Порог слышимости

ПОРОГ СЛЫШИМОСТИ

роман

Мы не одни. И это самое опасное, что есть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Складка

Глава первая

Шум, которого не должно быть

Под горой стояла такая тишина, что её можно было услышать.

Сабина Реис давно перестала этому удивляться, но в ночные смены тишина возвращалась к ней заново — плотная, как вода, заполнявшая все два километра камня над головой. Наверху, на склоне, в это время хлестал октябрьский дождь и гудели генераторы. Здесь, на нижнем горизонте обсерватории «Корень», не было ни дождя, ни ветра, ни даже честной темноты — только ровный технический полумрак приборного зала и низкое дыхание насосов где-то за стеной.

И детектор.

Она привыкла думать о нём не как о приборе, а как о существе. Огромный стальной резервуар, утопленный в выработанную породу, заполненный двенадцатью тысячами тонн сверхчистой среды, по стенам — кольца фотоумножителей, тысячи стеклянных глаз, обращённых внутрь, в собственную пустоту. Он висел в горе, как сердце в груди, и всю свою жизнь занимался одним: ждал.

Нейтрино почти ни с чем не взаимодействуют. Их рождают звёзды, взрывы, само Солнце; прямо сейчас сквозь ладонь Сабины, сквозь гору, сквозь всю планету насквозь проходили триллионы этих частиц — и не задевали ничего. Можно построить стену из свинца толщиной в световой год, и большинство нейтрино пройдёт её, даже не заметив. Поймать их нельзя. Можно только терпеливо сидеть в темноте и ждать тот один-единственный случай из несчётного множества, когда частица-призрак случайно зацепит атом среды и оставит крошечную вспышку света — слабее, чем свет звезды, отражённый в зрачке.

«Корень» жил этими редчайшими вспышками. Год за годом он копил их, как скупец — монеты: всплеск от далёкой сверхновой, ровный шёпот солнечного ядра, случайный мусор космических лучей. Сабина за два года аспирантуры научилась читать этот поток почти на слух. Не ушами, конечно, — глазами, по бегущим вниз колонкам, по форме гистограмм, по тому, как ложатся точки на знакомых графиках. Шум фона был для неё чем-то вроде белого ровного дождя за окном. Привычным. Бесформенным.

Поэтому, когда дождь сбился с ритма, она заметила это раньше, чем поняла.

* * *

Было около трёх часов ночи.

Она грела руки о пластиковый стакан с давно остывшим чаем и листала суточную сводку — рутина, которую полагалось сдать к утру. Глаз скользил по строчкам, мозг наполовину спал. И вдруг что-то дёрнуло её назад, как рыболовную леску.

Она пролистала обратно.

В фоновом канале — в том самом ровном дожде, который не значил ничего и никогда, — была складка. Маленькая. Всплески приходили чуть-чуть не вразнобой. Не совсем случайно. Между ними проступал намёк на счёт: длинный промежуток, короткий, короткий, длинный. И снова. И снова.

Сабина застыла со стаканом у губ.

Первой мыслью была самая скучная и самая вероятная: сбой. Аппаратура. Один из тысяч фотоумножителей сходит с ума, дребезжит, подмешивает в данные свой собственный электронный бред — такое случалось десятки раз. Она поставила стакан, придвинулась к экрану и сделала то, что сделал бы любой нормальный человек: попыталась убить эту красоту.

Она вырезала подозрительный канал. Складка осталась.

Она отфильтровала космические лучи — те, что прорываются сверху сквозь гору. Складка осталась.

Она проверила журнал: может, кто-то наверху включил насос, лифт, сварку, что угодно, дающее наводку. Журнал был пуст. В этот час над ней спали все, кроме дежурного на въезде, и тот наверняка тоже спал.

Складка осталась.

Сабина почувствовала, как по спине, между лопаток, прошёл медленный холод — не страх ещё, а его предчувствие, тонкое, как сквозняк из приоткрытой двери. Она глубоко вдохнула стерильный, чуть отдающий озоном воздух и сказала себе вслух, тихо, чтобы не разбудить тишину:

— Это шум. Это просто шум.

Она работала с шумом два года. Она знала: человеческий мозг видит лица в облаках, слышит слова в гудении вентилятора, складывает узор там, где его нет. Это называется апофения, и это первое, против чего предостерегают всякого, кто слушает Вселенную. Хочешь найти сигнал — найдёшь его в чём угодно. Поэтому существуют статистика, пороги значимости, сухие правила, которые не дают сердцу обмануть глаз.

