Дезертир

Глава 16

Наступила вибрирующая пауза, которую вдавливало в уши оглушительное биение собственного сердца. Армия замерла, глядя, как ужас, затмевавший небо, рассыпается сам в себе.

Голос Краге прорвал застывший воздух:

«Вперёд, дети шлюх! Вперёд! Кромсайте этих тварей! Выпотрошите их всех! К чёртовой матери! За Меридион!»

Это был не благородный призыв. Это был зов мясника к загнанной скотине. Но он сработал. Потому что за ним стояла дикая, неоспоримая правда: враг бежит.

Гвардейцы, лучники, оставшиеся в живых рыцари — все, кто секунду назад стоял в оцепенении, — инстинктивно рванулись в ту сторону, куда указывал его клинок. Сначала десяток, потом сотня. Крик подхватили. Нестройный, хриплый, дикий рёв облегчения и мести вырвался из тысячи глоток. Это уже была не армия. Это была стихия, обращённая вспять.

И демоны побежали.

Они поняли одно: источник их силы исчез, их повелителя нет, а эти смертные, которых они считали добычей, их не боялись. Они бросились врассыпную, топча друг друга, отбрасывая оружие. Их строй рассыпался в клочья, превратившись в лёгкую мишень.

Это было избиение. Добивание. Неудержимый поток стали и ярости, который Краге, сам того не планируя, запустил одним вовремя брошенным криком.

Победа, казавшаяся невозможной, стала фактом.

На противоположном холме, высоко над дымящимся полем боя, там, где запах крови и серы не долетал, а доносился лишь приглушённый, как морской прибой, рёв победителей, стояли четверо.

Трое — в серых, пыльных от быстрого перехода плащах, сливающихся с камнями.

Четвёртый стоял чуть впереди. Его плащ был чуть темнее, без единого украшения, но покрой выдавал не просто качество, а аскетичную, дорогую практичность. Лицо, бледное и вытянутое, с тонкими, плотно сжатыми губами и глубоко посаженными глазами цвета зимнего неба, было лишено возраста — на нём читались только воля и бездна холодного интеллекта. Генеральный Прокуратор Ордена Псов Господних.

Его взгляд рассекал картину битвы, вычленяя детали. Он видел, как пал последний из его шестерых Псов, вонзив клинок в сущность Астарота и создав ту самую, решающую помеху. Видел отчаянный жест архимага и его круга. Его внимание скользнуло к тому месту, где ещё несколько минут назад трещал по швам левый фланг. Туда, где человек, называющий себя бароном Хальвегеном, инстинктивно, с криком мясника, сплотил дрогнувших солдат и повёл их в контратаку. Туда, где его маг, жертвуя собой, встал щитом между принцем и лордом демонов. Туда, где их оруженосец с рябиновым посохом рубился в самой гуще, с холодной, нечеловеческой эффективностью солдата, знающего, что отступать некуда.

«Цели отлично проявили себя в битве с прорывом демонов», — пронеслось в его сознании, беззвучно и чётко, как запись в отчёте. Факты складывались в новую, неудобную картину.

Орден действовал на основе донесений: беглый опасный преступник Краге, возможно, вступивший в сговор с силами тьмы после инцидента в Горле Демона. Его спутники — подозрительные личности с признаками магического вмешательства и скрытой силы.

Устранение было логичным, превентивным шагом по очищению угрозы. Но реальность, развернувшаяся на его глазах, кричала об обратном. Цели отлично проявили себя в бою с прорывом демонов. Не как скрывающиеся еретики. Как решительная, жестокая, но действенная сила. Решение об их устранении было ошибкой. Орден чуть не нанёс удар по союзнику.

Эти трое не просто сражались. Они решали. Они ломали ход боя на критических участках. Они вели себя не как скрывающиеся еретики или шпионы, а как... герои. Пусть и грязные, отчаянные, стихийные. Они били в ту же тень, что и Орден. И делали это смертельно эффективно.

Медленно, почти незаметно, Прокуратор поднял руку. Небольшой, скупой жест. Трое теней рядом с ним замерли, обратились к нему всем своим существом.

— Отозвать приказ на устранение, — его голос был тихим, сухим и абсолютно неоспоримым, как скрип пера на пергаменте. — Цель переквалифицирована.

Никаких вопросов. Лишь едва уловимые кивки. Тени отступили вглубь скал, растворившись в наступающих сумерках ещё до того, как он опустил руку.

Прокуратор в последний раз бросил взгляд на поле, где люди праздновали победу, оплакивали павших и несли на щите принца, а рядом с ним — измождённого мага и хрипящего от натуги «барона».

