Плач богов в чертогах сирени 3 Книга трилогии " Мир спасёт любовь
— Вали́на — не просто хранитель. Она — архитектор. Она мыслит не комнатами, а слоями реальности. Разве строитель оставит несущую балку посреди зала для пиршеств? Она знает, что мы идём. Она не говорила. Но она уже действовала.
— Значит, она что-то сделала? Спрятала?
Дави́д кивнул, его взгляд стал отстранённым, будто он видел сам По́рог.
— Она примет меры. Это как… уборка священного инструментария перед приходом гостей. То, что должно служить защите, не должно выглядеть угрозой. Доверься. Её долг — охранять целостность. А целостность сейчас включает и хрупкие души этих людей. Она это учтёт.
Ле́о облегчённо выдохнул, немного расслабив плечи.
— Хорошо. Значит, нам нужно просто довести их. А дальше… её забота.
Дави́д положил руку ему на плечо, тяжёлую и твёрдую.
— Наша задача — провести их сквозь ночной лес страха. Её задача — встретить на пороге своего убежища. Каждый исполняет свою часть.
Слово к людям
Ле́о встал перед беженцами, чувствуя, как ветер тянет его одежду, словно пытаясь отговорить.
— Вали́на… — он замолчал, подбирая слова. — Это не город. Это направление. Как ветер, который знает, куда нести семена. Мы идём туда, потому что иначе останемся на голой земле.
А́нна, учительница музыки, не подняла глаз, но её пальцы, обычно перебирающие струны невидимой скрипки, сейчас крепко сжали край платка.
— А если ветер обманет? Если там только песок и тишина?
Дави́д вышел вперёд, голос ровный, как горный ручей.
— Когда ты в ущелье, видишь только скалы. Но если не пойдёшь — никогда не узнаешь, есть ли за ними долина.
Кто-то вздохнул. Кто-то переступил с ноги на ногу.
Ле́о добавил тихо, но так, чтобы слышали все:
— Мы не обещаем рай. Мы обещаем — идти. Вместе. Как бамбук: каждый стебель слаб, но когда они рядом — их не сломить.
Мальчик, державший мать за руку, шмыгнул носом:
— А яблоки там будут?
Ле́о взглянул на Жо́у. Тот едва заметно кивнул и, убедившись, что никто не смотрит прямо на него, достал из рюкзака яблоко. Ле́о взял его и протянул мальчику.
— Это — начало. Остальное — в пути.
Мальчик улыбнулся. И эта улыбка, маленькая и хрупкая, стала первым лучом света в их пути.
Ле́о невольно подумал: «А если Вали́на не оправдает надежд? Что тогда?» Но тут же отогнал эту мысль. Сейчас важнее оказалось не разрушать робкую надежду, а бережно нести её вперёд.
В путь
Они выступили на рассвете.
Лориэ́нс, в облике браслета на запястье Ле́о, едва заметно пульсировал теплом. Плюх тихо сидел в сумке за спиной Ле́о, подглядывая в прогрызенную дырочку, а Грон важно вышагивал, прикидываясь тенью и деловито изучая запахи нового мира. Жо́у топал рядом, стараясь держаться поближе к Ле́о и помалкивать, хотя его лапы так и чесались проверить, всё ли на месте. Дави́д шёл замыкающим, следя, чтобы никто не отстал.
За спиной оставались пустые дома, остывшие костры и тишина — но впереди, за горами, мерцал Поро́г Вали́ны.
Ле́о оглядел своих спутников:
Жо́у, который то и дело порывался что-то сказать, но ловил его взгляд и снова прикусывал язык;
Дави́да, спокойного, как скала;
«чи́стых» — усталых, но не сломленных.
Среди них он заметил:
Серге́я, который время от времени доставал компас и сверял направление, будто это был его личный ритуал уверенности;
Мари́ну, незаметно протягивающую бинт женщине с поцарапанной рукой;
Макса и Ли́зу, по-прежнему держащихся за руки, словно это был их общий щит;
старика Ива́ныча, тихо пересчитывающего спички — будто в этом простом действии заключалась вся суть выживания.
И впервые за долгое время мысль: «Мы справимся» — не казалась пустой надеждой. Она жила, дышала, как шаг, как свет, пробивающийся сквозь утренний туман.
Они шли к Вали́не и к тому, что ещё можно спасти. К тому, что стоило защищать. К тому, ради чего стоило жить.
