Сломанный код. Часть первая

Глава 5

Вечер мягко ложился на комнату, окрашивая стены тёплым золотистым светом. Ева чуть нервно поправила волосы и бросила быстрый взгляд на дверь — звонок раздался ровно в назначенное время. Точность незнакомки интриговала.

Она открыла дверь.

На пороге стояла молодая женщина, и Ева тут же поймала себя на мысли, что представляла её себе совсем иначе. Перед ней была не просто няня. Пожалуй, она была... слишком выразительна для этой роли.

Тёмные, почти чёрные волосы мягкими волнами спадали на плечи. Взгляд — глубокий, проницательный, словно она видела гораздо больше, чем показывала. На губах играла лёгкая улыбка — тёплая, но с едва уловимым, острым привкусом тайны.

— Здравствуйте, — мягко произнесла гостья. — Я Лилиан, но друзья обычно зовут меня Лилит.

Ева на секунду замерла, поражённая этим именем. Почему-то в груди шевельнулось смутное беспокойство, но одновременно с этим накатила странная волна спокойствия. Контраст чувств сбивал с толку.

— Проходите, — кивнула она, отступая в сторону.

Лилит вошла уверенно, но без лишней навязчивости. В её плавных, почти кошачьих движениях чувствовалась скрытая грация. Казалось, она с первого же шага безошибочно «почувствовала» и подчинила себе пространство квартиры.

И именно в этот момент из глубины комнаты выглянула Мира.

Маленькая, настороженная... и безумно любопытная.

Их взгляды встретились. И в воздухе словно проскочила невидимая искра — что-то неуловимо изменилось.

Лилит плавно присела, чтобы оказаться на одном уровне с ребёнком, но не стала приближаться слишком резко, уважая чужие границы.

— Привет, — негромко сказала она, и её голос прозвучал удивительно певуче. — Ты Мира?

Девочка несмело кивнула.

— А ты любишь рисовать? — Лилит скользнула взглядом чуть ниже, заметив зажатые в маленьких пальчиках фломастеры.

Глаза Миры тут же загорелись неподдельным интересом.

— Да! Я рисую принцесс... деревья... и ещё дом! — воскликнула девочка.

— Дом? — Лилит улыбнулась, и в её голосе зазвучал искренний интерес. — А кто в нём живёт?

Мира на секунду задумалась, разглядывая мыски своих туфелек.

— Я... мама... и папа иногда...

Ева внутренне напряглась, готовая к неловким расспросам, но Лилит даже не посмотрела в её сторону. Всё её внимание по-прежнему принадлежало только ребёнку.

— Значит, это очень особенный дом, — тихо, почти заговорщически произнесла она. — Раз в нём живёшь ты.

Мира расплылась в улыбке. И это была уже не просто детская вежливость — это было чистое, безоговорочное доверие.

Лилит аккуратно, кончиками пальцев приняла из рук девочки лист бумаги.

— Покажешь, как ты рисуешь деревья? Я бы очень хотела у тебя научиться.

— Правда? — удивилась Мира, широко распахнув глаза.

— Конечно. Уверена, у тебя это получается гораздо лучше, чем у меня.

Мира засмеялась — звонко, заливисто и так свободно, будто знала Лилит всю свою жизнь.

Ева наблюдала за ними со стороны, прислонившись к дверному косяку. Что-то в этой сцене казалось... слишком идеальным. Почти гипнотическим. Но вместе с лёгким уколом тревоги она почувствовала огромное, непередаваемое облегчение. Мира росла замкнутой и крайне редко открывалась чужакам. А сейчас...

Сейчас малышка уже вовсю тянулась к Лилит. Она наперебой показывала свои рисунки, что-то быстро и увлечённо рассказывала, то и дело перебивая саму себя от избытка чувств.

Но стоило Мире на секунду отвернуться, чтобы достать со стола новый альбом, как маска Лилит соскользнула.