Я раскалывал черепа. Но это не были чужие черепа. Это были знакомые лбы, покрытые шрамами от учений в легионе. Соотечественники. Солдаты почти такого же Легиона, в котором я был пушечным мясом. В их жёлтых, выпученных от паники глазах я видел то же, что было и в моих, когда мы бежали под стенами замка — животный ужас и слепое повиновение. Я убивал себя. Себя вчерашнего. Себя, который не прыгнул бы в ров, а стоял бы здесь, на их месте, и его череп тоже раскалывал бы какой-нибудь «герой».

От этого тошнило. Тошнило по-настоящему. Желчь подкатывала к горлу, смешиваясь со вкусом их крови на моих губах. Каждый хруст был плевком в моё прошлое. Каждый падающий демон — отражением моего возможного конца. Я делал это с отвращением предателя, который выживает.

И рядом был Краге.

— Клин! Держи клин, сволочи! — его голос, хриплый от дыма, резал воздух рядом с моим ухом, как бич. — Ты, в красном! Закрывай правый фланг, или я тебе кишки на уши намотаю!— Щиты вперёд, если они у вас ещё есть! Не даём им развернуться!— Мелхер! (Он впервые использовал моё фальшивое имя прямо в бою). Со мной! Бьём по знаменосцу! Видишь? Рядом с тем, у кого рог на шлеме!

Он не просто рубился. Он командовал. Сотня — это не лавина. Это инструмент. И Краге, старый атаман, инстинктивно знал, как надавить, куда ударить, чтобы этот инструмент не сломался и кромсал дальше. Его команды были грубыми, мгновенными и безошибочными. Он видел поле. Видел, где наш импровизированный строй вот-вот треснет под напором более крупных, ещё не паникующих демонов.

Они были тут. Те, кто не побежал. Бежево-коричневые берсерки. Их удары тяжёлыми секирами сбивали с ног наших рыцарей. Длиннорукие охотники с копьями, которые выискивали щели в нашей сбившейся массе.

Один такой, ростом с медведя, прорвался ко мне, отшвырнув двух наших копейщиков. Его секира свистнула, целясь в меня. Инстинкт заставил меня не отскакивать, а нырнуть навстречу, под лезвие. Я оказался так близко, что чувствовал запах его обгоревшей плоти и серы. Вехоход был бесполезен вблизи. Но у меня была вторая рука. Она сама выхватила из ножен кинжал и всадила его демону под ребро.

Демон взревел, его лапа ударила меня в грудь. Мир на миг потемнел, воздух вырвался из лёгких со свистом. Я отлетел, ударился спиной о чью-то спину и едва удержался на ногах.

— На землю! — заорал Краге, и его топор просвистел над моей головой, врезаясь в горло берсерка, который уже заносил секиру для добивающего удара. — Вставай, герой! Не время умирать!

Охотник с копьём методично, как мясник, пробивал наших, увязших в толпе. Я позволил нашей толпе, ведомой криками Краге, оттеснить его, заставить развернуться. И когда тот на миг открыл бок, я ударил. Меч впился демону в плечо, заставив вздрогнуть. Этого мгновения хватило, чтобы один из наших рыцарей вогнал ему меч в спину.

Это была грязная, коллективная работа по убийству тех, кто сильнее тебя в одиночку. Работа, в которой я был просто выживающим.

Наш окровавленный клин под рёв Краге полз вперёд. Каждый шаг мы выдирали клещами, упираясь плечами в спины впередистоящих, подсекая ноги, заваливая телами прорехи. Демонов, которые решили стоять насмерть, становилось всё меньше. Их яростный рёв стихал, переходя в хриплое предсмертное шипение. Мы перешагивали через горы трупов — и своих, и чужих.

И тогда открылась топь.

Кровавая Трясина. Мертвенное, застойное пространство, где вода была цвета запёкшейся крови и старой ржавчины. Она не отражала свет — она поглощала его, как чёрная бархатная ткань, усыпанная гниющими кувшинками. Пузыри газа, поднимаясь со дна, лопались с тихими, похотливыми звуками, выпуская запах сероводорода и разложения. Это было не препятствие. Это была граница. Тупик. Сюда, в эту гниющую чашу, мы и загнали последних демонов.

Им отступать было некуда. Сзади — мы. По бокам — зыбкая, затягивающая жижа. Впереди — только болото, уходящее в туманную даль. Они сбились на последнем клочке твёрдой земли, жалкой косе у самой кромки воды.