ГЛАВА 17. У ГРАНИ́Ц ВАЛИ́НЫ
Путь к границе
Погода стояла тёплая, но в воздухе витала тревога. Шелест листьев звучал как шёпот предостережения, птичьи трели обрывались на полуноте, а далёкий вой шакала казался каким-то иным — не природным. Глядя на бегущих зверей, люди ощущали это всеми фибрами чистых душ.
Они шли медленно, часто делая привалы. Жо́у недовольно ворчал, стараясь держаться поближе к Ле́о:
— Я больше не могу бегать, как собака! Я — говорящий енот, хранитель груш и переводчик с кабаньего, а меня заставляют молчать и вилять хвостом!
В сумке Ле́о что-то нервно заворочалось, и в его сознание врезался скрипучий мысленный вопль:
«— Это невыносимо! Прятаться от этих… этих „хомо са́пиенс“, чьи страхи пахнут пережаренной картошкой и старой обидой! Я — Грон! Я видел рождение страха в глазах первозданных Йе́ти! А теперь я — тайный пассажир в старой холщовой тюрьме!»
Плюх, сидевший рядом в той же сумке, в ответ выпустил утешительное, но слегка вонючее от тесноты яйцо-образ: крошечного льва в коробке, который строит из себя невидимку. Чувство: сочувствие, смешанное с лёгкой издёвкой.
Лориэ́нс, оживший из браслета на запястье Ле́о, но оставшийся крошечным ради безопасности, хмыкнул, подключаясь к их мысленному каналу:
«— Ах, какая трогательная картина. Два пра-существа, сведённые до уровня контрабанды. Можете считать это… смиренным испытанием. Я, например, ношу его с достоинством».
«— Ты носишь его как безделушку! — мысленно зарычал Грон. — А я… я должен притворяться безмолвной кошкой! Это оскорбление всей моей гастрономической иерархии!»
— Тише ты, — прошипел Жо́у, бросая взгляд на сумку. — А то люди услышат, как у тебя в рюкзаке булькает недовольство.
— Ты и без слов отлично виляешь, — вслух продолжил Лориэ́нс, глядя на енота. — Практикуйся. Может, станешь придворным псом Вали́ны.
— Придворным?! — Жо́у подскочил, едва не сбив с ног пробегавшую мимо белку.
— Я — дракон, — холодно поправил Лориэ́нс, расправляя миниатюрные крылья.
— А ты — блестящая змейка! — парировал Жо́у.
Ле́о, наблюдая за их перепалкой и чувствуя мысленную бурю в сумке, тихо вздохнул.
Привал: секреты и обещания
Вскоре они расположились на привал под раскидистыми буками. Ле́о, заметив, что Жо́у начинает закипать, а сумка подрагивает от сдерживаемого рычания, увёл их за кусты ежевики.
Жо́у тут же встряхнулся, выпрямился на задних лапах и зашипел:
— Я не могу больше молчать! Я — голос разума в этом безумном мире! А меня заставляют изображать питомца!
Из сумки, наконец-то раскрывшейся на свободе, вылез Грон. Он отряхнулся с таким видом, будто с него стряхивали не пыль, а унижение.
«— И меня! Заставляют быть… домашним хищником! Я чую страх десятка этих людей, и все они — низкосортные, бытовые! И я должен делать вид, что сплю!»
Плюх выкатился следом, сел и выпустил яйцо-образ: льва, который пытается спрятаться за мышиной норой. Грон фыркнул на него.
Лориэ́нс, сидя на плече Ле́о, скучающе разглядывал облака:
— Голос разума? Ты больше похож на голос желудка. А твой каменный друг — на голос несварения.
— А ты — на голос высокомерия! — огрызнулся Жо́у. — Всё сверкаешь, как новогодняя игрушка, а толку?
В этот момент из-за кустов показался маленький мальчик Его́рка. Он остановился, прищурился.
— Ой, — сказал он без тени страха, указывая пальцем. — У вас тут зоопарк тайный. А сколько лет этой старой лисичке? Она серая и седая.
Жо́у, как раз пытавшийся разгрызть орех, от возмущения и испуга прикусил палец.
— Это не лисичка, а енот. И правда старый, но очень умный, — ответил Ле́о, глядя по сторонам, не идёт ли ещё кто.
Жо́у не выдержал и гавкнул, надув большой пузырь носом. Его́рка засмеялся:
— Страшненький, но смешной! А ещё я слышал, как он говорил!