Взгляд её глаз мгновенно изменился. Он стал ледяным, пугающе глубоким, и в нём отчётливо мелькнуло что-то расчётливое, даже хищное. Лилит медленно перевела глаза на замершую Еву.

На её губах заиграла едва заметная, торжествующая улыбка. Словно она произнесла без слов:

«Я уже внутри».

Мира, увлечённая новыми «уроками рисования», уже устроилась на полу, вовсю шурша фломастерами. Лилит позволила ей с головой уйти в свой маленький мир, а сама плавно, беззвучно поднялась.

Ева жестом пригласила её на кухню.

— Давайте немного поговорим, — тихо сказала она, бросив прощальный взгляд на погружённую в творчество дочку.

Лилит понимающе кивнула и последовала за хозяйкой. Она двигалась всё так же спокойно, уверенно, будто этот дом и его планировка были ей давно знакомы.

Они сели за стол друг напротив друга. На секунду в воздухе повисла плотная, звенящая пауза, нарушаемая лишь далёким скрипом фломастеров из гостиной.

— Она у вас... особенная, — первой нарушила молчание Лилит, мягко и располагающе улыбнувшись. — Очень чувствительная. И невероятно наблюдательная.

Ева слегка удивилась такой проницательности.

— Да... Вы удивительно быстро это заметили.

— Такие дети чувствуются сразу, — Лилит чуть наклонила голову набок, отчего тёмная прядь скользнула ей на лицо. — Она не просто играет. Она проживает каждый сюжет. Фантазирует гораздо глубже, чем может показаться со стороны.

Ева почувствовала, как внутреннее напряжение, сковывавшее её весь вечер, наконец начинает отпускать. В голосе Лилит не было дежурной фальши — только тёплая, обволакивающая уверенность.

— Иногда с этим сложно, — призналась она, поддавшись этому странному доверию. — Мира может намертво закрыться в себе... если её что-то тревожит. Или если человек ей не нравится.

Лилит на мгновение задумалась, словно взвешивая каждое слово.

— Но меня она приняла, — тихо, почти шёпотом произнесла она.

В её тоне не было ни капли хвастовства. Скорее — сухая, непреложная констатация факта.

Ева улыбнулась, ощущая, как с души свалился огромный камень:

— Да... это правда. Обычно ей требуется много времени, чтобы подпустить к себе кого-то чужого.

— Я не стану давить на неё, — пообещала Лилит, преданно глядя Еве в глаза. — Но и не оставлю одну в её переживаниях. С такими детьми жизненно важно быть рядом... даже когда они изо всех сил делают вид, что ни в ком не нуждаются.

Ева внимательно посмотрела на неё, поражённая тем, как точно эта женщина сформулировала её собственные материнские страхи.

— А что ей больше всего нравится? — спросила Лилит, мягко переводя разговор в новое русло. — Кроме рисования, конечно.

— Сказки, — ответила Ева. — Но не обычные, из книжек. Она любит сочинять свои собственные. И... иногда задаёт очень странные вопросы.

— Например? — в голосе Лилит мелькнул неподдельный интерес.

— Про добро и зло... Про то, почему люди обманывают друг друга... — Ева чуть усмехнулась, качнув головой. — Для её возраста это... неожиданно.

Лилит улыбнулась, но в глубине её глаз вспыхнуло что-то тёмное и пугающе глубокое.

— Значит, она уже чувствует правду, — тихо обронила она.

Ева не сразу поняла, что именно в этой короткой фразе её задело. Но по коже пробежал едва заметный холодок. На секунду на кухне повисла плотная, осязаемая тишина.

Из гостиной донёсся звонкий голосок Миры:

— Лилит, смотри, какое дерево я нарисовала!

Лилит повернула голову на звук, но не поспешила встать. Сначала она снова посмотрела на Еву. Прямо. Спокойно. И так уверенно, словно исход этой встречи был предрешён задолго до её начала.

