Путь в Арвейн

Глава 8 Тени прошлого

"Чем за общее счастье без толку страдать — Лучше счастье кому-нибудь близкому дать"; Омар Хайам

Каменка, к которой я притулилась, почти остыла. Белый пепел оседал на едва живой уголёк. Мы с малышом всё смотрели на него в темноте ночи, и я гадала, как всё прошло и сделал ли Оли предложение.

Наверное, целый час я тихо, почти беззвучно рассказывала мышонку про горы, лес и реку за холодной стеной дома, про борочея, о котором болтали мальчишки, про Кедровый Лал, в котором я родилась. Не забыла бросить пару слов и о моём знаменитом деде Квинте, который бросил всё ради теперь уже ополоумевшей бабки, хотя в браке они прожили донельзя мало.

И много-много самых тёплых слов оставила про Олиана Вальдиса — моего лучшего и, наверное, единственного друга.

Олиан появился почти сразу после последней поездки в храм, когда в последний раз прозвучало жёсткое, сухое слово храмовника: «Пуста», — и мой мир окончательно рухнул.

Он приехал с отцом и поселился у тётки Инессы.

У его тёти много детей, целых девятеро, а мужа нет. Был когда-то — от него первые двое. Потом он умер, и остальные появились непонятно от кого. Она почти всегда была беременна. Но не бедствовала, оттого и детям было что есть и во что одеться. К тому же к тому времени старшие уже начали самостоятельную жизнь и, хоть и рано, но уехали подальше от злых языков Кедрового.

Бут помнил сестру совсем маленькой девочкой, да и то с трудом, но это не помешало ему обратиться к ней в час нужды.

В том году погибла мать Оли, и в одиночку немолодой Бут не сумел справиться с мальчиком. По его словам, ребёнок нуждался в женском тепле, и хотя Оли было уже десять, Инесса не отказала брату. Вскоре Бут купил старый дом, и весь посёлок собрался помочь его отремонтировать.

Все свободные руки были направлены на помощь соседу. Так мы вместе с другой ребятнёй помогали и доски таскать, и дом белить, и забор красить. Тогда я ещё работала наравне с Варном и Нойтой, хотя уже догадывалась, что жить как все мне осталось недолго: меня ещё не так явно ненавидели, но уже отстранили от стола, и отношения со мной постепенно холодели.

Мы быстро сдружились со странным, но общительным Олианом. Часто его горе заглушал звонкий смех, и все охотно забывали, как он попал в Кедровый Лал. Он умело уходил от темы смерти матери, и никто не заставлял его рассказывать. Очень быстро он завоевал сердца всех жителей Кедрового Лала, а его увлечением стала я — семилетняя девчушка, готовая брать от жизни всё, что она предложит.

И когда под давлением окружающих брат с сестрой окончательно отреклись от меня, мы с Олианом уже ходили вместе на речку, лазали по деревьям и играли в догонялки. Он затмевал всё вокруг — ловкий, умный, честный. Я не замечала, что творилось в моей жизни, увлечённо носясь с Оли по лесу, учась у него охоте, стрельбе из лука и даже чтению. Он был для меня лучом, освещавшим путь во мраке целых два счастливых года.

В день его поступления в Дирк я думала, что умру.

Я плакала каждую ночь горько и безутешно. Чувствовала, как разбивается последняя грань, защищавшая меня от всеобщего презрения.

Тогда меня избили впервые.

Мама говорила, что если я не перестану плакать, меня увезут в город рабов, как сына Инессы.

У рабов нет еды. Нет печи. Нет одежды. Их клеймят, и они становятся собственностью, как скот. И если я не хочу становиться чьей-то скотиной, мне нужно много работать и не жаловаться. А лучше просто замолкнуть и радоваться, что не продали.

Тогда я разучилась плакать. И сегодняшние слёзы меня пугали.

Дом успокоился. Голоса гостей стихли, люди разъехались, и домочадцы разбрелись по спальням.

Бабка отперла дверь, пошаркала в комнатушку, улеглась, покряхтела и уснула, а я осталась сидеть у каменки, не в силах снова подняться.

Спустя очередной долгий час, послышался мерзкий протяжный скрип, и свет жировой свечи, трясущейся в чьих-то руках, расползся по комнатушке, отбрасывая жёлтые всполохи и освещая мою пустую койку.

— Я тут, папа, — подала я голос.

— Это ты, сыночек? — вдруг прохрипела бабка. Голос её был сонным, тихим и невнятным. — Хороший мальчишка этот ваш Олиан… Скоро придёт свататься, совсем скоро…

Отец не обратил на неё внимания; впрочем, он и меня не углядел. Только вот бардак, что творился вокруг, вряд ли можно было не заметить.

