне нужен переводчик для того, что я вижу. И эти снимки — моя попытка перевода.

— Перевода для кого? Для них? — он кивнул на договор, открытый на ноутбуке. — Они не поймут и увидят лишь то, что проект не по брифу. Им не нужна твоя метафизика.

Йёрген подал мне дымящуюся чашку кофе. Пар столкнулся с холодным воздухом, идущим от двери, которую я, видимо, плохо закрыла.

— Я могу попробовать продать им это как глубокий, философский взгляд, с риском потерять контракт. Или ты можешь переснять. Съездить на тот новый арктический курорт, снять ледяной бар со стеклянным куполом под сиянием. Без этих… щупалец света.

Я вновь посмотрела на свои фотографии, разложенные на световом столе. На эти, как их назвал Йёрген «щупальца». Для меня они были не какой-то там метафорой. Я помнила чувство, когда казалось, что сияние тянется из глубин моего позвоночника, холодными, тонкими нитями.

Главный кадр, который камера сняла уже без меня — «Пульс». Фокус был на чёрных зубцах гор, будто кто-то специально сдвинул камеру, чтобы те глаза, следящие за мной, засветились на плёнке. На фоне тёмного неба висело северное сияние. И было видно, как тончайшие нити зелёного света буквально тянутся от антенн станции, расположенной у подножия, к сиянию. Меня поразил этот снимок, будто не люди ловили сигналы природы, а природа — сигналы людей.

— Я не могу переснять, потому что это не я так увидела. Я просто запечатлела на плёнку, если они не хотят правды, их дело.

Йёрген горько усмехнулся после моей смелой бравады. Чтобы скрыть свой гнев на его провокационные издёвки, я пригубила кофе, чувствуя горький вкус обжаренных зёрен.

— Правды? Аврора, милая, мы в искусстве. Здесь продают не правду, а нарратив. Красивую историю, а твоя история сейчас… — он сделал долгий глоток, будто не мог отыскать подходящее слово. — …она пугающая. Ты смотришь на мир и видишь в нём какую-то ледяную паутину, которая всё опутывает. Даже меня пробирает холодом, когда ты рядом.

Как бы мне ни хотелось этого признавать, но я понимала, Йёрген прав. Я принесла не работу, которую хотела выполнить, а симптом своей болезни.

— Хорошо. Отдай им депозит, — да, он не знал, что я решила сделать эту серию снимков, но я понимала, Йёрген работал наперёд и наверняка уже взял предоплату, чтобы не потерять клиента. — Контракт сорван по моей вине.

— Чёрт возьми, Аврора, дело не в деньгах! — он вдруг вышел из себя, шлёпнув ладонью по стойке. — Дело в том, что я не могу тебя потерять как художника! Ты уходишь туда, куда я за тобой не смогу последовать. Ни как агент, ни как друг. Сначала эти сны, потом Норвегия, теперь этот взгляд. Что дальше? Ты исчезнешь в одной из собственных фотографий?

Он произнёс те слова в гневе, сотканном из безнадёжности, достучаться до моего ледяного сознания, и в воздухе повисло пророчество. Именно этого я боялась услышать.

Сделав шаг к выходу, я сказала почти беззвучно:

— Может быть, я уже там, а то, что здесь только тень, которая ещё не успела понять, что источник света погас.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и вышла из галереи, оставив Йёргена одного перед снимками, на которых технология и природа сплелись в зловещем, холодном танце. Йёрген смотрел на центральный кадр, на те нити света, и ему наверняка казалось, что они не статичны. Что они медленно, почти незаметно, шевелятся.

Я спряталась за колонной и наблюдала, как Йёрген выключил световой стол, но тот образ его сжатых в кулаки рук, врезался в память. Похоже, он больше не видел во мне талантливого фотографа, способного оживить любой снимок. Он видел во мне маяк, который светит не для того, чтобы указывать путь, а для того, чтобы предупреждать о скрытых под ледяной водой скалах. И, похоже, мой маяк медленно, но, верно, погружался в ту самую ледяную воду, о которой Йёрген много раз предупреждал.

Тихо пробравшись к двери, я вышла на улицу и вернулась к скамейке, на которой до этого пыталась согреться. Вопросы один за другим всплывали в голове, будто в затяжном болоте, и я не могла ответить на них честно. Что, если я не сошла с ума, а начала просто видеть? Видеть то, что всегда было рядом, но для чего у большинства людей не было нужных органов чувств? Допустим, как инфракрасное зрение у змей. Только вот мой диапазон звучал по-другому — холод, тоска и сон.