— Если вы позволите... я могу стать для неё кем-то большим, чем просто няней, — негромко произнесла она. — Я действительно умею находить подход к таким детям.

Ева сделала глубокий вдох. Внутри боролись два полярных ощущения — странное, убаюкивающее спокойствие и тонкая, как игла, тревога. Но, глядя на счастливую Миру, на то, как легко девочка потянулась к этой загадочной женщине... Решение будто пришло само собой, вытеснив все сомнения.

— Я буду очень рада, если вы согласитесь работать у нас, — сказала Ева.

И в то же мгновение Лилит улыбнулась. Тепло, почти нежно, словно празднуя маленькую победу.

— Тогда я останусь.

Где-то в глубине квартиры Мира снова беззаботно засмеялась.

А Ева ... Ева отчётливо почувствовала, как в её доме что-то изменилось. Не резко. Не заметно. Но... необратимо.

Глава 6

Прошло две недели.

Дом будто привык к присутствию Лилит. Ева стала спокойнее, Мира — веселее, а сама няня словно незаметно вплелась в их будни так естественно, будто всегда была частью этой маленькой семьи.

Ева с Лилит уже перешли на «ты». Они сблизились особенно сильно после того, как Лилит поделилась своей личной драмой. Она тихо поведала, что не может иметь детей, и именно в профессии находит утешение, без остатка отдавая себя чужим малышам. Так она отчасти компенсировала нереализованное материнство и заботилась о подопечных как о родных — если бы они у неё были…

Ева больше не называла её Лилиан. Раз уж для друзей она была Лилит, то теперь это имя прочно закрепилось за ней. Она действительно стала настоящим другом и для Евы, и для её дочери.

Школьный двор постепенно пустел. Родители и бабушки разбирали детей, повсюду слышались звонкие голоса, смех и хлопанье автомобильных дверей у ворот.

Лилит стояла чуть в стороне, безупречно спокойная, и внимательно наблюдала за потоком выходящих учеников.

Мира выбежала на крыльцо одной из первых, с рюкзаком, съехавшим на одно плечо. Но её личико было сердитым и нахмуренным.

— Что случилось? — мягко спросила Лилит, перехватывая её руку и забирая тяжёлый ранец.

Мира взволнованно пробормотала, шмыгнув носом:

— Джек опять дразнил меня. Сказал, что я странная… и что со мной никто никогда не будет дружить.

Лилит плавно присела перед ней, чтобы смотреть девочке прямо в глаза. Её взгляд был тёплым, но в нём сквозила какая-то гипнотическая сила.

— И что ты почувствовала? — тихо спросила она.

— Злость… — выдохнула Мира, и её кулачки крепко сжались.

— Это нормально, — тихо сказала Лилит, аккуратно убирая выбившийся локон за ушко девочки. — Иногда обидчиков нужно учить.

Мира недоверчиво нахмурилась:

— Но как?

Уголки губ Лилит дрогнули в едва заметной, загадочной улыбке.

— У тебя есть сила, Мира. Гораздо больше, чем ты думаешь. Иногда достаточно просто… очень сильно захотеть справедливости.

Мира инстинктивно обернулась, ища глазами своего обидчика. В этот самый момент Джек, громко смеясь в компании друзей, сломя голову побежал к воротам. И вдруг резко, пронзительно вскрикнул. Его нога неестественно подвернулась, он потерял равновесие и с размаху полетел прямо на жёсткий асфальт. Позади него с тихим стуком отлетел в сторону небольшой серый камень.

— Джек! — к нему тут же бросилась испуганная мать. Она помогла плачущему сыну подняться и сердито отчитала: — Сколько раз тебе говорить — смотри под ноги!

— Но тут не было камня! — сквозь слёзы возмутился мальчик, морщась от резкой боли в лодыжке. — Клянусь, его тут не было!