Сабина прогнала складку через эти правила.

И правила сказали: это не похоже на случайность. Совсем не похоже.

* * *

Она просидела над данными ещё два часа, и за эти два часа складка превратилась во что-то, на что было трудно смотреть прямо.

Это была не просто периодичность. Внутри длинных и коротких промежутков пряталась структура поглубже — как будто кто-то отбивал не метроном, а фразу. Ритм, у которого было начало, середина и нечто очень похожее на повторяющийся припев. Сабина не понимала его. Но в том, как он был устроен, читалось одно качество, от которого у неё пересохло во рту: он не был ленив. Природа делает простые вещи самым дешёвым способом — пульсар мигает ровно, ядро светит однообразно. А здесь будто кто-то нарочно усложнил рисунок ровно настолько, чтобы его нельзя было спутать с дешёвой природной мигалкой. Чтобы его нельзя было не заметить.

И ещё. Она проверила направление.

«Корень» умел грубо понимать, откуда пришла частица. Сабина построила карту: куда смотрит источник складки на небе. Часами раньше она ожидала бы увидеть размытое облако — фон приходит отовсюду. Вместо облака на карте стояла точка. Узкая, упрямая.

Она оставила программу считать дальше и пошла за вторым стаканом чая, чтобы руки чем-то занять. Когда вернулась, точка всё ещё стояла на месте.

В этом и была вся жуть.

Небо вращается. За те часы, что Сабина смотрела, звёзды над горой успели сдвинуться — Земля повернулась, как поворачивается всегда. Любой настоящий источник на небе уполз бы вместе с ними. А точка не двигалась. Она держалась мёртво, привязанная не к небу, а к чему-то другому. К самой Земле. Или к чему-то, у чего нет адреса на звёздной карте вообще.

Сабина очень долго сидела и смотрела на эту неподвижную точку.

Потом она сделала то, чего делать была не должна — но в пять утра, под двумя километрами камня, в полном одиночестве правила кажутся дальше, чем обычно. Она открыла телефон. Сигнала здесь, разумеется, не было — гора глушила всё. Тогда она просто навела камеру на экран и сняла короткое видео: бегущие колонки, гистограмму, неподвижную точку на карте неба. Двадцать секунд. Зачем — она не смогла бы объяснить. Может быть, чтобы потом, наверху, доказать самой себе, что это было. Что ей не приснилось.

Она убрала телефон в карман и набрала внутренний номер.

* * *

Тимур Дарваш не спал — он давно перестал притворяться, что спит по ночам. В пятьдесят восемь лет директор обсерватории, которую двадцать лет приходилось спасать от закрытия каждой осенью, привыкает дремать вполглаза, как старый сторож. Звонок с нижнего горизонта в начале шестого утра не удивил его. Удивил голос Сабины — слишком ровный, слишком старательно спокойный.

— Тимур Аршакович. Извините за час. Мне нужно, чтобы вы спустились.

— Что у тебя? — он уже искал на ощупь свитер.

Пауза. Он услышал, как она дышит.

— Я не знаю, — сказала она наконец. И это «не знаю» из уст Сабины Реис, которая всегда знала, испугало его сильнее любого крика. — Я правда не знаю. Но это не сбой, и я три раза проверила, и оно не уходит. Спуститесь. Пожалуйста.

Он спустился.

Лифт шёл вниз долго, целую минуту, отсчитывая горизонты, и всё это время Дарваш повторял себе самую трезвую вещь, какую знал: за двадцать лет «ложных сигналов» через его руки прошло не меньше десятка, и каждый раз это оказывалось дребезжащей лампой, мышью в кабельном канале, ошибкой в коде, чьей-то усталостью под утро. Вселенная молчалива и скучна, говорил он молодым. Не влюбляйтесь в первую же красивую кривую. Красивые кривые — это почти всегда ваше собственное желание, отражённое в приборе.

Он вошёл в приборный зал, готовый сказать всё это вслух.

И не сказал.

Сабина молча уступила ему кресло. Дарваш сел, надел очки, прошёл по данным сам — медленно, недоверчиво, с двадцатилетней привычкой искать обман. Он вырезал канал. Складка осталась. Он отфильтровал лучи. Складка осталась. Он построил направление заново, своими руками, не доверяя её коду.

Точка стояла. Неподвижная. Упрямая. Не на небе.

Минут пятнадцать в зале было слышно только насосы за стеной и собственное дыхание Дарваша. Потом он снял очки, потёр переносицу и очень тихо, почти про себя, произнёс цепочку слов, в которой не было ни паники, ни радости — только сухой, страшный расчёт человека, всю жизнь готовившегося к чему-то и всё равно не готового:

— Если это аппаратура, я найду, какая. Если это лучи, я найду, откуда. Если это код — я найду строчку. — Он помолчал. — А если это ничего из перечисленного…

Он не договорил.

— Тогда что? — спросила Сабина.

Дарваш посмотрел на неподвижную точку так, будто она могла посмотреть в ответ.

— Тогда мы не имеем права быть теми, кто это объявит. — Он повернулся к ней. — Ты понимаешь, что произойдёт, если хоть слово отсюда выйдет наверх раньше, чем мы будем уверены? Не «почти уверены». Уверены до последнего знака. Ты помнишь, что было с теми, кто объявил раньше времени.

Сабина помнила. Об этом рассказывали первокурсникам как притчу — о людях, поспешивших крикнуть «мы не одни», когда у них в руках был всего лишь дребезг железа. О сломанных карьерах. Об одном имени в особенности — его произносили почти суеверно, как пример того, чем кончается влюблённость в красивую кривую.

— Нам нужен кто-то, — сказал Дарваш, и в его голосе впервые прорезалась не то усталость, не то странная решимость, — кто умеет отличать сигнал от собственного желания лучше, чем мы с тобой. Кто-то, кто уже однажды обжёгся на этом так сильно, что больше не обманется никогда. — Он усмехнулся углом рта, невесело. — Беда в том, что такой человек на свете ровно один. И он, скорее всего, повесит трубку, как только услышит мой голос.

— Кто? — спросила Сабина.

Дарваш снова надел очки и посмотрел на бегущие вниз колонки — на чужой ровный почерк в дожде, который два года был для девушки рядом просто шумом.

— Корецкая, — сказал он. — Майя Корецкая.

И наверху, в двух километрах над ними, гора стояла молча, как стояла миллионы лет, не зная и не желая знать, что у неё под сердцем кто-то наконец услышал то, что нельзя было не услышать.

Глава вторая

Та, что однажды обожглась

Майя Корецкая узнала о конце света по будильнику чайника.

Половина седьмого утра, кухня размером с лифт, окно во двор, где сосед уже выкатывал мусорный бак с тем особым грохотом, по которому она научилась определять день недели. Среда. Чайник щёлкнул, выдохнул паром в холодное стекло, и в этом паре, как всегда, не было ни звёзд, ни вспышек, ни голосов из бездны — только её собственное отражение, расплывчатое и помятое после ночи, в которую она опять читала чужие лекции вместо того, чтобы спать.

Семь лет назад у неё была лаборатория. Имя, которое произносили на конференциях. Гранты, на которые охотились другие. И один-единственный сигнал — красивый, невозможный, поющий, — который она объявила миру слишком рано и слишком громко.

Он оказался дребезгом железа. Неисправным усилителем в третьей стойке.

Мир не прощает тех, кто заставил его на мгновение поверить, что он не один, а потом отнял эту веру по собственной невнимательности. Её не судили — её просто перестали звать. Сначала на большие проекты. Потом на маленькие. Потом вообще. И теперь Майя Корецкая, когда-то слышавшая Вселенную, читала по видеосвязи курс «Основы обработки сигналов» студентам, которые гуглили её имя на третьей неделе и переставали смотреть ей в глаза.

Она налила кофе, села к ноутбуку, открыла почту. Двадцать писем, и все — про чужие дедлайны. Она уже потянулась закрыть крышку, когда зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Длинный, с кодом региона, которого она не набирала много лет.

Майя смотрела на экран и не брала трубку. У неё выработалась к незнакомым номерам та же осторожность, что у обжёгшегося ребёнка — к плите. Звонок дотлел и погас. Она с облегчением выдохнула.

Через десять секунд телефон зазвонил снова. Тот же номер.

И вот это «снова» — упрямое, не желающее сдаваться, — что-то в ней задело. Так звонят не из деканата. Так звонят, когда не могут иначе.

Она взяла трубку.

— Слушаю.

— Майя. — Голос был старый, осторожный, и она узнала его раньше, чем он назвался, и от этого узнавания у неё похолодели пальцы. — Это Тимур Дарваш. Не вешай трубку. Пожалуйста. Три секунды.

Она не повесила. Но и не сказала ничего — просто сидела, держа у уха голос человека, который семь лет назад был в той самой комиссии. Не самый жестокий из них. Но и не тот, кто её защитил.

— У меня к тебе работа, — сказал Дарваш. — Не лекции. Настоящая. Та, для которой, кроме тебя, нет никого.

Майя засмеялась — коротко, без веселья.

— Тимур Аршакович. Вы хоть понимаете, как это звучит? Вы. Мне. «Настоящая работа».

— Понимаю, — сказал он. — Поэтому и звоню дважды.

— У вас красивая кривая, — сказала она устало. Она знала этот разговор наизусть, она вела его сама с собой тысячу раз. — Кто-то увидел в шуме лицо Бога, и вам нужен человек, который придёт и скажет, что это неисправный усилитель в третьей стойке. Чтобы потом, если что, виновата была я, а не обсерватория. Я уже была этим человеком, Тимур. Один раз с обеих сторон. Спасибо, не надо.

В трубке стало тихо. Так тихо, что она услышала за его спиной знакомый звук — низкий, ровный, дышащий. Насосы. Большой детектор. Звук, по которому когда-то болело всё её тело.

— Майя, — сказал Дарваш очень тихо. — Источник неподвижен относительно неба.

Кофе остывал. За окном сосед добил свой бак и ушёл. А Майя Корецкая сидела с телефоном у уха и чувствовала, как из-под семи лет пепла поднимается то, что она считала сожжённым дотла, — не надежда даже, нет. Что-то злее и честнее надежды. Профессиональная, неубиваемая, проклятая невозможность не думать о задаче, которую тебе только что показали.

Неподвижен относительно неба. Это не усилитель. Усилитель не знает, где небо.

— Что вы уже исключили, — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

И по тому, как Дарваш с облегчением выдохнул в трубку, она поняла, что уже проиграла.

* * *

Дорога к «Корню» заняла два дня и тридцать лет назад.

Поезд, потом машина, потом серпантин в гору, мимо облетающих лесов, под небом, которое здесь, вдали от городов, было таким огромным и таким набитым звёздами, что хотелось пригнуться. Майя ехала и ловила себя на том, что смотрит вверх — впервые за годы не с тоской, а с тем старым, опасным узнаванием. Как смотрят в лицо человеку, с которым когда-то жили.

Обсерватория встретила её бетоном, шлагбаумом и запахом мокрого камня. Дарваш ждал у въезда — постаревший, в том же нелепом свитере, что и десять лет назад. Они не обнялись. Просто кивнули друг другу, как кивают люди, между которыми слишком много несказанного, чтобы начинать.

— Спасибо, что приехала, — сказал он.

— Я ещё не сказала «да», — ответила Майя. — Я сказала «покажите».

Он повёл её внутрь, к лифту, вниз. Горизонты отщёлкивались один за другим, давление в ушах росло, и с каждым метром город, лекции, остывший кофе и семь лет позора оставались всё дальше наверху. К тому моменту, когда двери открылись на нижнем горизонте, Майя снова была собой — той, прежней, которую она так старательно хоронила.

А потом она вошла в приборный зал и увидела, что у пульта, спиной к ней, склонившись над колонками, сидит человек.

Она узнала эту спину раньше, чем он обернулся.

Семь лет — а тело помнит быстрее головы. У Майи перехватило дыхание ещё до того, как мозг успел подобрать имя.

Он обернулся.

— Здравствуй, Майя, — сказал Глеб Ансо.

* * *

Когда-то они слышали один и тот же мир — и слышали его по-разному, и в этом была вся их жизнь.

Глеб пришёл в науку из музыки. Он бросил консерваторию на последнем курсе, потому что однажды увидел спектрограмму записи органа и понял, что цифры и звук — одно и то же, просто записанное разными алфавитами, и что слышать он умеет лучше, чем играть. Он читал данные как партитуру. Там, где Майя видела статистику, он слышал мелодию, и чаще всего — она не хотела себе в этом признаваться даже сейчас — он оказывался прав.

Кроме одного раза. Того самого.

Семь лет назад, когда у неё в руках был поющий невозможный сигнал, Глеб был единственным, кто сказал ей: «Подожди. Проверь третью стойку». Единственным, кто не радовался вместе со всеми, а тихо тянул её за рукав назад, к осторожности. И единственным, на кого она тогда накричала — потому что он был ближе всех, потому что на близких всегда срывают то, что страшно сказать себе. Она объявила сигнал через его голову. Он оказался прав про стойку. А когда всё рухнуло и от неё начали отворачиваться один за другим, Глеб пришёл к ней — в ту самую квартиру с кухней размером с лифт — и стоял в дверях, и хотел войти, и она не дала. Захлопнула. Потому что вынести его правоту было невозможно. Потому что легче ненавидеть того, кто предупреждал, чем себя, кто не послушал.

Больше они не виделись.

И вот теперь он сидел в двух метрах от неё, под горой, у самого большого сигнала в истории человечества, и смотрел на неё своими спокойными внимательными глазами так, будто эти семь лет были вчерашним вечером.

— Дарваш мог бы предупредить, — сказала Майя. Голос вышел ровнее, чем она боялась.

— Я просил не предупреждать, — сказал Глеб. — Ты бы не приехала.

Это была чистая правда, и оба это знали, и от этого в зале стало ещё на градус холоднее.

— Я здесь не из-за тебя, — сказала она.

— Я знаю, — мягко ответил он. — Ты здесь из-за него. — Он повёл подбородком в сторону экрана, где бежали вниз чужие колонки. — Иди. Посмотри. Я ждал тебя, чтобы ты посмотрела первой.

И вот это «первой» — щедрое, без капли мести за ту захлопнутую дверь, — было хуже любого упрёка. Майя сглотнула, обошла его, не глядя, и села к пульту.

Колонки бежали вниз. Складка была там — упрямая, ритмичная, живая.

Майя забыла про Глеба. Забыла про Дарваша, неловко замершего у входа. Забыла про семь лет, про лекции, про остывший кофе, про всё на свете. Её пальцы сами легли на клавиатуру, и она начала делать то, что умела лучше всех живущих, — пытаться убить эту красоту всеми способами, какие знала.

Через сорок минут она откинулась на спинку кресла. Лицо у неё было белое.

— Это не аппаратура, — сказала она.

— Нет, — сказал Глеб.

— И это не природа.

— Нет.

Майя смотрела на неподвижную точку на карте неба — на адрес, которого нет ни у одной звезды. Где-то очень далеко наверху, в двух километрах камня, садилось солнце, которого никто из них не видел. А здесь, в тишине и ровном дыхании насосов, на экране всё повторял и повторял свою фразу чей-то давно погасший голос — терпеливо, как зовут того, кто наконец-то решился подойти.

— Хорошо, — тихо сказала Майя Корецкая, и в этом слове было больше страха, чем согласия. — Хорошо. Тогда давайте слушать.

Глава третья

Лестница вниз

Первое, что говорит тебе всякий чужой язык, — это «вот как меня читать».

Майя поняла это на третью ночь, и поняла не умом, а где-то под рёбрами, тем местом, которым человек узнаёт правду раньше, чем успевает в неё не поверить.

Они работали почти без сна — она, Глеб и Сабина, втроём, в стеклянной аппаратной над приборным залом, обложившись экранами, как костром. Дарваш приносил еду, которую никто не ел, и уходил наверх отбиваться от вопросов, которых становилось всё больше. А внизу, в темноте резервуара, чужой голос всё повторял свою фразу — терпеливо, бесконечно, как будто у него было всё время Вселенной. Что, если вдуматься, так и было.

И фраза начала поддаваться.

Сначала — самый верхний слой. Глеб первым услышал в нём счёт: не слова, не картинки, а числа. Простые числа — два, три, пять, семь, — те, что не делятся ни на что, кроме себя и единицы, те, что одинаковы на любой планете любой галактики, потому что их придумала не культура, а сама арифметика. Универсальное «здравствуйте». Способ сказать «я разумен» так, чтобы понял любой, кто умеет считать.

— Он начинает с того, что доказывает, что он не природа, — сказал Глеб тихо, и в голосе его не было торжества, только что-то похожее на нежность. — Природа не считает простыми числами, Майя. Так умеет только тот, кто хочет, чтобы его не спутали с грозой.