— Спустись вниз, — приказал он, развернулся и вышел, так и не разглядев меня в темноте.

Я встала, опираясь о стену. Левый глаз заплыл, скулы горели, бок пронзала боль. Каждое движение отдавалось в рёбра тупым, глухим эхом.

Не впервые я шагнула в темноту, зная, что спускаться по лестнице будет больно. Не впервые с трудом передвигала ноги, боясь не удержаться, сорваться и упасть. Но в этот раз в кармане сидел малыш, и я боялась его раздавить.

Когда я добралась до кухни, отец сидел за столом, угрюмо собирая себе еду из остатков праздничного ужина.

— Ты бы ещё подрыхла по пути, — бросил он раздражённо.

Я молча глядела на стол. Праздничная скатерть желтела жирными пятнами, которые теперь будет непросто вывести. Куски пирога с зайчатиной валялись на разломанной глиняной тарелке посреди стола, начинка потемнела, и липко блестел в застывшем жире лук. Варенье получилось отменное, почти кончилось, да и от колбасы, нарезанной грубыми, кривыми кусками, осталась всего-то пара колечек.

Интересно, где сидел Оли? И куда посадили Бута? Вон там, где грубо разломан хлеб и подсохли истерзанные куски, определённо сидел мой брат. А тут, судя по полной, нетронутой тарелке и пустой банке из-под варенья, устроили младшенького Инессы. Остатки его супа покрылись мутной плёнкой, да и квашеная капуста осталась нетронутой. Дети такое не едят. Вон и Луиза не стала.

Отец молча откусил кусок пирога и, немного прожевав, достал солёный огурец. Раздался смачный хруст. Он скривился, но прожевал, так и не взглянув на меня.

— Пойдёшь, откроешь лавку, — с набитым ртом велел отец. — Варн невменяем, а мне надо в Палаш. Ты там всё разложишь, а он подъедет позже.

Он завернул кусок пирога в тряпицу и завязал её концы узелком.

— Ты бы осталась с ним да помогла, — пробормотал он, не глядя в мою сторону. — Инесса сегодня долго о тебе рассуждала. Нечего, говорит, тебе дома целыми днями зад просиживать.

Он повернулся ко мне, резко дёрнулся, собираясь вскочить, но застыл в изумлении.

— Что на этот раз?

— Запачкала платье Нойты и потеряла сдачу.

Отец передёрнул плечами. Сморщил нос, подумал.

— На платье плевать. — Он бросил в рот ещё кусок, прожевал и запил. — А вот за сдачу поделом.

И он вновь отвернулся от меня, наполняя себе баклагу в дорогу.

Кивнув, я незаметно сгребла недоеденную краюху. Боль откликнулась в боку на это лёгкое, казалось бы, телодвижение. Быстро сунув кусок в карман, туда же, где сидел малыш, я постаралась разогнуться, не издавая ни звука. Я и не думала, что меня выгонят на улицу в такую рань: до третьего биения — часа два, дом не прибран, и, если бы была на то малейшая возможность, я оставила бы мышонка наверху. Но назад меня не пустят, и придётся брать его с собой на холод, ведь выпустить его здесь — всё равно что обречь на смерть.

Напоследок, когда я уже отошла, отец кинул через плечо:

— Башку чем-нибудь завяжи и возьми Нойтин плащик. Нечего раскрашенной по посёлку шляться. Стыдобина.

Глава 9 Закоулок

Двор укрывал белый мягкий снег. Там, где я варила варенье на костре, намело пышные сугробы, и в них этой ночью лежал волкодав; он поднял голову на скрип двери а, увидав меня, снова опустил. Хоб заскулил протяжно и жалко, а я прошла мимо. Ночную темень разгонял тусклый свет моей лампы: её дрожащие блики заменяли, хоть и плохо, ясный лунный свет, скрывшийся за облаками; скрип колёс постепенно стихал, и тишина брала верх.

Я была уверена, что не смогу пройти и шага с этим огнём в боку, но ошиблась — идти я могла, как и влачить дальше своё никчемное существование, пробираясь сквозь мрак по занесённой дорожке и, собственно, по самой жизни. Обессиленная, я шла всё медленнее, однако шаг за шагом наконец добралась до лавки. Кашель царапал горло, а в единственном здоровом глазу защипало; пристроив телегу у входа, я потянулась к шее за ключом, как вдруг услышала знакомый голос.

— Пойдём. Есть разговор.