Ле́о присел на корточки:
— Если ты достаточно смелый, я открою тебе тайну. Этот енот — волшебный. Но теперь это наш секрет, и ты должен его охранять. Сможешь?
Его́рка кивнул. Его лицо стало сосредоточенным, как у солдата, принимающего присягу. Он порылся в кармане своих грязных штанишек и вытащил гладкий, почти круглый камешек цвета речной гальки.
— Держи, — он сунул камешек Жо́у. Тот растерянно уставился на него.
— Зачем? Для проверки на съедобность? Неаппетитно.
— Это не еда! — возмутился мальчик. — Это самый твёрдый. Я его в ручье нашёл, он все другие стукал и не лопался. — Он посмотрел на енота своими огромными глазами. — Чтобы твой секрет был твёрдым. Как он. И не разбился.
Жо́у замолчал. Он взял камешек, повертел в лапах, потом аккуратно засунул его в ту же сумку, где лежали стратегические груши.
— Ладно, — пробурчал он, но голос его потерял всю буффона́ду. — Принимается. Теперь ты — Хранитель Твёрдого Секрета. Должность ответственная. Плачу грушами… раз в неделю.
— И дракончик — блестяшка. А этот… — его взгляд упал на Гро́на, — …какой-то каменный кот с большими зубами. Он кусается?
Все замерли. Грон ощетинился, и его крошечные саблевидные клыки обнажились в немом рыке.
«— „Кот“?! Я покажу ему „кусается“…»
Ле́о быстро шагнул вперёд, заслоняя собой мальчика и мысленно послав Гро́ну резкий приказ: «Замри!»
— Это… особая порода. Горный страж. Очень редкая. И дракон — мой… талисман. Но это тоже наш секрет, Его́рка. Большой-большой. Ты можешь и его хранить?
Лицо мальчика стало сосредоточенным. Он смотрел на Гро́на.
— А каменный кот… страж… пусть не грустит, что его не видят.
Грон замер. Жёлтые глаза-щёлки уставились на мальчика, потом на камешек. Вместо привычной тирады в сознании Ле́о возникло короткое, изумлённое молчание, а затем — мысленный шёпот, лишённый злобы:
«— Он… не боится. В его страхе нет и капли. Только… любопытство. Как странно».
Тут Лориэ́нс, решив, что его обделяют вниманием, плавно взмыл с плеча Ле́о и, сделав в воздухе крошечную, сверкающую петлю, аккуратно опустился на ладонь Его́рки. Мальчик ахнул от восторга.
— Огонь не больно? — прошептал он.
«— Только для врагов», — прозвучал в его голове бархатный, полный достоинства голос дракона. Его́рка засиял.
На пороге чудес: сомнения и откровения
Так они шли несколько дней. Люди измотались: ноги гудели, спины ныли, глаза краснели от недосыпа. Но держались — то ли из упорства, то ли из страха остановиться.
Были и недовольные:
— Куда мы идём? — бормотал один. — В какую-то Вали́ну, о которой никто не слышал.
— Может, это ловушка? — шептала женщина, кутая ребёнка в платок. — Вдруг нас ведут в ловушку?
Но большинство молча шагало вперёд, цепляясь за слабую надежду.
Когда владения Вали́ны находились уже рядом — воздух стал гуще, а деревья выше, — Дави́д решил: пора. Он собрал всех у костра, дождался, когда последние лучи заката окрасят небо в багровые тона, и начал:
— Вы думаете, мир устроен просто: земля, небо, люди. Но это не так. В нём много тайн, о которых вы слышали в сказках. Лешие, духи, драконы, волшебники — это не выдумки. Это правда.
Среди людей прокатилась волна возмущения.
— Ты нас заговариваешь! — выкрикнул Ива́ныч. — Хочешь заманить в ловушку?!
— Мы шли за тобой, а ты — колдун!
Дави́д не стал спорить. Он просто опустился на одно колено, положил ладонь на холодную землю и заговорил с ней. Не на человеческом языке. Звуки, которые он издавал, походили на шелест корней, скрип вековых сучьев, журчание подземного ключа. И земля отозвалась. Не голосом, а дрожью. Сначала лёгкой, едва заметной. Потом сильнее. Из-под его ладони, прямо сквозь твёрдую почву, пробился и распустился за секунду крошечный подснежник, его белый колокольчик дрожал на тонком стебле.
Дави́д сорвал его и протянул той самой женщине, что кричала о колдовстве.