Мира застыла, не в силах пошевелиться. Сердце в её груди испуганно замерло. Она медленно, со страхом и благоговением перевела взгляд на няню. Лилит стояла абсолютно спокойно, словно вокруг неё не происходило ничего необычного. И только в глубине её тёмных глаз мелькнула торжествующая тень улыбки.

— Это… я? — едва слышно прошептала Мира.

Лилит наклонилась к самому её уху, обдав тёплым дыханием:

— Ты просто захотела справедливости.

— Мама не одобрит… — Мира растерянно захлопала ресницами. — Она ни за что не поверит. Как мне ей обо всём рассказать?

— Маме не обязательно знать об этом, — мягко, но непреклонно перебила Лилит.

— Но…

— А я тебе верю, — тихо, заговорщически произнесла Лилит. — И хочу, чтобы ты тоже верила себе.

Мира промолчала, переваривая случившееся. В её маленькой головке рушился привычный мир.

Лилит ласково взяла её за руку и повела прочь со школьного двора к припаркованной машине.

— Запомни одно, малышка: если кто-то причиняет тебе боль, он должен платить цену за свои поступки.

Слова Лилит прозвучали спокойно. Почти ласково. Но от этой вкрадчивой интонации по спине пробежал настоящий мороз.

Тем временем на другом конце города, у стеклянных дверей высотки, где располагался офис компании, сгущались совсем другие сумерки. Адам стоял у самого выхода, зажав в руке букет белых роз. От долгого ожидания он уже начал нервно мять пальцами обёртку, ломая сочные зелёные стебли.

Он не сводил напряжённого взгляда с массивных дверей, ловя каждое отражение в зеркальных стёклах. Смартфон был до боли прижат к уху.

— Я должен ей всё рассказать, — глухо, сдерживая подступающую ярость, бросил он в трубку. — Иначе я потеряю её. Окончательно и навсегда.

Голос на другом конце провода оставался ледяным и размеренным:

— Отец просил тебя не вмешиваться. Ты нарушаешь договор.

Адам до хруста стиснул челюсти, на его скулах заиграли желваки.

— Это моя жизнь. И моя женщина.

— Ты прекрасно знаешь, что отец так не считает. Для него мы все лишь фигуры на доске.

— Мне плевать, что считает отец! — прорычал Адам, привлекая к себе случайные взгляды прохожих.

На секунду в трубке повисла тяжёлая, зловещая пауза. А затем собеседник тихо, почти с жалостью произнёс:

— Слишком поздно, Адам. Некоторые решения уже приняли за тебя. Не совершай глупостей.

Короткие гудки оборвали нить разговора. Адам медленно опустил руку с телефоном. В этот самый миг автоматические двери компании бесшумно разъехались в стороны.

На крыльцо вышла Ева.

В лучах заходящего солнца она выглядела потрясающе, но в её осанке чувствовалась глухая усталость. Адам сделал резкий шаг вперёд, преграждая ей путь.

— Ева… — его голос сорвался.

Она вздрогнула и остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену. Адам жадно всматривался в её лицо, пытаясь найти хоть каплю прежней нежности, но взгляд Евы оставался абсолютно холодным. В нём не было тепла. Не было радости. Только бесконечные, тяжёлые вопросы и глухая обида.

Несколько секунд они просто стояли посреди людского потока и молча смотрели друг на друга, разделённые пропастью недосказанности.

— Ева… — тихо, почти умоляюще произнёс он.

Она сделала несколько шагов навстречу, но остановилась на безопасном расстоянии, словно между ними была проведена невидимая черта.

— Что ты здесь делаешь, Адам? — её голос прозвучал ровно, но в нём сквозила звенящая сталь.

Адам несмело протянул ей букет:

— Жду тебя.

Ева даже не взглянула на розы. Её руки остались безжизненно висеть вдоль тела.

— Дай мне один вечер, — быстро, боясь, что она уйдёт, заговорил он. — Всего один ужин. Я всё объясню.