— Стой! — рявкнул Краге, и его голос, охрипший до металла, прорезал гул битвы. — Сомкнуть строй! Копья вперёд, щиты на землю! Живой стеной, сукины дети!

Сотня — те, кто уцелел, — перестала быть толпой. Рыцари сбились в плотную фалангу, пригнув щиты, выставив вперёд лес обломанных копий и алебард. Те, у кого не было щитов, встали на колени позади, создав второй ярус. Мы стали стеной. Уродливой, израненной, но стеной.

И тут, словно в ответ на этот призыв, с флангов донесся собранный и чёткий крик.

— Стрелять по команде!

На невысокий холмик позади нас поднялись лучники. Четыре десятка из сопровождения принца. Они шли нестройно, некоторые ранены, но в их руках были боевые луки, и в колчанах были стрелы.

— Дистанция! — скомандовал сержант. — Залп! Пли!

Воздух взвыл. Сорок стрел взмыли в серое небо, слились в чёрное облако на вершине траектории и обрушились вниз, в гущу демонов, прижатых к болоту. Стрелы впивались в спины, шеи, незащищённые места с тихим, страшным звуком: тхк-тхк-тхк. Десяток тварей рухнули, не издав звука. Ещё столько же завыли, захромали, упали на колени.

— Перезарядка! Второй залп, готовьсь! — голос сержанта был спокоен, как будто он на учениях.

А из центра демонической давки, сквозь панику и трупы, двинулся Повелитель на Кошмаре. Его доспехи были иссечены, плащ разорван. Его тварь, скакун-кошмар, хрипела, идя по телам своих же павших воинов. Он смотрел на строй, на лучников, и в его позе читалось ледяная, безнадёжная решимость. Он был ослаблен. Без Астарота его сила таяла.

— Цель – всадник! Второй залп! Пли!

Стрелы полетели плотнее, прицельнее. Они ударяли в него, как град, и с глухим стуком отскакивали, застревали между пластин. Одна стрела впилась в шею его кошмара, другая – в бедро. Тварь взвилась на дыбы с оглушительным рёвом. Повелителя тряхнуло в седле, но он удержался.

И тогда, в полном, безумном отчаянии, видя, как его последних воинов крошат стрелами, он принял решение. Он рванул поводья, вонзил шпоры в бока своего истекающего кровью скакуна и бросился на нас. Один. Против стены и стрел. Последний бросок обречённого командира, решившего умереть, но забрать с собой хоть одну жизнь врага.

— Залп! В упор! — закричал сержант, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

Третий залп ударил ему практически в грудь. Стрелы вонзились в нагрудник, в шлем, в плечи. Кошмар, получив ещё несколько ран, захрипел. Он был уже в двадцати шагах. Пятнадцати.

— Копья! Держать! — заорал Краге, и его собственное тело упёрлось в спину впередистоящего.

Я видел его глаза через щель в шлеме. Резко раздался звук, от которого сжались зубы, – хруст ломающейся берцовой кости. Кошмар, не прекращая инерции, рухнул вперёд, сложившись, как подкошенный, и вышвырнув повелителя из седла. Демон кувыркнулся в воздухе и грузно шлёпнулся на землю в пяти шагах от наших дрожащих копий. Он поднялся на одно колено.

Сбоку метнулся Краге. Его меч блеснул, описав короткую, беспощадную дугу. Удар пришёлся в сгиб колена, в сухожилие. Я был уже рядом. Подскочил к нему сбоку, туда, где несколько стрел впились в щель между пластинами доспеха, я всадил лезвие кинжала. Глубже. Провернул. Он замер стоя на коленях, и медленно, почти аккуратно, повалился набок.

И тогда из-под груды чёрного металла выползла видимая только мне частица. Она зависла в воздухе, пульсируя.

Частица не полетела ко мне – её притянуло. К тому, что уже звенело внутри в ответ. Она коснулась ладони – и влилась. Ледяная волна, затем тяжесть, оседающая в самой глубине, рядом с другими осколками.

Я стоял над поверженным врагом, утыканным стрелами. Мы не победили его в честном бою. А я лишь нанёс последний удар по поверженному зверю.

Краге вытер лезвие меча о плащ, его взгляд скользнул по мне, по трупу, по полю.

— Молодец, — хрипло бросил он.

Тишина после последнего хрипа Повелителя продержалась ровно три секунды. Потом её разорвал звук, которого я не слышал, кажется, никогда. Звуковая лавина поднялась из сотни глоток и обрушилась на поле, сметая остатки ужаса и усталости.

— У-у-у-ра-а-а-а!

— Убил! Тварь преисподней убил!

— Мы победили! ПОБЕДИЛИ!

Строй рассыпался в радостном, диком, первобытном хаосе. Усталые, окровавленные, едва стоящие на ногах люди бросали оружие, хватались за головы, обнимались, хлопали друг друга по спинам, рыдали и смеялись одновременно. Они выжили. И в центре этого взрыва эмоций был он. Краге. Он стоял, тяжело опираясь на меч, пытаясь что-то прокричать, призвать к порядку. Но его никто не слушал. Первым к нему рванулся молодой рыцарь с обожжённым лицом, затем ещё двое ветеранов. Они не стали слушать. Они просто подхватили его на руки — грубо, с силой, с тем самым мужским, брутальным восторгом, что не знает слов.

— Командир! Нашего командира!

— Давай его сюда! Качай!

Краге отчаянно ругался, пытаясь вырваться, но его голос тонул в общем рёве. Его подняли высоко над толпой на могучих руках. И тогда началось то, что я слышал только в старых солдатских балладах.

Они стали подбрасывать его. Вверх, на вытянутых руках, несмотря на внушительный вес в доспехах. Раз. Два.

— Кристоф! Кристоф! Кристоф!

С каждым подбрасыванием имя выкрикивалось хором, сливаясь в единый, мощный ритм. Его тело, тяжёлое от доспехов и усталости, взлетало в серое небо и снова падало в море рук. Его лицо, сначала искажённое негодованием, постепенно смягчилось. Гнев ушёл, сменившись странной, почти растерянной усталостью, а потом — смиренной, горькой усмешкой. Он перестал сопротивляться. Просто смотрел в небо, когда взлетал, и на ликующие лица, когда падал.

Он был их героем. Бароном Хальвегеном. Тем, кто своим криком повернул бегущих. Тот, кто командовал в самой гуще ада. Тот, кто оказался рядом с тем, кто добил Повелителя.

Я стоял в стороне и наблюдал. Внутренний холод, оставленный новой частицей, контрастировал с этой бушующей вокруг теплотой жизни. Они праздновали победу. А я чувствовал только тяжесть. Тяжесть трёх демонов в своей груди. Тяжесть знания, что эта победа — лишь передышка.

Чей-то сильный хлопок по плечу заставил меня вздрогнуть. Это был седой лучник с перевязанной рукой. Его лицо сияло.

— А ты, парень, — он ткнул пальцем в мою грудь, — молодец! Мы видели, как ты его добил! Без тебя — он бы мог до нас добраться!

Кто-то сунул мне в руку походную флягу. Я отпил — внутри было крепкое бренди. Оно обожгло горло, и на миг этот жар почти растопил внутренний лёд.

Я видел, как Краге, наконец опущенный на землю, вытирал с лица грязь. Его взгляд нашёл меня сквозь толпу. Он медленно, почти незаметно кивнул. Кивок, полный усталого понимания. Видишь, во что мы ввязались?

Затем он снова окунулся в толпу, отвечая на хлопки и крики, уже играя роль, которая от него теперь требовалась — роль народного командира, героя часа.

Спустя час капитан Гордрим нашёл меня.

— Оруженосец. Выручи. Все, кто мог командовать, — ранены или при деле. А работа есть. — Он указал подбородком на три десятка солдат у опушки. — Тридцать человек, из них десять лучников. Возьмёшь их и организуешь патрулирование периметра. Вон от тех скал и до этого перелеска?

В его тоне не было приказа. Была необходимость, адресованная тому, кто, как он видел, мог с ней справиться.

— Возьму. Нет проблем.

— Раздели на тройки: два бойца, лучник. Патрулируйте ваш сектор. Всю отползающую нечисть — добивайте, если найдете. К закату вас сменит сержант Ялин со своими бойцами.

— Понял, сделаю.

Три десятка уставших, но готовых солдат смотрели на меня, ожидая, кто их поведёт.

— Внимание! — сказал я. — Разбиваемся на тройки. Первая тройка начинает от скал, последняя заканчивает у перелеска. Остальные — равномерно между ними, закрывая весь фронт. Ваша задача — патрулировать свой участок. Не вступать в бой, если не уверены в силе. Сигнал тревоги — три коротких свиста.

Время до вечера потянулось в напряжённой, звенящей тишине. Я вёл коня шагом вдоль всей нашей растянутой линии. Останавливался у каждой тройки, слушал короткий доклад: «Тихо», «Никого нет», «Только ветер». Нигде не было ни движения, ни следов, ни намёка на угрозу.

Когда солнце превратилось в багровый полукруг, появился сержант Ялин с отрядом, и мы двинулись в лагерь.