— Вот вам сказка, — тихо сказал он. — Она хрупкая. Как память. Как доверие. Её можно раздавить одним неловким движением. Или… сохранить. Чтобы у неё был шанс зацвести снова. Мы не волшебники. Мы — садовники в саду, который забыл, как цвести. Выбирайте: раздавить цветок и вернуться в пепел. Или взять его и пойти дальше, неся этот кусочек живой правды с собой.
Женщина замерла, глядя на хрупкий белый колокольчик. Её пальцы, сжимавшие край платка, нерешительно разжались. Она не взяла цветок. Но и не оттолкнула его. Она смотрела.
И тут, будто этого мало, из-за спин взрослых выбежал вперёд Его́рка. На его плече сидел Лориэ́нс, уже не скрываясь, размером с ястреба, его чешуя переливалась в свете костра медью и лазурью.
— Он не колдун! — звонко крикнул мальчик. — А вот дракон — настоящий! И он сказал, что дальше будет ещё круче!
На мгновение воцарилась абсолютная тишина. Люди смотрели на сверкающее существо с крыльями, и их мозг отказывался верить. Потом раздался не крик, а коллективный, заворожённый вздох. Кто-то упал на колени. Женщина с ребёнком просто прижала дитя к груди, широко раскрыв глаза. Старик Ива́ныч выронил свою коробку со спичками.
Али́на, заметив, что происходит, вышла вперёд, и на её протянутой руке сидел Плюх. Утконо́с, почуяв всеобщее внимание, смущённо чихнул. И прямо над головами людей, в воздухе, вспыхнуло и лопнуло большое, сложное ментальное яйцо. Оно не пахло. Оно показало: яркую, как акварель, картинку — всех их, идущих по цветущему лугу к сияющему дереву-храму. Звук: общий смех и музыка ветра. Чувство: безопасность и дом.
Образ висел в воздухе секунду, затем растаял. Но чувство осталось — тёплый, успокаивающий ком в груди у каждого.
— Это… что было? — прошептала учительница А́нна, и её пальцы непроизвольно сложились, как будто она хотела поймать ускользающий аккорд.
— Правда, — тихо сказала Али́на, гладя Плю́ха по голове. — Он показывает то, что чувствует. Он чувствует, что там, впереди, — хорошо.
Теперь уже даже самые упрямые сомнения дали трещину. Чудо перестало быть пугающей абстракцией. Оно сверкало на плече у ребёнка, сидело на руке у девочки и говорило с ними напрямую — образами и чувствами.
И тогда Жо́у, видя, что чаша весов качнулась, пролез вперёд и произнёс свою речь:
— Слушайте сюда, люди! Я — Жо́у, говорящий енот, и я вам вот что скажу: если вы сейчас повернёте назад, то точно пропадёте. Потому что там, откуда мы пришли, уже нет ничего. Только пепел и пустота. А здесь есть шанс. Да, тут будет странно. Да, тут будут чудеса. Но чудеса — это не страшно. Страшно — когда ты один. А мы — не одни!
Он замолчал, тяжело дыша. Вокруг — молчание. Потом кто-то кашлянул. Потом женщина с ребёнком тихо спросила:
— А ты… правда говоришь?
— Я же только что говорил! — возмутился Жо́у, всплеснув лапами. — Нет, ну надо же! Дракона им показали, утконо́са говорящего, а они у енота переспрашивают!
Кто-то нервно хихикнул. Кто-то покачал головой, но уже без прежнего страха.
Там, между деревьями, мерцали огоньки — не костры, не светлячки, а что-то иное, переливающееся всеми цветами радуги. Они то вспыхивали, то гасли, словно дышали.
— Что это? — прошептал Его́рка.
Дави́д, пользуясь моментом, продолжил:
— Это Вали́на. Она встречает нас. Но прежде чем вы пойдёте дальше, я должен сказать: Вали́на — не просто место. Она — хранительница «Поро́га», последняя из рода Архите́кторов Реа́льности. Она охраняет порталы в иные измерения и мировое древо. Эта земля под её защитой. И пока вы здесь — вы в безопасности.
Люди замерли. Пожилая пара перекрестилась, учительница музыки А́нна прижала руку к груди, остальные просто смотрели, не веря глазам.
— Архите́кторы Реа́льности?.. — прошептала девушка с длинными косами. — Это… это как в сказках?
— Сказки — это эхо правды, — мягко ответил Дави́д. — Мир гораздо больше, чем вы думали. И Вали́на — лишь одна из его граней.