Потянувшись к сумке, достала дневник, в котором содержалось сухое повествование, похожее на протокол.

«15 июля. Пробуждение в 3:14. Чувство падения. Вкус металла во рту. Тень от вазы на стене приняла форму, напоминающую рога оленя. Всё растворилось после включения ламы на прикроватном столике».

«18 июля. Разговор с Йёргеном. На фоне его голоса в левом ухе возникло ощущение высокочастотного звона, который я „видела“, как короткую голубую вспышку в крайнем левом поле зрения. Состояние длилось недолго, примерно тридцать секунд. Головной боли не последовало».

Я взяла ручку и сделала новую запись.

«24 июля. В том заснеженном городе с незнакомцем я испытала страх, но ещё одной подавляющей мыслью было то, что я вернулась домой. Самый странный симптом, чувство облегчения. Как будто всё это ожидание, наконец-то заканчивается. Синхронизация завершается. Прошу прощения у всех, кого брошу, но, кажется, меня уже давно здесь нет. Я в том холоде, и он зовёт потому, что хочет вернуть на место потерянную часть».

Странная запись, как и чувство нависшей угрозы. Она надвигалась медленно, но я ощущала каждый её шаг. Закрыв блокнот, чтобы не всматриваться в буквы в поисках ответов, почему написала именно это, направилась вдоль по тропинке. Единственное место, в которое хотела вернуться это моя мастерская. Красный свет, запах химикатов. Время ожидания, пока плёнка проявится и дарует мне серию новых снимков.

— Знал, что найду тебя здесь, — раздался тихий голос Леона. Он вошёл в мастерскую и замер, внимательно осматривая комнату. — Выходи или я включу свет.

— Отдавать приказы ты будешь в другом месте, — огрызнулась я. Боль, одиночество, чувство уязвимости, особенно после утренней встречи с Йёргеном, сделали меня чертовски тревожной и грубой. — Оставь меня и закрой дверь, когда будешь уходить.

В ответ прозвучал глухой хохот, и свет вспыхнул в мастерской. Взвизгнув, я всплеснула руками и упала на колени рядом с засвеченными снимками.

— Ты монстр и я отомщу тебе за это, Леон, — прошипела, когда почувствовала, как он сел позади.

Обхватив за плечи, притянул к себе, не замечая холодной кожи. И я позволила тому моменту стать созидательным, а не разрушительным. Снимки можно переснять, к тому же я так устала видеть в каждом зелёном всполохе чьи-то глаза, следящие за мной.

— Как понять, где сон, а где реальность? — тот вопрос сорвался с кончика языка, будто только и ждал подходящего момента.

Вместо ответа Леон потёр мои руки, сжал плечи, помассировал шею и снова крепко прижал к себе. Его тёплое дыхание согревало кожу на стыке, где шея переходила в плечо. Я услышала тихий шёпот непонятной мелодии, что он напевал на ушко. Мурашки бегали по коже, но не от холода, а чего-то душевного и нежного.

— А где реальность, когда ты видишь то, чего нет, Аврора?

Дело в том, что я не знала. Всё было реальным. Моя жизнь полная ужаса и горя. Мои сны в ледяном царстве, и каждая из тех дорог чувствовалась реальностью. Я видела чёткие образы, слышала слова, чувствовала прикосновения. Вот даже сейчас объятия Леона казались таким живыми и правильными. Я ощущала каждое мгновение, слышала его дыхание и верила, это правда. Но также было и с незнакомцем, который знал моё имя. Я видела его, чувствовала холод прикосновения, и в тот момент всё казалось такой же правдой.

— Что снято на плёнку, то становится реальным, — прошептала я, положив голову на плечо Леона и позволив его теплу окутать моё тело. — Каждый снимок оживает, и я не могу это остановить. Ты же видел тени на зелёном холсте сияния. Я не сумасшедшая.

— Конечно, нет, — тут же согласился Леон. — Я верю, что есть какая-то неведомая для человека сила в этом мире. Другая. Отличная от всего, что мы знаем. Вот только не каждому дано её увидеть.

Я прикрыла глаза, вспоминая лес, в котором пряталась, переход из одной реальности в другую, произошёл мгновенно. Я помнила, что там не было солнца только бесконечная ночь, прерываемая всполохами северного сияния.