— Всё? — сдержанно, с горькой усмешкой переспросила Ева. — Ты исчез на восемь лет, Адам. Просто испарился. А теперь появляешься на пороге моей работы с охапкой цветов и говоришь, что готов объяснить «всё»?

— Да.

— Почему именно сейчас? — Ева сделала шаг вперёд, и её глаза сузились. — К чему такая спешка? Может, стоило дождаться совершеннолетия Миры? Куда торопиться? — Она била наотмашь, стремясь уколоть его как можно больнее, выместить всю ту изнуряющую боль, которую несла в одиночестве эти годы.

Имя дочери заставило Адама вздрогнуть. По его лицу пробежала судорога, но он упрямо выдохнул:

— Потому что только сейчас я понял, что могу потерять тебя окончательно.

— Ты потерял меня восемь лет назад, — отрезала Ева.

Эти слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их обдумать, и ударили по обоим сильнее, чем она ожидала. Воздух между ними словно стал дефицитом.

Адам сделал шаг ближе, нарушая её личные границы. От него пахло знакомым парфюмом и морозной тревогой.

— Тогда дай мне шанс хотя бы попытаться всё исправить.

Она всматривалась в его до боли знакомые черты. В его лице сейчас не было глянцевой маски — только пугающе настоящее, обнажённое чувство. Глубокая усталость под глазами, жёсткое напряжение в плечах… и страх. Настоящий, животный страх потерять её навсегда.

— И что же ты собираешься мне рассказать? — уже тише спросила она.

— Почему я тогда ушёл.

— Это я уже слышала, Адам. Твоё исчезновение сказало мне более чем достаточно.

— Нет, — качнул он головой, и в его глазах блеснула отчаянная решимость. — Ты слышала только моё вынужденное молчание. Теперь ты услышишь правду.

Ева резко отвела взгляд в сторону, не в силах выносить этот пронзительный напор. Сердце предательски заныло.

— Правда бывает запоздалой, Адам. Иногда она превращается в ненужный хлам.

— Но она всё ещё может что-то изменить, — горячо возразил он.

Она невольно усмехнулась — горько, без намёка на веселье.

— Ты всегда был уверен, что можешь всё исправить красивыми словами, — тихо произнесла она, глядя куда-то мимо него.

— Сегодня красивых слов не будет. Только факты, — пообещал Адам.

Он протянул руку ладонью вверх — не касаясь её, не принуждая, а просто предлагая выбор.

— Поужинай со мной, Ева. Всего один раз. Если после этого ты скажешь, что не хочешь меня видеть, я клянусь: я больше никогда не появлюсь в твоей жизни без твоего на то желания.

Ева долго молчала. Шум улицы словно отдалился, заглушённый стуком её собственного сердца. Она взвешивала каждый свой шаг, понимая, что ступает на тонкий лёд.

— Только ужин, — наконец глухо согласилась она. — И только чистая правда. Без недоговорок.

— Договорились.

Она крепче сжала ремешок сумочки и пошла рядом с ним к припаркованному у обочины автомобилю. Адам привычным, до автоматизма отточенным движением распахнул перед ней пассажирскую дверь — точно так же, как делал это много лет назад. И эта мимолётная забота неожиданно больно кольнула старой памятью. Внутри у Евы всё перевернулось.

Когда машина мягко тронулась с места и влилась в вечерний поток, Ева повернула голову к окну, бездумно разглядывая бегущие мимо витрины. Она даже не догадывалась, что в этот самый момент из панорамного окна верхнего этажа элитного здания корпорации VESPER за их удаляющимся автомобилем внимательно наблюдают.

Люциан стоял у окна. В его руке медленно остывал янтарный виски в тяжёлом хрустальном бокале. Смартфон, прижатый к уху, транслировал тихие помехи, прежде чем в динамике раздался глубокий мужской голос:

— Состояние ухудшается.

Люциан на секунду прикрыл глаза, его лицо оставалось непроницаемым.

— Насколько всё серьёзно?