Люди слушали и смотрели на дракона, на утконо́са, на енота-оратора. Чудеса уже находились здесь, среди них. Значит, и всё остальное могло быть правдой.
Первый шаг в неизвестность
На следующее утро они подошли к границе.
Перед ними расстилалась долина, окутанная туманной дымкой. Деревья здесь стояли выше и толще, их кроны сплетались в сплошной зелёный шатёр. В воздухе пахло мёдом, травами и чем-то ещё — древним, как сама земля. Но теперь к этому запаху прибавилось что-то новое: лёгкий аромат цветущих лилий и металла, будто сама природа дышала магией.
— Здесь начинается другое, — тихо сказал Дави́д. — И вы должны решить: идёте ли вы дальше?
Люди переглядывались. Кто-то дрожал, кто-то сжимал кулаки, кто-то молча кивал. Старик с седыми волосами перекрестился и шагнул вперёд. Женщина с ребёнком глубоко вздохнула и последовала за ним.
Ле́о посмотрел на Жо́у, на Лориэ́нса — тот снова свернулся на запястье, но теперь его чешуя мягко светилась в предрассветных лучах, — на Его́рку и Али́ну, которые держались за руки, и произнёс:
— Мы идём.
ГЛАВА 18. ПОРО́Г И ЕГО́ СЮРПРИ́ЗЫ
Ле́о сделал шаг — и мир схлопнулся, а потом развернулся заново, с другой стороны. Это походило не на вход в комнату. Это походило на новое рождение во взрослом теле. Воздух, который секунду назад оставался прохладным, ударил в лёгкие хрустальной иглой — так чисто, что даже заломило в груди. Звуки — шелест, щебет, журчание — обрушились разом, как внезапно включённый оркестр, и Ле́о инстинктивно прикрыл уши. Земля под ногами перестала быть опорой. Она дышала, отдавая в ступни лёгкое, тёплое пульсирование, будто он стоял на живом, огромном сердце.
Он оглянулся — Жо́у и остальных не виднелось. Только переливающаяся, как мыльный пузырь, плёнка тумана, за которой копошились смутные тени их прошлого мира. Казалось, он остался один. Но стоило сделать шаг — и из туманной дымки вынырнули знакомые силуэты.
Здесь память тела сбрасывается. Здесь начинают с чистого листа. Даже если не хочешь.
Небо над долиной пылало глубоким, насыщенным оранжевым — цветом спелого ма́нго и абрикоса, заката в пустыне и расплавленного янтаря. Свет излучался самой атмосферой, обволакивая всё в тёплое, медовое сияние. Это был Оранжевый День Вали́ны. День созидания, изобилия, домашнего очага и… плодородия в самом широком, иногда пугающем смысле.
«— Кхх… — прозвучал в сознании Ле́о голос Гро́на, который, как и Плюх, теперь шёл рядом, не скрываясь (внутри сада прятаться являлось бессмысленным). — Цвет сытости. Цвет утробы. И страха — страха раствориться в этой всеобщей, безликой теплоте. Интересное сочетание».
Плюх, идущий чуть впереди, чихнул и выпустил яйцо-образ: большое, пушистое оранжевое облако, которое хочет всех обнять. Чувство оказалось двойственным: уют и лёгкая паника.
Жо́у, войдя последним, ахнул:
— Ух ты! Как в большой-большой печи! И пахнет… пахнет вареньем! И… мной, когда я проспал на солнцепёке! Но в хорошем смысле!
Лориэ́нс тихо прошептал:
— Чувствуешь? Воздух здесь… другой. Как будто сам дышит.
Жо́у принюхался, поднял морду к небу и вдруг замер.
— Яблони… — выдохнул он. — Да тут целый сад!
Вечно цветущий сад
Перед ними раскинулся яблоневый сад. Яблони цвели бело-розовым, но под этим оранжевым небом их лепестки казались позолоченными. Между деревьями, обвивая стволы, цвели насту́рции — огненные, жёлтые, оранжевые. Глаза, привыкшие к тусклым, выцветшим краскам апокалипсиса, обжигала эта ядовитая, нереальная яркость. Лепестки падали безостановочно, и это выглядело не прекрасно — это выглядело жутко, как бесконечный метаболизм, жизнь, которая не знала, как остановиться. Под ногами ковром стелилась кале́ндула, а в воздухе висел тяжёлый, дурманящий аромат цветущих апельсиновых и манговых деревьев, которых не виднелось, но запах оставался осязаем.