Мне не хотелось говорить только чувствовать. Я нашла ладони Леона и крепко сжала в своих руках. Прижала к груди, напитываясь теплом его тела, медленно, погружаясь в сладкий сон. Там не было сновидений, и это оказалось прекрасно, просто уснуть, не падая в другую реальность. Но как же я ошибалась каждый раз с надеждой закрывая глаза, что не окажусь в ледяной сказке снежной королевы.

Я не просто уснула, я сорвалась в зияющую пропасть. Мир перевернулся, выдернув меня из объятий Леона и бросив в другую реальность, которая должна была быть просто сном.

Тишина стояла густая, величественная, она давила на барабанные перепонки. Именно от того тотального затишья я проснулась. Вместо потолка надо мной зияла бесконечная чернота, усеянная звёздами. Я лежала на кушетке, которая стояла в моей мастерской вот только та, что подо мной оказалась глыбой льда, но я не чувствовала холода сквозь тонкую ткань пижамы.

— Это сон, — сказала вслух, и голос прозвучал глухо, будто воздух здесь был плотнее, чем в моём мире. — Очень странный, красивый сон.

Под ногами хрустнул наст, тонкая ледяная корка, припорошенная свежим снегом. Холод обжёг голые ступни, поднялся выше, заставив поёжиться. На мне была та самая пижама, которую купила в порыве отчаяния после очередного неудачного свидания, чтобы хоть как-то поднять себе настроение. Короткие атласные шорты цвета тёмной сирени, сидящие на бёдрах так низко, что это было почти неприлично, и майка на тонких бретельках из того же скользкого, струящегося материала, едва прикрывающая грудь.

Всё это великолепие было расшито тонкой серебряной нитью. Мелкие звёздочки, рассыпанные по ткани, ловили свет небесных звёзд и соблазнительно переливались.

— Господи, — простонала, прикрываясь руками, будто кто-то мог меня увидеть.

Атлас на теле плохой помощник в борьбе с морозом. Ткань только подчёркивала каждый изгиб, каждую линию, но совершенно не грела.

— Во сне не бывает холодно, — сказала себе, но это было неправдой. Во сне бывает всякое. Во сне можно умереть и проснуться в холодном поту.

Я отшатнулась, когда из-под белой пелены начали подниматься стены. Ледяные глыбы росли прямо из земли, формируя коридоры и арки. В их росте чувствовалась закономерность, страшная и прекрасная, как дыхание самого мироздания.

Стены из прозрачного льда уходили ввысь, теряясь в темноте. Внутри пульсировал тусклый голубоватый свет не живой, но и не мёртвый, а где-то в глубине лабиринта утробно, низко завыл ветер.

— Это уже слишком, даже для сна, — прошептала я.

Сделала шаг назад и наткнулась на стену. Обернулась. Там, где только что была бескрайняя равнина, теперь тоже высился лёд. Лабиринт замкнулся, поймав меня в ловушку.

Атлас скользил по коже при каждом движении, напоминая о своей почти неприличной мягкости. Тонкие бретельки сползали с плеч.

— Хоть бы снег пошёл, — пробормотала. — Замело бы меня к чёртовой матери...

Крупные, пушистые хлопья закружились в воздухе, оседая на волосах и на атласе, который мгновенно намок и стал почти прозрачным.

— Твою ж... — выдохнула я, прикрывая грудь руками. — Я пошутила!

Но снег не слушал. Он падал и падал, укутывая меня в ледяное покрывало, заставляя дрожать всё сильнее. Раскрыв рот от изумления, увидела ледяное плато. Вдали виднелся замок, похожий на собор, что высекли из единой глыбы чёрного льда.

«Пытаясь вернуться в прошлое, ты всегда будешь возвращаться сюда, Аврора».

Тот голос, что раздался в голове, заставил вздрогнуть. Он лился как ртуть на кожу и оставлял ожоги.

— Кто вы? — в этом огромном пространстве мой голос резонировал, как звон разбитой сосульки.

Ответом была тишина, после которой передо мной выросла стена из спрессованной метели, пронизанной жилами голубого льда. Внутри зияла дыра, похожая на вход, из которого дул ветер.

— Что это? — задала новый вопрос. — Я должна войти?

«Лабиринт, — тот же безликий голос прошептал в голове. — Ты должна пройти его».