— Врачи не дают никаких гарантий. Счёт идёт на часы.

В просторном кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Собеседник немного помедлил и напряжённо продолжил:

— Люциан, если полиция или родственники начнут копать и проведут полное расследование, могут возникнуть очень ненужные нам вопросы. Историю не удастся замять так просто.

Люциан сделал медленный глоток, смакуя обжигающий алкоголь, и с негромким стуком поставил бокал на полированный стол.

— Вопросы возникают всегда, — равнодушно отозвался он, и в его глазах блеснул холодный опасный огонёк.

— Но ответы бывают разные, — многозначительно парировал голос в трубке.

На губах Люциана появилась едва заметная, хищная усмешка. Он снова повернулся к окну, всматриваясь в сумерки мегаполиса.

— И что говорят наши специалисты?

— Они уже нашли зацепку. У объекта обнаружены признаки врождённой сосудистой патологии. Есть большая вероятность, что официальной причиной смерти назовут именно её. Естественные причины, понимаешь?

— Вероятность? — Люциан требовательно приподнял бровь.

— Очень высокая, — заверил собеседник. — Практически стопроцентная. Ниточки к нам не приведут.

Люциан несколько секунд задумчиво разглядывал собственное бледное отражение в панорамном стекле.

— Этого достаточно, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал удивительно мягко. — В таком случае всё будет выглядеть как естественное развитие событий.

— Так оно и должно выглядеть, — подтвердил собеседник.

В трубке повисло короткое молчание, прерываемое лишь едва слышным шуршанием медицинских приборов на том конце провода.

— Есть ещё что-нибудь, о чём мне следует знать? — осведомился Люциан.

— Нет. Всё под контролем. Остальное врачи сделают сами.

Люциан едва заметно кивнул, хотя напарник не мог его видеть:

— Хорошо.

Он завершил вызов и небрежным жестом бросил телефон на полированную поверхность стола. Ещё какое-то время он неподвижно стоял у окна, наблюдая, как на город стремительно опускается душная ночь. Затем его взгляд скользнул к лежащей на краю стола кожаной папке — той самой, которую он изучал перед прерванным собеседованием с Евой.

Он открыл её, быстро пробежал глазами несколько страниц с плотными колонками цифр и личными данными, а затем резко захлопнул. Будто окончательно убедился, что каждая деталь его плана находится именно там, где ей надлежит быть.

За окном, расколов потемневшее небо над мегаполисом, беззвучно сверкнула ослепительная молния. Лишь мгновение спустя стёкла кабинета едва заметно завибрировали от глухого, далёкого раската грома.

Люциан усмехнулся одним уголком губ, и эта улыбка больше походила на оскал хищника.

— Иногда судьбе нужно немного помочь, — тихо, почти интимно произнёс он в звенящую пустоту огромного кабинета.

И если бы в этот миг кто-то находился рядом, он ни за что не смог бы сказать наверняка: шутил этот человек или говорил со смертельной, пугающей серьёзностью.

Глава 7

Ресторан был полупустым и тихим, с приглушённым янтарным светом и едва слышной, убаюкивающей джазовой музыкой. За огромными панорамными окнами шумел и мерцал огнями дождливый ночной город, но внутри, за их угловым столиком, воздух казался густым и наэлектризованным от напряжения.

Ева почти не притронулась к ужину. Изысканные блюда на тарелке успели полностью остыть. Она сидела идеально прямо, скрестив руки на груди, и гипнотизировала Адама холодным взглядом.

— Ты обещал мне чистую правду, — напомнила она, прерывая затянувшееся молчание. — Я слушаю. Говори.

Адам долго и неотрывно смотрел в свой бокал с водой, словно пытался разглядеть на дне остатки угасающего мужества или просто собирался с силами.

— После того вечера в клубе... восемь лет назад... всё изменилось бесповоротно, — глухо начал он.

Ева слегка нахмурилась, в её памяти замелькали обрывки воспоминаний: