Крион. История о великой любви, способной переписать реальность и строить миры

Глава «спасительная встреча»

Смена начиналась в восемь. Арман пришёл в реакторный зал за десять минут до начала – привычка, въевшаяся за годы работы с Кантором. Старый инженер учил: «Лучше подождать реактор, чем реактор будет ждать тебя».

Но Кантора больше не было. Гул турбин заполнял пространство – ровный, тяжёлый, вечный. Сердце Криона билось, не замечая, что того, кто чинил его полвека, больше нет. Арман подошёл к пульту, пробежал взглядом по показаниям. Четвёртый контур – зелёный. Давление в активной зоне – стабильно. Температура теплоносителя – в норме.

Всё было обычно. Слишком обычно.

– Грубер? – позвал он, оглядывая зал.

Тишина. Только гул машин. Арман нахмурился. Грубер должен был передать смену. Это не обсуждалось. Даже если ты умираешь – ты находишь способ сказать сменщику, где и на что обратить внимание. Так учил Кантор. Так было всегда.

Он подошёл к радиофону, нажал вызов.

Раз. Два. Три.

– Грубер, ответь.

Четвёртый. Пятый.

На шестом в динамике что-то зашуршало, потом раздался голос – глухой, сдавленный, с характерной хрипотцой человека, которого только что выдернули из тяжёлого сна. Или из ещё более тяжёлого забытья.

– Арман… – голос Грубера плыл, цеплялся за слова, как утопающий за соломинку. – Я… пока не могу. К чёрту реактор. Там нормально всё.

Арман сжал трубку. Внутри что-то ёкнуло – не гнев, нет. Что-то другое. Понимание? Бессилие?

– Ты нарушаешь все протоколы, Грубер. – сказал он ровно. – Послушай. Если ты уйдёшь в запой, легче не станет. Может, тебе поговорить с кем-нибудь? Я тебя понимаю, но наша работа…

– Делай свои обязанности, парень! – Грубер перебил его так резко, что динамик хрипнул. – А не учи меня. Когда потеряешь жену… и друга – тогда поговорим.

Щелчок. Связь прервалась.

Арман постоял секунду, глядя на замолчавший динамик. Жены у него не было. А друга… Друга он только что потерял. Кантор был не просто наставником. Он был тем, кто поверил в него, когда он сам в себя не верил. Кто таскал его по этим лестницам, учил чувствовать реактор не только приборами. Кто в последний раз, перед смертью, сказал: «Ты справишься, мальчик».

Справился ли?

Арман тряхнул головой, отгоняя мысли. Работа. Надо работать.

Он подошёл к пульту, вгляделся в показания. Цифры были зелёными, но что-то в них было не так. Не сразу, не явно – на уровне ощущения, которое Кантор называл «инженерным нутром».

Он прогнал диагностику. Потом ещё раз. И ещё.

Вот оно.

Утечка. Не в основном контуре, не в активной зоне – в одной из питающих сетей. Энергия утекала туда, куда не должна была. Процент, может, два от общей мощности – в масштабах Криона ощутимо.

Арман открыл схему. Линия шла куда-то на верхние уровни, в тот самый сектор, где они с Кантором лазили несколько дней назад. Там, где старый инженер оступился.

Та же лестница. То же место. Арман сглотнул. Сунул в сумку инструменты: магнитометры, ЭМИ-детектор, пару запасных плат, фонарь. Помедлил секунду, глядя на лифт-платформу. Потом решительно направился к лестнице.

Если утечка там, где он думает – надо лезть по стене, проверять каждый узел вручную.

Мимо проплывали уровни, ярусы, технические площадки. Где-то внизу остался реактор, его ровное дыхание. Где-то вверху ждала та самая лестница.

Арман остановился на полпути, перевёл дух. Посмотрел вниз. Чёрная бездна «Лона» уходила в сизую мглу, подсвеченную редкими огнями далёких уровней. Красиво. Страшно. Очень страшно.

Он полез дальше.

Вот она. Та самая площадка. Тот самый пролёт. Арман ступил на металлический настил и замер.

Здесь это случилось. Здесь Кантор поскользнулся. Здесь его тело пролетело мимо Армана – вниз, в темноту, в никуда.

Он тряхнул головой. Работа. Утечка была где-то здесь. Вереницы толстых кабелей, покрытых чёрным криогелем, тянулись вдоль стены, уходили вверх, вниз, в стороны. Артерии энергоснабжения их маленькой цивилизации. Где-то в этом сплетении таилась проблема.

Арман снял с плеча сумку, положил на ровную площадку. Достал ЭМИ-детектор, включил. Прибор загудел, замигал огоньками.

И в этот момент сумка дрогнула.

Он не успел среагировать. Приборы внутри, под тяжестью собственного веса, сместились, перераспределились, тяжёлый магнитометр перевесил. Сумка наклонилась, скользнула по краю площадки и упала.

Арман смотрел, как она летит вниз. Метр. Два. Потом – чудо – она упала за ледяной выступ метрах в двух с половиной ниже и замерла, покачиваясь в десяти сантиметрах от края.

А за краем – пустота. Метров сорок, а то и пятьдесят до следующего уровня. Арман выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле. В сумке были бесценные приборы. Не заменить. Он посмотрел вниз, на сумку. Потом на лестницу. Потом на перила. Решения не было.

Арман аккуратно протиснулся между металлическими перилами и стеной. Нащупал ногой выступ. Ещё один. Ещё.

Сумка была рядом. Метр, может, полтора. Он потянулся.

И в этот момент металлическая перекладина, за которую он держался, – то ли оторвалась от крепления, то ли вообще никогда не была приварена как следует, – выскользнула из его руки.

Арман сорвался вниз. Секунда полёта – вечность. Сердце ушло в пятки. Мир кувыркнулся. И вдруг – резкая, обжигающая боль в пальцах. Он успел ухватиться за ледяной край выступа. За камень. За жизнь.

Он висел. Одна рука держала его над пропастью. Вторая – он даже не заметил когда – вцепилась в сумку. Он держал сумку. И висел. Арман попробовал подтянуться. Лёд был скользким. Пальцы немели. Стена – отвесная, гладкая, без единой зацепки. Над ним, в трёх метрах, спасительный настил. Там были перила, там была жизнь. Но туда не допрыгнуть. Не дотянуться. Не доползти.

Он замер, пытаясь унять дыхание. Сердце колотилось где-то в ушах. Мысли путались, натыкались друг на друга, рассыпались.

Рация! Рация осталась наверху.

– Чёрт… – выдохнул он.

Он закричал.

– Ау! Есть кто? Э-э-эй!

Эхо заметалось между стенами пещеры, умножилось, ослабло и растаяло в гуле реактора. Никто не ответил. Арман закрыл глаза. Горечь подступила к горлу – солёная, тягучая, невыносимая. Глупо. Как же глупо. Спасал приборы – и угробил себя. Он висел на одной руке, сжимая в другой сумку, и понимал: выхода нет. Кричать бесполезно. Здесь никто не ходит. Слёзы выступили на глазах. Не от страха – от обиды. Вот так – из-за дурацкой сумки, из-за дурацкой перекладины, из-за дурацкой случайности. Он ещё раз крикнул. В отчаянии, в бессилии, в последней надежде.

– Ау! Помогите! Чёрт!

Ни души.

И вдруг – шаги. Сначала Арман подумал, что ему показалось. Гул реактора, скрежет льда, собственное дыхание – всё смешалось в один сплошной шум. Но нет. Шаги были. Чёткие, ритмичные, приближающиеся. Кто-то шёл по настилу. Арман поднял голову. Между металлическими перекладинами перил мелькнул силуэт. Не техник – в комбинезоне. Другой. Странный. Одет не так, как носят на Крионе – ткань другая, покрой чужой, будто из другой эпохи.

Силуэт приблизился, навис над ним. Арман увидел лицо. Молодой парень. Совсем молодой. Но взгляд… Взгляд был старше. Намного старше. На правой половине лица – татуировка. Стилизованные языки пламени, тянущиеся от скулы к виску, к брови, к волосам. Грубая, самодельная, но в ней чувствовалась сила. Парень посмотрел на Армана. На сумку. На ледяной выступ, за который тот держался дрожащей рукой. Потом перевёл взгляд обратно на Армана и спросил совершенно будничным тоном:

– Развлекаешься здесь?

Арман не знал, смеяться ему или плакать. Выдохнул – и улыбнулся. Горько, обречённо, но улыбнулся.

– Ага. Сумка с инструментами упала. Пытался достать. Глупо вышло…

Парень улыбнулся в ответ – одной стороной лица, той, где не было татуировки. Улыбка была странной – насмешливой и тёплой одновременно.

– Тебе помочь, или сам справишься?

– Нужна помощь, – выдохнул Арман без капли стеснения.

– Ладно. Кидай сумку.

Парень припал к настилу, просунул руку между перекладинами. Арман на мгновение замер, прикидывая траекторию. Потом, собрав остатки сил, подбросил сумку вверх.

Она взлетела тяжело, нехотя. Парень поймал её ловко, без лишних движений, поставил рядом с собой.

– Теперь прыгай сам.

Арман посмотрел вверх. Три метра. Почти три метра вертикальной стены. А над ним – худенький парень, который весит в раза полтора раза меньше. Выдержит ли?

Выбора не было. Он собрался. На мгновение закрыл глаза. Потом, что было силы, оттолкнулся от выступа. Секунда полёта – вечность. Ветер в лицо. Рывок вверх. И вдруг – его ладонь встретилась с другой ладонью. Крепкая, сухая хватка. Пальцы сомкнулись на запястье.

Парень дёрнул. Арман подтянулся, ухватился за спасительный металл настила, перевалился через край и рухнул на пол, тяжело дыша.

Он лежал, глядя в потолок, и не мог поверить. Лёгкие горели. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

– Ты как? – голос парня был спокойным, будто ничего особенного не случилось.

Арман повернул голову. Парень стоял рядом, опершись о перила, и смотрел на него с лёгкой, чуть насмешливой улыбкой.

– Жить буду, – выдохнул Арман.

Он сел, прислонился спиной к стене. Посмотрел на своего спасителя. Татуировка на лице горела в тусклом свете аварийных ламп. Огонь. Языки пламени. Дерзкий, смелый взгляд.

– Спасибо тебе, – сказал Арман. – Если бы не ты…

– Не за что. – Парень пожал плечами. – Спас тебя, чтобы ты спасал нас.

Арман нахмурился.

– Что?

Парень посмотрел на него в упор. Взгляд его был странным – взрослым, серьёзным, чуть усталым.

– Ты ведь Арман. Инженер реактора.

– Откуда ты…

– Просто знаю. – Парень усмехнулся.

– Кто ты?

Парень помолчал. Посмотрел куда-то вдаль, в едва освещённую огнями темноту пещеры. Там, в глубине, гудели машины, текла по трубам тёплая вода, жил своей жизнью Крион.

– Йоник.

Имя упало в тишину, как камень в воду. Йоник. Имя кольнуло – знакомое, как из старого сна. Из тех, где огонь не жжёт, а греет. Арман моргнул: откуда?

– Кто ты, Йоник? – переспросил Арман. – Откуда ты?

Парень снова улыбнулся – той же странной, односторонней улыбкой.

– Хранитель касты Огня. Спартанец подлёдного мира.

Арман смотрел на него. На эту татуировку. На этот взгляд. На эту уверенность, которая не покупается – вырастает изнутри. И чувствовал: этот парень ему нравится. Не как спаситель – как человек.

Йоник махнул рукой:

– Пойдём!

– Куда?

Он ничего не ответил. Только сделал приглашающий жест – рукой, мол, иди за мной, узнаешь. И пошёл вперёд по настилу, не оглядываясь.

Арман поднялся. Подхватил сумку. Ноги всё ещё дрожали, но внутри разгоралось странное, тёплое чувство. Он не знал, кто этот парень. Не знал, откуда он взялся. Не знал, куда ведёт.

Но знал одно: сейчас он жив только благодаря ему. И он пошёл за ним.

Они шли молча. Неторопливо. Мимо проплывали тени, огни, звуки. Где-то внизу гудел реактор. Где-то вверху мерцали звёзды, которых никто никогда не видел. А рядом шагал парень с татуировкой огня на лице – спартанец, хранитель, спаситель.

Арман всё ещё не верил в своё спасение. Но верил в то, что этот день изменил что-то важное. Они шли в темноту. И в этой темноте зажигался свет.

***

Глава «пещера правды»

Они подошли к стене, где за слоем труб, плотных мотков кабелей линий электропередач и радиоканалов виднелась черная плотная ткань.

– Что это? Ты живешь здесь?

Йоник ничего не ответил. Он ловко отодвинул чёрную, промасленную завесу. За ней оказался не дверной проем – тяжелый люк, похожий на крышку сейфа, плотно врезанный в стену из ледяных блоков. Йоник припал к нему ухом, прислушался, потом быстро, без лишних движений, откинул массивную задвижку.

– За мной, – шепнул он и скользнул внутрь.

Арман, скрючившись, последовал за ним. Воздух внутри был неподвижным, спертым, пах озоном от старой проводки, пылью и… одиночеством.

Йоник включил тусклый свет – самодельную лампу, собранную из старых плат и светодиодов.

– Добро пожаловать в мой склеп, – беззлобно усмехнулся он, протискиваясь внутрь. – Не обращая внимания на обстановку. Спартанцам не важен комфорт.

Арман моргнул, прогоняя оцепенение.

– Спартанцы? – переспросил он, чувствуя, что это слово отзывается где-то внутри смутным, забытым эхом.

– Древние были такие, на Земле, – Йоник говорил об этом буднично. – Воины. Жили жестко. Если трус – выкидывали со скалы. Если воин – терпел любую боль. – Он усмехнулся, проведя пальцем по собственноручно сделанной татуировке на лице. Языки огня рисунка были нанесены недавно. – У нас тут скал нет, только лёд. Но боль – она везде одинаковая.

Арман смотрел на этого парня и вдруг поймал себя на странном, щемящем чувстве. В этом взгляде, в этой манере говорить, в этом упрямстве было что-то невероятно знакомое. Что-то, что Арман смутно помнил в себе самом – до того, как очнулся в лазарете с пустой головой и чужим прошлым.

«Я был таким? – подумал он. – Таким же… безумным? Упрямым?»

– Нравится? – Йоник перехватил его взгляд на татуировке. – Могу и тебе набить.

Арман невольно улыбнулся. Улыбка вышла усталой, но теплой.

– Успеется, – сказал он. – Показывай, что хотел.

Жилье Йоника было пещерой. Другого слова не подобрать. Высота – чуть больше роста Армана, площадь – сравнима с его служебным туалетом. Слепая кишка в теле реакторных коммуникаций. Арман осмотрелся. Ледяной стол, ледяная табуретка, покрытые тёмным, пузырящимся криогелем. Полка-стеллаж, набитая книгами с рассыпающимися корешками и приборами, которым место в музее техники. Над трубами теплотрассы – настил из обрезков панелей, заваленный одеялами. Нора затравленного зверя, превращённая в лабораторию еретика.

Но взгляд Армана привлекло другое. В углу, на самодельном столике, стояло несколько устройств, явно собранных вручную. Одно напоминало примитивный радиоприемник, другое – частотный сканер с торчащими проводами. А рядом – старая, потрепанная книга в кожаном переплете.

– Видишь? – Йоник перехватил его взгляд. – Это я называю «связь с прошлым». Там, на Земле, людей, которые умели взламывать коды и пробираться туда, куда не пускают, называли хакерами. – Он произнес это слово с явным удовольствием. – Хакеры. Звучит, правда? Я хочу стать таким же. Взломать систему Кассиана. Залезть в его бастион и вытащить оттуда все, что он прячет.

– И что же он прячет? – тихо спросил Арман.

– Правду. И моего отца.

Йоник включил старый карбоновый отопитель. Спираль заалела, и волна сухого, скупого тепла ударила в лицо.

– Не сауна, но жить можно, – сказал Йоник, усаживаясь на табурет. – Сплю в трёх одеялах, пью много тёплого. Главное – не превышать три киловатт-часа в сутки. Больше – заметят.

– Сколько ты живешь здесь, Йоник?

– Восемь циклов почти, – ответил тот, и в голосе впервые мелькнула тень усталости. – Немногим менее трех лет по-земному. С тех пор как за отцом пришли.

– Почему это случилось?

Йоник посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.

– Это был ПОЗОР. Параноидальное ОколоЗемное Острое Расстройство. Одна из немногих причин, почему Управитель и его прихвостни могут забрать ученого.

Воспоминание ударило Армана, как обухом по голове.

Ледяной парк. Крики. Двое в серой униформе тащили бородатого человека в разорванном лабораторном халате. Тот вопил: «Проверьте сами! Мы на Земле! Изотопный состав кислорода – идентичен! Вы не понимаете…». Его крик оборвался, когда ему заткнули рот тряпкой. Искривленное от ужаса лицо, на миг встретившееся с взглядом Армана. Потом – медленная поступь Управителя. «Это ПОЗОР. Мы им займемся. Вылечим, поставим на ноги».

Но не вылечили. С тех пор Арман не видел того человека.

– Это был твой отец? – спросил Арман тихо.

Йоник кивнул. Один раз. Коротко. По-мужски.

– Он был геологом. Изучал ледяные керны. Говорил, что изотопный состав кислорода в глубинных слоях точно совпадает с земным. До сотых долей процента. Он пытался доказать, что мы никогда не покидали Солнечную систему. Что Крион – это ложь.

– И его забрали.

– Да. А я… я спрятался. Ушел в коллекторы, потом сюда. И поклялся, что разбужу его. – Йоник посмотрел на Армана, и в его взгляде горел тот самый огонь, который Арман так хорошо знал по собственным ночным кошмарам. – Я знаю, где он. В зале «Вечный покой». Капсула 23.

– Ты хочешь…

– Я сделаю это, – перебил Йоник. Голос его был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась сталь. – Не сейчас. Через год, может, через два. Я собираю информацию, изучаю графики смен охраны, ищу лазейки в системах. Я взломаю их, Арман. Я – пират Лона. Я проберусь в бастион Кассиана и вытащу оттуда отца. А потом – и остальных. Всех, кого он заморозил за правду.

Арман слушал и чувствовал, как внутри разворачивается странное, горькое тепло. Он смотрел на этого парня – с его самодельной татуировкой, его безумными планами, его спартанской готовностью терпеть боль и холод ради цели, – и узнавал себя. Того себя, которого не помнил. Того, кто, возможно, когда-то тоже был таким. Романтиком. Неутомимым. Полным юношеского максимализма. И уже столкнувшимся с суровой реальностью.

Был ли я таким до того, как потерял память? – подумал Арман. – Или это просто… отражение?

Он не знал. Но знал другое: этот парень ему нравится. Не жалостью – уважением.

– Смотри, – Йоник резко сменил тему. Он пододвинул к Арману прибор, похожий на старый армейский компас, но с цифровым экраном. – Вот это – компас. Магнитное поле мерит.

Арман взял прибор в руки. Цифры прыгали, успокаиваясь на значении 52 микротесла.

– И что?

– А то, – Йоник подался вперед, его глаза горели. – Это точь-в-точь магнитное поле Земли. На полюсах – от 50 до 60 микротесла. Ты понимаешь? Не примерно, не похоже – а точно. Смотри.

Он резко повернулся на четверть круга. Стрелка на приборе дернулась и послушно указала туда же, куда показывала до этого.

– Видишь? – Йоник ткнул пальцем в дверь. – Там – магнитный север. А там, – он махнул в сторону своего лежака, – восток. Я проверял сотни раз.

Арман смотрел на прибор. И вдруг перестал дышать.

Не потому, что цифры что-то значили. А потому, что впервые за долгие годы его мозг, привыкший к стабильности и порядку, наткнулся на нечто, что невозможно было объяснить.

52 микротесла. Он знал эту цифру. Она была в учебниках. В справочниках. Магнитное поле Земли. 50-60 микротесла.

– Это… – голос его сорвался. Он попробовал снова: – Этого не может быть.

– Может, – тихо сказал Йоник. – Я проверял. Сто раз. Тысячу.

Арман поднял на него глаза. В них было не недоверие. Там было что-то другое. Что-то, чему нет названия на языке Криона.

– Это значит… – начал он и замолчал.

Потому что если продолжить эту фразу, рухнет всё. Йоник смотрел на него с тем странным, почти хирургическим спокойствием, с каким смотрят на человека, которому только что поставили смертельный диагноз.

– Это значит, Арман, что мы не на Крионе. Мы никогда не улетали с Земли. Мы в Антарктиде. Примерно 80 градусов южной широты, 120 восточной долготы. Глубина – метров двести. Станция «Гефест».

Тишина. Она была такой плотной, что Арман слышал, как кровь шумит в ушах. Как где-то далеко, сквозь лёд, пробивается гул вентиляции. Как тикает прибор на столе.

А потом мир поплыл. Не метафорически. Буквально.

Стены пещеры качнулись. Ледяной пол ушел из-под ног, хотя Арман сидел. Желудок сжался в ледяной ком, подкатил к горлу тошнотой. Воздух кончился – разом, будто кто-то выдернул пробку из легких.

Он попытался встать – и не смог. Тело отказало. Руки тряслись так, что он едва не выронил компас. Он вцепился в край стола мертвой хваткой, чувствуя под пальцами шершавый, холодный криогель, но это не помогало. Потому что опора была не там, где надо. Весь мир, вся его жизнь, каждая секунда его существования – всё это вдруг лишилось фундамента.

«Я не на Крионе.»

«Я никогда не был на Крионе.»

«Криона не существует.»

Мысли рвались, как гнилая ветошь. Они не складывались в связное «что это значит». Они просто кричали внутри черепной коробки, заглушая всё.

«Моя жизнь. Моя работа. Мои сны. Ева. Всё. Всё это – что? Ложь? Бред?»

– Арман.

Голос Йоника доносился откуда-то издалека, сквозь вату.

– Арман, дыши. Просто дыши.

Юноша сунул ему в руки кружку. Тёплую. Руки не слушались – вода плескалась через край, обжигая пальцы, но он даже не чувствовал боли.

Он смотрел на Йоника – на его татуировку, на его спокойные, почти взрослые глаза, – и не видел его. Он видел цифры. 52 микротесла. Маленькое число, которое только что разорвало его вселенную на клочки.

– Сколько… – голос был чужим, хриплым, не его. – Сколько ты это знаешь?

– Три года, – ответил Йоник. – Почти.

«Три года. Один. В этой норе. С этой правдой.»

– И ты… – Арман сглотнул, пытаясь прогнать ком в горле. – Ты не сошел с ума?

Йоник усмехнулся. Усмешка вышла горькой.

– Я был близко. Несколько раз. Но у меня была цель. Разбудить отца. Это держало.

Арман смотрел на него – и вдруг, сквозь пелену шока, пробилось что-то еще. Узнавание. То самое, щемящее, которое он почувствовал, когда увидел татуировку. Этот парень – такой же, как он. Такой же упрямый, такой же безумный, такой же готовый идти до конца. Только у него есть память. Есть отец, которого можно разбудить. Есть цель.

А у Армана…

«У меня есть Ева, – подумал он вдруг. – Та, что снится. Та, что зовет. Если это правда – если мы на Земле – значит, она где-то здесь. Была. Или есть.»

Мысль пришла неожиданно, но она стала якорем. Первым якорем в этом рушащемся мире.

– Теплая вода, – сказал он вдруг, глядя на кружку в своих руках. – Откуда?

– Трубы, – ответил Йоник. – Я подключился к теплотрассе. Тихо, чтоб не спалиться.

Арман кивнул. Потом, с усилием, заставил себя сделать глоток.

Вода была безвкусной. Но тепло разлилось по груди, и это помогло. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы мозг снова заработал.

– Рассказывай всё, – сказал он. Голос всё ещё дрожал, но в нём появилась та самая сталь, которая когда-то помогла ему выжить после потери памяти. – С самого начала. И называй вещи своими именами. Забудь термин «ПОЗОР». Говори «правда».