Маленькие кристаллики льда коснулись моей кожи, но не растаяли. Снег здесь не боялся тепла или, быть может, я с ним одной температуры?

Войдя внутрь той арки, я оглянулась, понимая, что проход позади закрылся. Выдохнув сдерживаемую ярость на всё происходящее, устремилась вперёд.

Зеркальные стены изо льда не показывали моего отражения. Там, позади наверняка стояли проекторы, которые транслировали прошлое, как испорченное кино. Как мы поссорились с родителями перед тем, как лавина унесла их жизни. Лицо папы, на котором читалось тотальное разочарование. Каждое из отражений теряло цвет, становилось холодным и плоским, после чего тускнело. Воспоминания взрывались внутри меня опасными чувствами.

Я побежала, пытаясь не смотреть обрывки старой жизни, но их шёпот нарастал с пугающей интенсивностью. Он исходил от тех глыб льда, похожих на зеркала.

«Оставь это. Здесь тепло только воспоминаниям о боли. Отдай их. И тебе станет легче…»

Тот голос обещал покой через забвение. И это казалось настолько привлекательным предложением, что я замерла на мгновение. Да в мыслях пронеслось, вот оно то, что я так долго искала, но что-то пронзило кожу на правой ладони, вырвав меня из тех грёз. Разбив кулаком одно из зеркал, я порезала ладонь льдом, но та боль стала моим якорем. Из разбитого отражения на меня смотрело искорёженное лицо мамы, но с пустыми светящимися глазами. За это испытание я заплатила первой каплей своей крови ещё тёплой на стылой земле.

— Чёртовы призраки из прошлого, — вскрикнула, яростно пытаясь заглушить боль от той зияющей раны, что поселилась внутри, когда мама с папой умерли. — Бессознательное пытается свести меня с ума. Просто прекрасно.

Дальше коридор сузился, напоминая ледяную трубу, из которой шёл тихий смех, будто кто-то слушал каждое слово, которое я произносила. Как маленькая девочка, я высунула язык и скорчила рожицу, когда гул из трубы стал сильнее.

— Очень смешно, ничего не скажешь. Я должна спать, а чувствую себя так, будто пробежала марафон.

Звуки моих шагов, дыхания, даже стук сердца поглощались стенами ледяной трубы. Здесь не было картинок из прошлого, вместо этого в моей голове звучали голоса. Обрывки чужих мыслей тех, кто заблудился в этих коридорах.

«Слышишь? Это их вечность, и твоя будет такой. Тишина. Прекрасная, чистая тишина. Перестань бороться. Дай голосу твоему умолкнуть…»

И снова искушение сдаться. Тот голос, как ядовитый змей нашёптывал слова забвения, которое я так отчаянно искала в своей реальности. Желание поддаться безумию, раствориться в хоре потерянных душ, жгло изнутри ледяным холодом. Чтобы не сойти с ума окончательно, я начала напевать. Первая песня, пришедшая в голову колыбельная, которую пела мама. Тот звук ожил у меня в душе. Вибрировал в горле, заглушая чужие мысли. То была своеобразная мантра, барьер, который ограждал от искушения. Я пела, пока не вышла в зал, где тишина сменилась гулом ветра.

В этой комнате из стен, потолка и пола росли кристаллы, внутри которых переливалось северное сияние. Будто кто-то смог поймать те всполохи на ночном небе и заточить в ледяные глыбы. Всё здесь высасывало моё тепло не грея, а убивая. Попытка приблизится, закончилась приступом ледяной боли, будто душу заморозили. Кристаллы преломляли образы, показывая то древнюю старуху, покрытую инеем, то бестелесное сияние, растворившееся в темноте ночи.

«Посмотри, какой ты станешь — холодной, как свет. Красивой, как тень. Разве это не лучше, чем быть хрупкой, страдающей девушкой? Дай холоду войти. Он облагородит тебя…»

Тот голос не отпускал, преследуя меня на каждом этапе лабиринта. Соблазн, как обещание избавления от бренности, выжигал кислород из лёгких. Я шла, стараясь не касаться кристаллов, и смотрела прямо перед собой, не на те искажённые отражения, а на свои бледные руки. Я поочерёдно сжимала и разжимала пальцы, чувствуя боль от пореза. Прошла тот путь, приняв своё тело со всеми ранами и уязвимостью, как последний оплот против обещающего бесстрастия льда.