От неожиданности я чуть не потянула повозку назад, но вовремя остановилась и уставилась в темноту; он вышел из тени переулка и встал на свет. Изменился. Вырос, окреп и возмужал: на широкие плечи накинут чёрный плащ, на боку полуторный меч в искусно отделанных кожаных ножнах. Олиан Вальдис. Моя единственная ниточка к этому миру, натянутая так, что кажется — вот-вот лопнет. В груди всё сжалось от обиды. Но всё же я безропотно последовала за ним, опустив голову и накинув капюшон.

— Всю ночь поил этого дурака, чтобы тебя отпустили из дому, — бросил он через плечо; голос у него был раздражённый и усталый, что было совсем на него не похоже. Мы свернули за лавку в короткий тупиковый переулок.

Я бы выдержала ещё одну порку, но только не встречу с ним; натянув капюшон ещё глубже, я отвернулась.

— Не поблагодаришь? — насмешливо спросил он. — Ни «здравствуй, Оли», ни «с приездом», ни «как хорошо, что можем поговорить как нормальные люди»?

— Здравствуй, Оли, — голос сорвался в неконтролируемый кашель, но, увидев, что друг хочет подойти, я отстранилась и вытянула руку, чтобы он не приближался. Темнота скрывала меня, но кто их знает, этих сильных магов? Может, он и сквозь плащ всё видит, и сквозь одежду.

— Я приехал за тобой, Огонёк.

Какие славные слова, и сколько в них боли. Моей боли. Ведь не за мной он приехал.

— Не нужно было, — ответила я как можно холоднее. — Нам и встречаться нельзя. Я в брачный возраст вступила, знаешь ли…

Послышался отчётливый скрип зубов. Я отошла ещё на шаг, упёрлась спиной в каменную кладку. Если совсем молчать, он уйдёт скорей? Потому что потом проблем не оберёшься. Скоро подъедет брат с похмелья, увидит, с кем я говорю, и что-нибудь мне сломает. А спьяну может и Оли…

— Нельзя, значит? — Олиан в два шага преодолел то расстояние, которое я отчаянно воздвигала между нами.

— А это можно? — Он дёрнул капюшон, и тот рывком слетел с моего лица, не встретив даже слабого сопротивления. Пальцы окоченели от холода и слабости, вот и не удержали. Не спасли.

Я не видела его лица, но слышала дыхание — тяжёлое, надрывное и злое.

— Я убью их.

Испуганно схватив его за руку, я запрокинула голову, отчего меня ослепила острая головная боль.

— Не говори так! — пискнула я. — Это только моя вина, не думай о них плохо…

— Ты издеваешься?! — проревел Оли и, взяв меня за подбородок, внимательно осмотрел моё изувеченное лицо, провёл искромсанные пряди между пальцев, открыто свирепея.

— Нойта… — Нелепо и отчаянно жестикулируя, я пыталась переубедить его, пока не поздно. — Она любит тебя… и это не она…

— Не она что?! — Олиан зарычал. — Что она с тобой не сделала?

Он был в ярости, и мне стало страшно; я отпустила его ладонь, не зная, как заставить его не вмешиваться.

— Ты сам знаешь, что я такое, — произнесла я наконец. — Дело не в них, а во мне.

— А что с тобой не так?

— Не начинай, Оли. Прошу, забудем. Как начался год? Всё сдал? Много выучил?

— Я увезу тебя.

— А я не поеду!

Он резко вдохнул, будто получил удар. А жаль — мог ведь понять, что дело вовсе не в нём.

— Твой отец говорит, что тебе сулят блестящее будущее… — Я перевела дыхание, чтобы не закашляться от боли в груди. — Я не дам тебе пустить всё прахом из-за жалости.

— Это не жалость.

— Ты женишься на Нойте, а я останусь при родителях; так всем будет лучше.

— Ты такую жену мне прочишь? — спросил он с горечью.

— Ты её не знаешь, — упиралась я. — Она только со мной строга, а тебя любит. И Варн когда-нибудь женится… будет полегче.

Я помолчала обречённо, а потом добавила:

— А я…

И захлопнула рот. На его челюсти заиграли желваки, ноздри раздулись, а глаза налились такой яростью, что я моментально попыталась отойти, увернуться хоть на шаг.

Молниеносный кулак врезался в стену рядом с моим ухом. Удар пробил бы мне голову, если бы не был направлен в стену. От каменной кладки отлетели осколки, и проступила трещинка.

— Строга, значит, — повторил он про себя.

— Ты не можешь мне помочь, Олиан, — молвила я, стараясь скрыть испуг, сковавший всё моё тело. — Моё место — либо в городе рабов, либо здесь.

— Я сказал всё, что хотел, — ответил он ледяным голосом. — После праздников мы уезжаем. Попытайся дожить.

Я схватила его за руку ещё раз, умоляя:

— Погоди, Оли… Если ты не сделаешь ей предложения…

— Тогда что?

Он резко нагнулся, навис надо мной, как разъярённый волколак.

— Они убьют тебя? — спросил он, внимательно глядя в мои глаза.

Я промолчала. Как же он вырос! Такой огромный и высокий.

— Скажи мне правду! — потребовал Олиан.

Я почти вырвалась, но он поймал меня. Тёплый, добрый лучший друг — такой сильный, а ведь общество сильнее: оно сломает его, раскрошит между пальцев, как зыбкий пепел.

— Вот тебе правда, Олиан, — сказала я и оттолкнула его руку. — Я не хочу с тобой никуда уезжать.

Его лицо потемнело; черты охладели, будто я плеснула ему в лицо холодной водой.

— Ты сам не знаешь, что говоришь. Отца бы пожалел, — добавила напоследок.

Олиан горько усмехнулся.

— Можешь собираться. А нет — поедешь как есть.

Он развернулся, гневно взмахнул плащом и ушёл, а я осталась одна в темноте с давящей паникой. Если из-за меня у отца Олиана будут проблемы… Если Олиана исключат из академии… Я этого себе никогда не прощу!

Глава 10 Пламя одуванчика

Я напряжённо размышляла над тем, как преподнести всё так, чтобы меня не отходили палкой, с сожалением понимая, что, как бы то ни было, наказание моё неотвратимо. Но ведь главное в этой истории вовсе не я, а Олиан.

Кусая сухие, потрескавшиеся губы, я внезапно с ужасом осознала, что слишком долго стою без дела, а ведь совсем скоро приедет брат!

Развернувшись, я вдруг заметила какое-то движение. Во мраке тупикового переулка сложно было понять, что именно я увидела. Глаза немного привыкли к темноте, но я всё равно не могла разобрать, что там было, за кучей мусора.

Послышалось мычание. Приглушённый, почти неразличимый женский стон.

Сделав неуверенный шаг к свету, я хотела было уйти, оставить позади непонятное место и необъяснимый звук… Но не смогла.

Я застыла и оглянулась.

Стало так страшно, что подогнулись колени, а на лбу выступила ледяная испарина.

Звук повторился, и, сделав невероятное усилие над собой, я шагнула вглубь закоулка. В висках застучало так громко, что заглушило тревожный звук.

Сначала мне показалось, что там просто гора мусора, а на ней какое-то животное. Может, кошка? Нет…

Понимание пришло столь внезапно, что я пошатнулась.

Это не кошка. Это голова.

Нет, не одна голова, естественно, это был человек. Он сидел, склонившись над чем-то, и не шевелился.

Я ступала бесшумно, хотя вряд ли он мог не заметить моего присутствия, ведь наверняка слышал наш с Оли разговор. Но он не двигался. Выжидал.

Проделав ещё один трусливый шажок, я замерла в полной тишине, стараясь как можно скорее понять, чем именно он занят. Прищурилась, едва дыша.

Под человеком что-то шевельнулось… Нога.

Что это? Что он делает?

Вдруг фигура чуть сдвинулась, и вновь послышался этот звук. Теперь я отчётливо распознала женский, удушливый стон, а во тьме разглядела небольшое бледное лицо — женское лицо — и огромную ладонь, закрывавшую одновременно рот и нос жертвы.

Душит? Душит! Он её душит!

Держит за руку, сидит верхом, коленом придавив ей вторую руку.

Был ли у меня выбор? Был. Я могла отвернуться, сбежать, прижаться спиной к кирпичной кладке лавки. Выбор, как говорит мой лучший друг, есть всегда. И я воспользовалась им, чтобы попробовать хоть что-то изменить.

И больше я ни о чём не думала.

По венам хлынуло жгучее пламя ненависти.

Со всех ног я рванула к ним с криком:

— ОТОЙДИ ОТ НЕЁ!

Прыгнув вперёд, я выставила руки перед собой, желая навалиться всем весом и сбить его с девушки. Но тут с пальцев сорвался сгусток настоящего пламени! Подобно горящей стене, огонь рванул в сторону силуэта, окрасив переулок оранжевым светом. Отдача оказалась не менее сильной — меня швырнуло назад, пока стена огня летела прямо в преступника и его жертву одновременно.

За миг до того, как он закрылся магическим щитом, он обернулся на звук моего крика. Я успела увидеть только глаза, расширенные в диком удивлении.

Слишком быстро он пришёл в себя: прыгнул на выступ в стене, пополз по ней, как ящер, вцепился в край оконной рамы, затем запрыгнул на балкон и перескочил на другую сторону.

С разинутым ртом я наблюдала за тем, как он невероятными манёврами перебирался по окнам и балконам, пока не исчез на крыше. А в голове всё не тухло воспоминание о его широко распахнутых глазах, сверкнувших в свете огня. Жёлтых, как одуванчики.

Поднявшись, я потрясённо рассматривала свои руки, потом вдруг вспомнила о девушке на земле и бросилась к ней.

Теперь, ослеплённая огненной вспышкой, я с трудом могла её разглядеть.

Что это было? Что произошло?!

Руки болели так, будто я сломала все пальцы разом. Из глаз брызнули слёзы, но я упрямо пыталась нащупать девушку в темноте.

— Ну теперь бежать и не придётся.

Я обернулась. Олиан стоял у самого входа. В свете полной луны и предрассветных сумерек он выглядел как прекрасный сон. Не понимая, что он имеет в виду, я в полном замешательстве, со сплошной кашей в голове, пыталась осознать, что только что произошло и не приснилось ли мне это.

Я что, ударила огнём? Я? Или же это был он, Олиан Вальдис?

Тем временем Олиан уверенной, твёрдой походкой подошёл и склонился над телом девушки, холодную руку которой я так и не выпустила.

Он зажёг в воздухе огонёк, и теперь мы смогли лучше рассмотреть девушку на земле.

Я с любопытством разглядывала её необычную для наших мест одежду. Всё на ней было чёрным: тонко выделанный краст, плотно облегавший тело, словно вторая кожа; приталенный боевой верх с высоким воротом, защищавшим горло; длинные рукава с ременными застёжками, под которыми, верно, скрывались клинки. Узкие штаны сидели на стройных ногах как влитые, а талию и бёдра опоясывали ремни, удерживавшие оружие и мелкое снаряжение. На бедре я заметила крепления для метательных ножей. Высокие сапоги, перчатки и тёмный плащ довершали образ — стремительный, хищный и дорогой, делавший её похожей на наёмницу или воровку, о которых так любят распевать спьяну бродячие скоморохи.

Богатая и опасная, она явно была не здешняя.

Ничего подобного я раньше не видела. Справа, на поясном ремне, я углядела бляху с изображением чудовища, которое немедленно узнала, хотя видела его лишь однажды, да и то мельком, в книге, подаренной мне Оли.

— Это химера? — Я осторожно дотронулась до холодного металла.

— Адептка. — Олиан как раз проверял у девушки пульс. На его лице промелькнул жгучий гнев. — Иди в лавку, Игния.

— Она жива? Нужно её приподнять…

Пальцы горели, как от ожога. Зато в боку перестало давить, да и больной глаз приоткрылся. Я попыталась приподнять голову девушки.

— Иди в лавку, — повторил Оли. — Прошу тебя.

Поднявшись с коленей, я постояла, неловко переминаясь с ноги на ногу и не понимая, что на него нашло.

— Да, жива, — ответил он чуть раздражённо, словно это неким образом злило его. — Иди. Займись делами, а я унесу её.

Кивнув и неуклюже отступив, я собиралась отойти, как вдруг он вскочил на ноги и развернул меня к себе. Я дёрнулась и сжалась в его руках, ожидая, кажется, удара, а потом осознала, что он просто обнял меня. Прижал к груди, сдавив так, что, если бы бок продолжал болеть, я бы упала без чувств.

Но я не упала.

Я с болью сглотнула ком в горле и прижалась к другу так же сильно.

Как же я по нему скучала…

Впервые за очень долгое время я была в безопасности.

Боги! Что со мной произошло? И со мной ли? Может, я просто уснула там, у каменки, и всего этого нет? Неужели та стена огня была моей магией? Моей или же это Олиан её наколдовал?

Это точно он. Это не могла быть я. Я пустая, никчёмная, слабая.

Как же больно! Болят и пальцы, и сердце. Как же больно осознавать, что больше никогда не увижу его.

— Я не дам тебя в обиду, слышишь? — Он прижался губами к моему лбу и отстранился. — И ты больше не сможешь мне отказать.

Боль в пальцах стала нестерпимой, и я, кривясь и кусая губы, в полуобморочном состоянии поплелась к тележке.

В кармане шевельнулось крошечное тёплое тельце. Я нащупала перепуганного до икоты мышонка и осторожно погладила.

Ему было холодно и жутко страшно.