Под слоем чисел был слой правил. Сигнал, как хороший учитель, не вываливал смысл сразу — он сначала объяснял алфавит, на котором будет говорить. Короткий урок: вот символ, вот его значение, вот как из символов складывать большее. Самораспаковывающийся язык, построенный так, чтобы любой достаточно умный слушатель собрал ключ сам, из ничего, из одних только чисел и логики.

— Это гениально, — прошептала Сабина на четвёртую ночь, глядя, как на экране разворачивается грамматика, которой никто на Земле не сочинял. — Это самая гениальная вещь, которую я видела в жизни. И её написал кто-то, кого, наверное, уже миллион лет нет.

Майя не ответила. Майя смотрела глубже — туда, куда вёл следующий слой. И ей становилось всё холоднее.

* * *

Под грамматикой была дверь.

Иначе Майя это назвать не могла. Расшифровка дошла до места, где язык, так щедро учивший их самому себе, вдруг останавливался — и ждал. Дальше шёл огромный блок, плотный, явно осмысленный, явно главный, — но запертый. И сигнал прямо, своими же только что выученными правилами, объяснял, как его открыть.

Он хотел ответа.

Не просто пассивного приёма. Структура требовала завершить рукопожатие: принять короткую последовательность, провести над ней простое, однозначное преобразование — такое, что выполнить его мог только тот, кто действительно понял язык, — и отправить результат обратно, в ту же точку неба, что не двигалась.

Только тогда дверь открывалась. Только тогда главный блок разворачивался во всю свою длину.

— Это замок, — сказала Майя вслух, чтобы услышать это снаружи себя. — Он не отдаст содержимое тому, кто просто подслушивает. Он отдаст его только тому, кто ответит. Кто докажет, что понял. Кто… поздоровается в ответ.

В аппаратной стало очень тихо. Даже насосы внизу будто притихли.

— Значит, отвечаем, — сказала Сабина просто, с прямотой двадцати четырёх лет, для которых всякая запертая дверь — это приглашение постучать.

— Нет, — сказали Майя и Глеб одновременно.

Они переглянулись — впервые за эти дни прямо, в глаза. И Майя увидела, что он думает о том же, о чём она, и что ему так же страшно.

— Мы не знаем, что значит ответить, — медленно проговорил Глеб. — Мы не знаем, кому. Мы не знаем, что произойдёт в той точке, когда наш сигнал туда дойдёт. И главное. — Он посмотрел на запертый блок, на эту чужую плотную тьму за дверью. — Мы не знаем, не записано ли вот прямо там, за порогом, почему отвечать было нельзя.

* * *

Эльза Варга приехала на седьмой день, и приехала так, как приезжает погода.

Майя услышала её раньше, чем увидела, — по тому, как наверху, на горизонтах, изменился ритм шагов и голосов, как засуетились люди, обычно несуетливые. А потом двери лифта открылись, и в стеклянную аппаратную вошла женщина лет сорока пяти, в безупречном пальто, не тронутом ни горной сыростью, ни усталостью, ни сомнением, — и улыбнулась всем сразу так тепло, что на мгновение захотелось ей поверить.

— Не вставайте, прошу вас, — сказала она, хотя никто и не думал вставать. — Эльза Варга. «Аркада». Я та скучная женщина, благодаря деньгам которой вы все ещё дышите этим прекрасным подземным воздухом.

«Аркада» финансировала половину обсерватории — Майя знала это из старых времён. Частный консорциум, спутники, связь, дальний космос; из тех, что давно делают то, что раньше умели только государства, и делают быстрее. Дарваш вошёл следом за Варгой, и по его лицу — по тому, как оно было одновременно почтительным и загнанным, — Майя поняла, что утечки наверх уже не остановить. Что кто-то проговорился, или цифры в отчётах оказались слишком красноречивы, или просто такие вещи нельзя удержать в горе дольше недели.

— Я не буду делать вид, что понимаю вашу физику, — сказала Варга, обводя взглядом экраны, запертый блок, неподвижную точку на карте неба. — Но я очень хорошо понимаю одну простую вещь. — Она повернулась к ним, и теплота в её глазах никуда не делась, только за ней проступило что-то твёрдое, как порода за бетоном. — То, что у вас здесь, — это не ваше. И не Тимура Аршаковича. Это первое в истории доказательство, что мы не одни. Оно принадлежит всем. А значит, его нельзя оставлять впятером в подвале, на честном слове и одном кофейнике.