Ледяные шипы вырастали из пола в случайном порядке. Мне приходилось прыгать и прижиматься к стенам, чтобы не напороться на остриё. Один шип пропорол кожу на бедре оставив длинный порез.

Я зашипела от боли, глядя, как из раны сочится алая кровь.

— Во сне не бывает крови, — сказала себе. — Во сне не бывает...

Я не договорила, потому что боль была слишком реальной.

— Это не сон.

Мысль ударила в голову, как молния. Я замерла посреди коридора, забыв о шипах. Посмотрела на свои руки, пошевелила пальцами, прикусила губу, и застонала, почувствовав боль.

Шипы за спиной с тихим звоном втянулись обратно в пол. Коридор осветился мягким голубоватым светом. В конце этого безумия меня ждал мост из прозрачного льда, парящий над бездной, в которой клубились звёзды. На том мосту стояли олени с большими ветвистыми рогами изо льда. Немые судьи моего реалистичного сновидения.

Я сделала первый шаг, и стражи опустили головы, преграждая путь. Их рога стали живой изгородью. Покрытые инеем и льдом, они выглядели устрашающе.

«Они не пропустят. В тебе слишком много шума и жизни. Уйди, пока не поздно вернуться в свой хрупкий мир и умереть там по-настоящему».

Теперь тот навязчивый голос звучал как приказ, которому я беспрекословно должна повиноваться. Голос, обрётший силу отчаяния тех, кто стал частью лабиринта. В нём звучала не только угроза, но и ревность, будто я слишком хорошо справлялась с заданиями. Моя душа была укором для тех, кто свой свет променял на чёрную вечность льда.

Я была измучена, продрогла до мозга костей и не могла больше двигаться вперёд. Этот холод высасывал жизненную силу, ничего не предлагая взамен. Я смотрела тем оленям, в пустые глаза, когда чётко говорила:

— Я уже здесь.

Желание зажмурить глаза было велико, но я не позволила себе эту слабость, когда шагнула прямо к тем острым пикам рогов. Ожидание того, что сейчас моё тело пронзят и я упаду в бездну, крепко засело в сознании. Но прошло мгновение, те огни в глазах оленей затрепетали, и они отступили, убрав рога. Каждый страж медленно, с ледяным скрипом отошёл, открывая другой путь. Они пропустили меня потому, что я отказалась забывать.

В конце моста меня ожидали люди. Или нет? Здесь ни в чём нельзя быть уверенной. И огромные закрытые врата из сияющего льда, которые распахнулись сами, впуская меня в тот ледяной дворец, что я видела прежде.

Глава шестая. Город призрак

Я стояла на краю мира, где сосны скрипели, будто старые кости, а ветер выл, словно загнанный зверь. Густой воздух обжигал холодом. Каждый вдох оставлял на губах вкус железа, будто я облизнула батарейку.

Те люди наблюдали чёрными пустыми глазами. Они стояли по обе стороны от меня, когда услышала в голове ледяной потрескивающийся голос:

— Ты прошла Лабиринт не как Невеста, предназначенная судьбой. А как нарушительница, доказавшая своё право на вход одной лишь неистовой, упрямой волей.

Круг разомкнулся, как по команде, пропуская меня в тишину. Ту, что вытягивалась из стен плотной вязкой массой и манила зайти внутрь.

— Теперь ты готова ко встрече с Владыкой зимы — Севером.

Когда я переступила порог, врата закрылись, отрезав тех людей и оленей-стражей, что стояли на мосту. Пространство казалось бесконечным и удушающе тесным. Но вот что странно, теперь я не чувствовала обжигающего мороза, оставляющего на коже свои следы.

Обернувшись, увидела неподвижную фигуру незнакомца и приняла её за статую, пока мужчина не повернул голову. Прекрасное бледное лицо, как у мраморного надгробия пугало, но вот глаза, они были живыми. Я не увидела радужки лишь чёрную пустоту, в которой плавали крошечные холодные огоньки, похожие на звёздную пыль. Он стоял у гигантского окна, сквозь которое проглядывало бледное свечение сумерек.

Высокий, таких высоких я не видела никогда в жизни. Волосы серебренные, длинные, с вплетёнными в них тонкими ледяными нитями, которые переливались в звёздном свете. Он был одет во всё чёрное, плотная рубашка, обтягивающая грудь, высокие сапоги и тяжёлый плащ, наброшенный на плечи.