Идиллия вышла агрессивной. Она вышла провокационной. Сад захватил их, поглотил, как оранжевая, благоухающая пасть. Под этим тёплым, «домашним» светом любая утрата, любая внутренняя пустота кричала в сто раз громче. Сад удобрял почву души, чтобы на ней взошло то, что в ней уже заложено, — будь то семя покоя или корень невыплаканной ярости.
Грон вдруг замер, широко раздувая ноздри. Его каменная грива тихо поскрипывала.
«— Странно. Очень странно. Воздух… он вкусный. Сладковато-цветочный. Но под ним… как твёрдый орех под кремом. Чувствуешь?»
Плюх дрожал, зарывшись клювом в собственный мех. Он выпустил одно большое и странное ментальное яйцо. Оно говорило: «Не чувствую вкус… Чувствую давление. Как будто огромный камень висит в воздухе, но он не там. Он… в другом „сейчас“». И оттуда запахло горелой сталью и пустотой, в которой плачут.
Грон, с философским видом, тут же прокомментировал:
«— Ага. Точно. Страх высшего порядка. Не животный. Институциональный. Страх быть вечным. И гнев, запертый в геометрической идее. Интересное сочетание. Не съедобное, но… впечатляющее».
Ле́о увидел, как один из беженцев, мужчина с потрескавшимися губами, потянулся к яблоку, а потом вдруг зашёлся в сухом, надрывном кашле — его горло, годами сжимавшееся от страха, отказалось пропускать такую сладость. Другой — женщина, потерявшая ребёнка, — села на траву и зарыдала не от горя, а от ярости. Её рыдания звучали криком: «Как ты смеешь быть таким прекрасным, когда мой мир мёртв?!»
Сад не исцелял. Он обнажал травмы. Он служил зеркалом, которое показывало не то, что ты хочешь видеть, а то, чего ты лишился навсегда.
Встреча с хранительницей
Они осознали её присутствие, когда запах апельсиновых цветов внезапно сменился чистым, холодным ароматом белых роз и жасмина. Это был её личный акцент.
А потом между деревьями появилась она.
Вали́на шла легко. Она являлась фокусом, в котором сходились все лучи этого оранжевого мира. Её платье из листьев мерцало, но сегодня в его узоре преобладали оттенки охры, золота и тёмной зелени. Волосы струились, как поток горной реки, а в глазах отражалась сама вечность. Встретившись с ней взглядом, Ле́о на миг увидел всю цепь своих воплощений — от древнего воина до этого измождённого юноши — и понял, что для неё это одно мгновение. Это знание не возвысило его. Оно раздавило. Он был пылинкой. И она смотрела на эту пылинку с бездонным, нечеловечески мягким сожалением.
— Добро пожаловать в день изобилия, — её голос звучал как шелест спелой листвы и потрескивание дров в очаге. — Здесь всё растёт. В том числе — правда.
Дави́д склонил голову:
— Мы привели их, Вали́на. Теперь слово за тобой.
Она улыбнулась, и сад словно расцвёл ярче.
— Вы боитесь, — сказала она, глядя на людей. — И это правильно. Страх — знак того, что вы живы. Но теперь вы в безопасности. Здесь, под кронами вечных деревьев, вы найдёте то, чего так долго искали.
— Что именно? — спросил мужчина с седыми висками, тот самый, что кричал у костра.
— Себя, — просто ответила Вали́на. — И друг друга.
Первые чудеса
Она протянула руку, и с ближайшей ветки сорвалось яблоко — не жёлтое, не красное, а переливающееся всеми цветами радуги. Оно повисло в воздухе, медленно вращаясь.
— Возьмите, — сказала Вали́на, глядя на женщину с ребёнком. — Не бойтесь.
Та нерешительно протянула ладонь. Яблоко опустилось на неё — тёплое, живое. Женщина прижала его к груди и вдруг заплакала.
— Оно… оно как сердце, — прошептала она.
«— Не сердце, — мысленно прокомментировал Грон. — Инкубатор. Оно вынашивает то, что ей нужно. Посмотрим, что родится».
И правда: у женщины, всё ещё прижимавшей к груди радужный плод, из-под ногтей вдруг полезли тонкие, зелёные побеги. Не больно, но неотвратимо. Она в ужасе выронила яблоко, но ростки уже оплели её пальцы, превращая их в ветви миниатюрного деревца. Она не плакала от счастья. Она онемела, глядя на свои новые, цветущие руки, которые больше не могли сжать кулак или ударить.